Образ плотно засел

— "Пума! Олимпийка! Тата, тата, тапки венс. Меня колбасит, меня колбасит, меня колбасит Евродэнс! Пу-ма, олимпийка…" Макс танцует в кабинете, доставая всех, кто заходит и всех, кто выходит — в общем, обычный вторник. В офисе скучно, заняться нечем, и он бесится от собственной дури, доебываясь до людей почем зря. — Пума! Олимпийка! — орет он на ухо Гаусу, который только раздраженно отмахивается, протискиваясь мимо. — Бешеный, — бормочет он, забираясь с ногами на диван, и утыкается в ноутбук. Сегодня будет летучка по поводу новых пилотов — с алмазами, Светой и Стасом, но половина опаздывают, поэтому Заяц бесится, не зная, чем занять время. — Привет, — в комнату заходит Шаст, — ты че? — Ниче! — громко отзывается Макс и танцует теперь вокруг него. Шаст — единственный чувак в офисе, который способен поддержать его разъебы, и сегодняшний день не исключение. Нелепо приседая, он подстраивается под несуществующий ритм, и они пляшут вдвоем. — Хосспадя… — вздыхает Гаус. Еще через минуту в кабинет залетает Стас. — Летучку проведем здесь, — он оставляет ноут с ежедневником на столике, жестом просит двинуть его на центр комнаты, — я ща приду. И убегает куда-то собирать остальных. Макс тут же подлетает к столу, чтобы потрогать стасовские вещи. — О боже, мой охуенный макбук, — с придыханием говорит он, поглаживая краешек, — о, святая святых — мой ебейший кожаный ежедневник, а, о, а, о! Он изображает, как Стас капает на столик слюной, как чуть ли не трахает бедный ноут с ежедневником и громко стонет. Гаус только фыркает, отодвигаясь подальше от этого перфоманса. — Мда, — доносится равнодушный баритон со стороны двери. В комнату вальяжно заходит Арсений. В тапочках на босу ногу, как всегда, и с чашечкой кофе в руке. Никогда не пьет из стаканчиков, графская жопа. Впрочем, ему идет. Как и тапочки. Как и вообще все. Макс немного завидует. А еще при Арсении не очень получается шутить — один его саркастичный хмык разрушает все ядро максовского юмора, построенного на абсурде и гротеске — это даже немного бесит. — Привет, — буркает Макс, плюхаясь на диван. Дурачиться больше не тянет. Гаус смотрит на него, подняв бровь — теперь он выглядит как Арсений на минималках. Чертов жук! Насмотрелся на алмазов, и теперь, похоже, перенимает их черты с каждым годом все больше. Сама графская жопа его ответом не удостаивает, молча кивая в знак приветствия и протягивая мимоходом руку только Гаусу. “А мне не пожал”, — обиженно думает Макс. В тот день Гаус, кажется, впервые задает этот странный вопрос. — А что у тебя с Арсением? *** Второй раз он спрашивает то же самое во время съемок ГВ, хотя не происходит ничего особенного. Они просто раскладывают на столе карточки, сосредоточено и не спеша. У них же тут серьезный продакшн, да? Арсений ходит мимо камер, разминает плечи и щелкает пальцами, настраиваясь на съемочный день. Потому что он — тоже очень серьезная графская жопа. — Что-то случилось, — констатирует Гаус одному ему известный факт, наблюдая за нервничающим Максом. — Да все норм, че ты доелся до меня опять. Он огрызается не очень злобно, хотя внутри, честно говоря, раздражен почти по-настоящему — карточки никак не ложатся правильной небрежностью на стол, стулья не двигаются как нужно. Арсений просто бродит в полумраке в другом конце студии, осторожно огибая провода и стойки, и Максу хочется сейчас быть от него как можно дальше, но совершенно не понятно, почему. Поэтому он занимается какой-то ерундой, двигая сто миллионов раз позовский стул по миллиметру вперед и назад, и отмахивается от Гауса, пытающегося всучить ему красные карточки. — Макс, — вдруг говорит Арсений, — можешь мне пару дополнительных оставить? Он бросает взгляд на красные карточки в руках Гауса. Наверное, гость будет сложный, и понадобится что-нибудь переснимать, Арсений прав. Нужно позаботиться о запасных карточках. Выхватив пачку у снова скептически поднявшего бровь Гауса, он отсчитывает очень внимательно и раскладывает по стульям восемь для Димы, восемь для Антона, восемь для Сережи и одиннадцать для Арсения. Не ясно, зачем так много, и почему тогда не двенадцать, но Максу почему-то хочется, чтобы Арсений оценил его ебанутость. А еще одиннадцать — само по себе красивое число, а красивое должно быть рядом с красивым. Замотав головой, как мокрый пёс, Макс выбрасывает эти тупые мысли из головы. — То убери свои тупые картонки, то дай я сам все разложу, — ворчит Гаус, заканчивая приготовления, — переобуваешься в воздухе, как Питер Пэн. Макс в ответ только хмыкает. Они тренируют тематические пикировки уже пару недель, и это ни что иное, как заход на новую отработку, и Максу бы ответить что-то в духе “нечего трясти на меня пыльцой, феечка”, но он почему-то совсем не хочет сейчас ругаться. Это же работа, работа важнее. Гаус задерживает на нем длинный подозрительный взгляд. *** В третий раз это происходит, когда они с Шастом зависают в переговорке, чтобы обсудить новый трек. Макс читает черновик припева с телефона, блуждая по комнате туда-сюда и краем глаза с удовольствием наблюдая, как тот качает головой в такт. Это удивительная синергия — когда вы оба чувствуете музыку одинаково, и в такие моменты сумасшедшая сама по себе максовская кукуха улетает в совсем далекие дали. Так кайфово, что ее категорически не хочется возвращать. — В переулке по рации тихо делим три бошки… — зачитывает он, размахивая руками, когда дверь щелкает замком. Ну кто бы еще это мог быть?! Графская жопа медленно вползает в переговорку с чаем в руках. И где он только берет эти бесконечные чашки? Пижон. — Не помешаю? — буднично шелестит Арсений. День был долгим, хоть они ничего и не снимали, но обсуждение нового сезона под руководством Стаса никогда не проходит легко, и Арсений, как и все они, заметно устал. — Заходи, — дружелюбно хлопает по дивану Шаст, никогда не избегающий его компании. Такие они конечно друзяшки в десны, Максу даже иногда тошно. Или завидно — у него таких закадычных друзей нет. Или — не друзей, но парни так глаза закатывают с этой темы, что никто в офисе и близко о таком не шутит. Арсений падает в угол дивана, сбрасывая на ходу тапки, и забирается с ногами, удобно откидываясь на подлокотник. У него всегда получается даже в расслабленном состоянии выглядеть круто. Стильно, сильно и круто. — Давай дальше? — Шаст снова настраивается на работу, быстро набрасывая в заметки одному ему понятные образы. Как он из них делает потом музыку — загадка, но получается всегда очень хорошо. Макса дико прет обычно от ощущения, что его текст рождает в чужой голове ассоциации и идеи буквально в режиме реального времени. Обычно — да, но сейчас… — Знаешь, — Макс косится на молчаливо уткнувшегося в телефон Арсения, — давай, может, в другой раз? — Почему, — Антон удивленно поднимает брови, переводя взгляд вбок, — Арс, а ты можешь? Он делает какое-то особенное лицо — эти двое никогда почти не общаются длинными фразами — и Арсений смотрит на него внимательно пару секунд, будто бы и правда телепатически впитывает его мысли. А потом переводит вопросительный взгляд на Макса, мол, мне уйти? Дыхание перехватывает. Как будто бы Макс сейчас не в переговорке в офисе, а на ринге, зазевавшийся, снова пропускает удар. Хотя Арсений не бьет вовсе, а просто смотрит, ожидая, попросят ли его уйти. Он вежливый и тактичный, и уважительно относится к творчеству, так что оставить наедине двух сочинителей не составит ему труда. Благородная графская жопа. — Нет, не нужно, — говорит Макс, скукожившись почему-то внутри, — я устал, Шаст, давай в другой раз. По дороге домой он крутит в голове слова Гауса, понимая, что тот был прав — с ним что-то происходит, и Арсений в этом замешан. *** “Дни идут, и ничего не меняется”, — рассуждает Макс, трогая пальцами струны. На гитаре он не играет, и привычки предаваться сложным раздумьям у него тоже никогда не было, но он сидит в этом кабинете с пурпурными стенами, бренчит что-то мимо нот, терзая Сережин инструмент и не может понять, что за хуйня происходит. Арсений на него влияет как-то особенно, и раньше такого не было, но в чем дело — Макс не знает. Он бы спросил у того же Гауса, например, или у Гороха, потому что тот вообще умный и в отношениях этих ваших шарит отлично. Но что спросить? “Эй, парни, Арсений мешает мне дышать”, — подбирает он единственно подходящую фразу. — Вот ты где, — в дверь очень кстати заглядывает умный Горох, — ехать пора. “Моей крыше”, — заканчивает за него Макс. Сегодня они делают новый пул Отыдо, и предсъемочное волнение погружает его в знакомый режим существования — “пуму и олимпийку”, и он носится по студии, как дитё. Графская жопа приезжает с точностью минута в минуту, и Макс, знавший прекрасно о том, кто сегодня в гостях, оказывается к этому совершенно не готов. Арсений выглядит, как гардемарин, и Макс с издевкой говорит ему об этом, но вместо стёба выходит какой-то кривой комплимент, который тот принимает, не моргнув даже. “Таких как я, он жрёт на завтрак”, — печально думает Макс. Игра и правда нифига не идет, Максовы шутки через одну летят в молоко и киснут как кефир где-то в пыльных углах павильона. Сейчас как никогда становится понятным выражение “вместе мы сила”, потому что без Минских пришла бы Максу пизда. И остались бы от зайца — ушки да лапки. — Вам бы, наверное, сразу гостю говорить, что ваши ошибки отнимают у вас баллы, — советует Арсений после игры, как обычно, деликатно и мягко. Как старший товарищ, как наставник, помогает и находит точки для роста, хвалит даже. И старый-добрый Макс к таким вещам всегда прислушивался, хотя, конечно, немного язвил. Но тот притихший зайчишка, в которого превратился вдруг грозный Заяц с черным поясом по кикбоксингу — язвить не может. Он вообще ничего не может, залипает только на ворот жуткой этой гардемариновой рубашки. Стильный мужик эта графская жопа, ну серьезно. Что ни наденет. Что ни скажет. — Макс, — переключается он вдруг, и открытая шея двигается тихонько, создавая эти слова. Почти так же волшебно, как Шаст создает музыку. — Мм? — не поднимая взгляда, отвечает тот. — Тебе бы побольше вопросов тоже, включаться… — Хорошо, — просто вылетает из Макса. — И это крутая идея с тем, что ты передергиваешь Гороха, — продолжает Арсений, — тебе бы… — Хорошо. — … сыграть на этом, поспорить… — Хорошо. Гаус смотрит на него непонимающе. Арсений тоже смотрит на него непонимающе, да и сам Макс с себя охуеваеет, но не встречает никакого внутреннего сопротивления этому процессу. Арсений сказал — он сделает. Вот как-то так, и точка. И думать тут нечего. *** Дурацкая белая рубашка преследует Макса, сука, везде. Следующие съемки рекламы проходят под девизом “крыша, не улетай”, потому что Арсений опять похож на графа с этим блядским вырезом, цепочками на сильной шее и широкими жестами рук. Макс знает про шею — Арсений тоже занимается единоборствами, и серьезно вполне, поэтому шея у него такая. Плотная, сильная, подвижная. Охуенно щас вздымающаяся от дыхания, будто бы он реально отмахал рыцарский турнир. — Макс, ты оглох, что ли? — Гаус рассерженно тыкает его в бок. — Чего надо? Грубость здесь лишняя, но факт залипания на графскую жопу нужно срочно скрыть. Вообще-то, на жопу конкретно Макс ни разу не посмотрел. Хотя, может, стоило? Он мотает головой снова, как собака. Очень глупая собака. — Ты че, — Гаус заглядывает ему в глаза, — случилось чего? — Не, — отмахивается Макс, — просто не в духе. — Ну-ну. Через целый перерыв между дублями Макс успевает что-то сделать мелкое по работе и садится в углу на стул рядом с ненужными вещами, сам тоже ощущая эту ужасную бесполезность. А Арсений красивый. Машет шпагой, вертится, взмахивает крыльями своими белыми, но не как танцор, а как настоящий фехтовальщик. Ласковая смерть, манящая острота. Страшный человек, конечно, этот Арсений. Макс, прилипший к стулу, вдруг понимает, что пошел бы за ним на гвардейцев кардинала. И на разбойников тоже, и вообще бы в самое пекло пошел. За таким, как Арсений, не страшно идти. Он сильный, он знает и понимает, как надо. Он приведет тебя и к победе, и к цели, и куда угодно. Кажется, у Макса был такой тренер однажды, хотелось слушаться. Хотелось идти. Рядом так же бесшумно присаживается Шаст, разгребая от ненужных вещей соседний стул. У него вроде должен был быть созвон сейчас, но какого-то фига тот тоже приперся в студию. Хотя, рассмотрев в его глазах восхищение, не трудно догадаться, что удовольствие созерцать Арсения свойственно и ему тоже. Макс кивает на какой-то дежурный вопрос, снова влипая в живую картину под светом приборов. Господь, какая же красота! У графской жопы, скорее всего, есть цыганские корни, раз Макс с Шастом вдвоем попали под это очарование. И гипноз. Шаст вообще слюной капает, и Макс, раньше с удовольствием проезжавшийся панчами по их тесному контакту, несмотря на негласный запрет, больше не хочет шутить про шерочку с машерочкой. Если у Шаста такое же помутнение кукухи, что и у него самого, то хреново конечно ему живется. Арсений двигается в танце, летает птицей, и Максу кажется, что уже невозможно сделать красивее, но тут вдруг эта графская жопа забирает волосы назад легким движением одной руки. Он похож на принца, а Макс становится снова нелепым зайчишкой-трусишкой, потому что у него зашкаливает внутри какая-то неведомая пока шкала. Нахрена Арсению шпага, если он может убивать одним взглядом? Одним жестом. Шаст несет ему полотенце и забирает шпагу, дежурно помогая с реквизитом, как всегда — они все помогают друг другу, но Максу вдруг становится завидно, что тот имеет доступ к телу, а Макс — нет. Причем доступ у него какой-то эксклюзивный, судя по тому, как Арсений реагирует на обыкновенную заботу. Эти двое, похоже, и в жизни реально хороший дуэт. Может быть, именно графская жопа стала причиной такого успеха Шаста? Вся четверка, конечно, молодцы, но этот пашет больше остальных, а Арсений все время ему что-то советует. Если у него над Шастом шефство, Максу тогда тоже такое надо. *** — Зачем тебе со мной ехать? — Арсений искренне удивляется предложению. “Хер ли ты переспрашиваешь, — нервно думает Макс, — я и так полчаса собирался с силами, чтобы докопаться. Жопа графская!” — Мне нужен опыт, — говорит он вслух, замечая за собой, что поднимать глаза сейчас очень не хочется, — Стас одобрил. Мне не хватает навыков, а тут я на тебя посмотрю… — Вообще помощь не помешает, конечно, — Арсений смеряет его взглядом сверху вниз. Макс не столько видит, сколько ощущает его на себе — оценивающий, щупкий, будто бы Макс не на съемках помогать вызвался, а в разведку идти, как минимум. Хотя съемки с Арсением, если это не импрокомовский проект, реально нагружены так, будто это какое-то спецзадание. — Давай, не тормози! — ворчит на него Тони, еще один загадочный арсеньевский друг. По именам он их выбирает, что ли? Они с Максом тусуются за кулисами, помогая не только самому ведущему, но и детям тоже, так что к концу первого мотора Максу кажется, что, во-первых, они с Тони уже могут детей не только собрать-разобрать, но и воспитать, а еще что “Чудо” — это пиздец. Где-то к середине смены на детей перебрасывают еще с десяток взрослых, неизвестно откуда взятых, и Макс приползает в гримерку ведущего с чувством, будто бы разгрузил не то что вагоны, а целый состав. — На водички, — Тони предлагает минералку, дружелюбно улыбаясь, — у вас реально всегда такая херня на съемках? — Чаще всего проблемы создаю я, — озадаченно отвечает Макс. Арсению, кажется, все нипочём, хотя это только видимость — на перерывы тот приходит, пряча усталость за равнодушием. Макс дергается на диванчике, раздумывая, что нужно сделать. Что Арсению сейчас нужнее — кофе, вода или смешные салфетки с арбузным запахом, которыми он протирает руки. Говорит, что ощущение прохлады помогает взбодриться — тогда в кадре будет энергия. Макс думает, что дело не в салфетках — Арсений просто киборг. Потому что быть настолько невозмутимым, настолько в себе уверенным и надежным, не имея нечеловеческой природы, никак не получится. Арсений хмурится в пустой кофейный стаканчик, и Макс срывается с места, выхватывая его тут же из его рук. — Две секунды! — заявляет он и мчится к автомату быстрым шагом, прокручивая в голове в такт “Пуму-олимпийку”. — Спасибо, — удивленно тянет Арсений, когда стаканчик появляется у него в руках спустя едва ли полминуты. — Еще есть мускатный орех и корица, — тараторит Макс, вытаскивая специи из рюкзака, — ты вроде любишь, — он косится на изогнутую бровь, — ну, Шаст сказал. — Люблю, — соглашается тот, как-то странно на него посматривая, — спасибо. Плюхнувшись обратно на диванчик в гримерке, Макс сияет, как начищенный чайник, ужасно довольный собой. Черт его знает, что это за фигня, но помогать Арсению — очень кайфово. К середине смены он радостно берет на себя вообще все нехитрые обязанности личного ассистента, хотя такая тяга к чужой жизни никогда за ним замечена не была. “Ну это же Арсений, — думает он, сам себя не узнавая, — это же важно”. На последний мотор они с Тони притаскиваются в ПТС-ку, пока есть немного времени, чтобы просто поглазеть, и у Макса от этой картины отваливается всё вообще. Арсений — настоящий профи, конечно, но тут он просто красивый, с этим лисенком в кармашке, с этими очками. С прической, которую приходится все время поправлять, забирая волосы за уши. Этот жест Макс уже видел. Он сто миллионов раз, наверное, видел такое — мало ли сколько людей носят достаточно длинные волосы. Только вот Арсений такой — один. Мальчик на сцене поет детскую песенку совсем не детским уже, хорошо поставленным голосом, и Макс завидует, что совсем не умеет петь. А он бы спел. Даже на этот дебильный стульчик бы встал, честно говоря. Уже дома он снова вспоминает слова Гауса о том, что с ним что-то не так. А еще чью-то шутку или цитату, принесенную из какого-то Твиттера, что “все мы — натуралы до первого Арсения”. И резко перестает быть так весело и беззаботно. Он что, теперь гей? Не зная, как реагировать, Макс смотрит ошалело в зеркало, пока чистит зубы, и здорово перебарщивает, ощущая привкус крови на языке. Будучи человеком, который сразу срывает пластырь, не ожидая ни от кого помощи, он бесхитростно гуглит порно с мужиками и честно пытается подрочить, только ничего путного не выходит. Постоянно отвлекаясь на мысли о том, как тому лысому удалось так хорошо проработать широчайшие (это что, гребной тренажер?) и сколько часов второй, волосатый, делал здоровенную татуировку-рукав (нихера себе, как сохранились цвета), он честно мучает себя минут двадцать и сдается. “Мужики меня не заводят, — констатирует он факт, — может быть, я гей только ради графской жопы?” Именно жопу Макс и пытается представить, продолжая терзать несчастный мягкий член. Наверное, она круглая и очень упругая, потому что Арсений тренируется, как черт, обманывая всех про получасовые пробежки. Макс знает, как много тот пашет, они иногда даже в ближайшем к офису зале пересекаются, причем в ядрёные пять утра, и всегда ровно между пулами Громкого Вопроса. Должно быть, Арсений копит спортивную злость для правильной эмоции в кадре. Так что жопа у него должна быть прямо красивая. И бедра тоже, Макс видел, они накаченные и сильные. Наверное, у него получаются идеальные хай-кики, почему они еще ни разу не спарринговались вместе? — М-да, — говорит Макс вслух, осматривая так и не среагировавший организм, — тогда хрен ли меня так прёт? Нет внятного объяснения происходящему, но очевидно, что те странные вещи, которые он чувствует рядом с Арсением, не имеют ничего общего с обычным возбуждением. Или имеют, но с каким-нибудь необычным.