«Десертная лавка»

      Хрупкость мгновения тишины рябит крупицами пыли в лучах солнечных, пока под шатром завесы полупрозрачной ткани два силуэта прожигают очертания друг друга. На губах горьковатый привкус пепла дежавю с ощущением хода времени по орбите порочного круга.       Трещит искрами молчание. Он не говорит ни слова, но его взгляд так отчаянно шепчет о мутном в сознании многом. Безмолвное отчаяние. Свет из окна преломляется на его коже, делая его столь прекрасным созданием, словно с любовью сотворенным самим Господом.       Не знаешь его имени. Только фантомы тепла его тела в сознании. Только запах солнца, кожи и золота пыли. Только голос, который, как кажется, ты когда-то уже слышала ранее.       Феликс.       Ты не знаешь, откуда в чертогах памяти его имя — но оно отчего-то откликается внутри по-родному. Так естественно отзывается, как если бы нитями залатали твоё израненное сердце, вышив узором его под ребром.       Ты не помнишь его. Но уже знаешь, как он улыбается: медленно, мягко, будто расцветает свет изнутри. Знаешь, какие горячие у него пальцы — шероховатые на подушечках, но нежные — как хлопковое бельё, высушенное жарким солнцем.       Ты знаешь, где на румяной щеке у него спряталась веснушка, которая похожа на полузабытую звезду. Знаешь, как разгорается в нём свет — с хрупкого плеча, выше по линии подбородка, до изгиба пухлых губ, на которых ластится рванное на лоскуты дыхание.       Видишь, как на свету его длинные ресницы отбрасывают едва заметные тени на щеках. Как сквозь ткань свет ложится на его локоны мёдом, выгорающим в янтарь. И туманные воспоминания кажутся в настоящем столь далёкими, что словно стоит едва коснуться его и по материи реальности пойдёт рябь.       Он не спрашивает, можно ли. Просто касается — и всё внутри трепещет от правильности. От нежности. От воспоминаний, что только что были снами, но стали сейчас явью.       Вы не знакомы. Но были в забытом. Когда-то вы уже сидели так — под тканями, в мягком золоте света, в этих просветах между снами. Когда-то ты уже смотрела на него — долго, тихо, будто пыталась выучить его заново.       И он так знакомо в улыбке расплывается. — Мы… встречались? — спрашивает он, ища ответа угольными глазами.       Ты киваешь. Неуверенно. Но где-то далеко в тебе — да. Твёрдое, обжигающее. Да, он прежде был. И сейчас он здесь.       Феликс берёт твою ладонь — и ты будто возвращаешься. К себе. К нему. К каждой встрече, что случалась в выжженном и оседала пеплом на губах по утру.       Дежавю. В слепые пятна его голос обратится, что звучит сейчас вблизи. Как и его свет, что душу с бережностью греет. Как и то, как в этом хрупком мгновении вы вдвоём были.       Но сердце запомнит. Каждую веснушку. Каждую дрожь. Каждый вдох, в котором было его имя. Даже если губы не смогут его вспомнить, вымолвить, даже если память вновь оставит на его месте пустоту — сердце найдёт среди запутанных петель дорогу сквозь сон.       В колыбели солнечного забвения воспоминания тлеют до пепла дежавю. Слепые пятна — памяти затмение. Но это неважно, ведь Феликс стирает слёзы своей тёплой рукою. Снова и вновь.