The way my bones are breaking is the way my skin will bleed

      Остаточная синева на небе перетекает в черноту очередной ночи — когда звёзды одиноко поблескивают, но глаз своего обожателя, увы, не находят: пальцы с силой жмут по клавишам телефона как будто хоть так слова будут иметь большее значение. Кажется, стекло экрана скоро треснет под таким напором: каждое набранное слово будет неумолимо стерто быстрее, чем отправитель перечитает весь текст — слабостью пропитано каждое слово, что даже капает — слезами на смартфон. Печатать невозможно, а нужно ли? Никто не извратит тебя хуже, чем ты сам в попытках дополнить и поправить себя, когда поправлять нечего — в ответ немногословие.       Единственной полуживой компанией Кавеха снова становятся липкий стыд и пугающие тени на стенах — их, в принципе, можно объяснить тенью от окна, расползшейся, правда, до самых Кавеховых глаз. Перед глазами маячило: он лежит в одном положении уже часа четыре, не меньше. На старой съёмной квартире и в самом неровном углу — угол кровати Кавеха, кажется, заряжается инеем от окна — он давно должен был съехать отсюда. В горле снова комом стоят слова и Кавех безмолвен: вдыхать настолько тяжело, что приходится заставлять себя, хотя больной мозг быстрее подкинет новую гадость — ударом под дых и мерзкой теплотой в груди разойдутся новые воспоминания о своей никчемности: стоило промолчать тогда.       Очередная попытка самонаказания так и останется попыткой: Аль-Хайтам снова вздохнет разочарованно и достанет старые ключи — Кавех снова прячется в своей квартире-комнатушке даже после того, как они съехались. Каждый раз возвращаясь в свой старый дом, Кавех позволяет быть себе самым худшим собой — не занести бы это на порог нового и неопороченного. Здесь можно проводить сутки в голодовке: никто никогда не предусматривал здесь возможности готовить и это видно по планировке — именно таким Аль-Хайтам и нашёл его тогда, такой же зимней ночью: новый повод истязать себя в предрассветные часы. В пустой квартире без обоев и с оббитым полом — лишь кровать почти привинчена к окну и виден иней на её изголовье: словно от Кавеха передался, от мыслей он постоянно мёрз. От него, словом, тоже всегда шло холодком — это не скроют яркие цвета и броские принты в одежде, блондинистые волосы с самого начала казались Хайтаму заледевшими на морозе: согрей дыханием и поменяется цвет. Но цвет никогда не менялся, руки не теплели и с каждым разом в старой квартире Кавеха становилось ещё холоднее – все окна были закрыты.       Пообещав отдать ключи хозяйке и с концами перебраться в новый дом, Кавех не почувствовал и грамма облегчения — у него забирают его убежище и пристанище, маяк для самых тревожных времен и укрытие от самых сильных ветров — бежать было некуда. Проводить первые ночи в общем доме, привыкать к чужим шагам и постоянному присутсвию странно: вылезает то, чего ты не ждёшь от себя — все неизбежно приводит к стыду. Невозможность уйти и закрыться ощущались как постоянная нагота: Аль-Хайтаму явно было ни к чему видеть то, как все обстоит на самом деле.       Оправдывая себя,он мчится по знакомым лестничным пролетам:       — Я же могу сам решать, куда мне идти и как проводить свое время? Никто не заберёт у меня моего, — вечный критик в голове упрекнет за новое вранье — он до сих пор не отдал ключи от этой квартиры и не расстался с ней. Быстрый шаг и сбитое дыхание: Кавех пытается не вспоминать каждый эпизод своей лжи ему — их слишком много, он помнит каждый, он, скорее всего, тоже. Острыми ключами в кармане пальто блондин снова расцарапает себе пальцы — будет больнее писать жалкие извинения в полтретьего ночи, может, одумается и будет меньше стыда и тошноты поутру.       Конечно же Хайтам найдёт его: это просто вопрос времени и его занятости. Такая очевидность для другого не может не встать лезвием кухонного ножа поперёк рук — все ошибаются, но ни один судья не простит такого рецидивиста. И потому он снова здесь: в замотанном дырчатом пледе на холодной кровати с почти в ноль разряженным смартфоном пытается найти новые отговорки для прикрытия своей лжи — Аль-Хайтаму не нужно ничего из этого, перед ним не нужно прикрывать слабость, он не видит и не слышит лжи. Лишь складка посередине нижней губы снова закровит — блондинистые волосы снова все в инее, а между трещин разбитого экрана запрячутся запекшиеся капли слишком светлого оттенка крови — только его порядком потрепанный плед выступает гарантом стабильности. Кавеха он каждый раз находит разным и сердцу никогда к этому не привыкнуть — лицо больше подчиняется разуму, молчит.       И это молчание каждый раз отразится осколками: задушенными словами на морозном рассвете или ещё одним подобием трактата — всё бьётся и разбивается подаренной посудой об пол. Сколько ни скажи и не увидь своими глазами — мир внутри переживает землетрясение в тысячный раз и домики сложатся как картонные — фундамент всегда выбивает из под ног тень острых скул в полумраке и плотно сжатые, аж бесцветные губы.       — От ненависти и презрения, — в его картине мира не может быть иначе.       — Тревожно, холодно. Мне холодно, а ему холоднее, — тишина оглушает и в ушах звоном стоит хруст снега-костей, повторяется.       Каждое слово его Кавех собирает в голове по памяти, по слогам, по буквам, по звукам — пальцы обломаны оттого, с какой силой он пролистывает переписку лишь бы найти хоть долю сомнения, лжи, лести и привторства в чужих словах — уколоть себя побольнее, не дело прощения или совести да забытых обид. Один такой взгляд тёмных глаз и Кавех чувствует, как каждое доброе слово, как каждое "люблю", "ценю", "не брошу" с силой перечеркивается, заливается кровью и рвется на клочья — не со злости, по ту сторону слышны всхлипы. Каждый слог будет зачерекнут прямо и криво, диагонально и наискось: красная паутинка стянет кожу в душе и напомнит о себе, а через пару недель станет памятником слову — скорее новым поводом для отвращения.       "— Лицо говорит больше языка, — в чужой мимике искать причины родительского гнева и каждый раз ошибаться надо было уметь".       Он не может не видеть того же гнева и в какой-то момент Кавех перестаёт различать лица: в изумрудных глазах всегда с подтёками мирными волнами плескались забота и уважение вперемешку с любовью — ни одной скалы на пути. Рукотворные обрывы иллюзорны, а насыпанную острую гальку никогда надолго не прибивало к берегу: все выплачется, выбежит и забудется безболезненно и незаметно — у Хайтама свои пути избавления, неисповедимы также.       И это снова останется за бортом их подбитой шлюпки: Кавех не чувствует чужих рук, обнимающих несмело и, кажется, боязно даже; Кавех не слышит всех этих ободрябщих слов — сквозь толщу воды он еле слышит самого себя; Кавех сживает себя со свету и варит до раствора кожи в кипятке — Кавех не чувствует себя, но никогда не скажет об этом.       Не скажет и снова будет вздрагивать от любого движения в свою сторону; не скажет и снова откажется от любого физического контакта — можно шутить про уродливого тигра в кривую полосочку и слов таких нету, чтоб признаться; не скажет и снова настрочит огромное сообщение поздно ночью, заранее зная — не прочитает, и снова заломит себе руки, доказывая свою никчемность; не скажет — убежит в старую квартиру, замотается в свалявшийся местами плед и неосознанно запустит круг сансары снова — снова проверяя Хайтама, хотя, уже скорее свою устойчивость.       Не скажет, и Аль-Хайтам скажет за него. В тщетных попытках и будучи самим загнанным в круг не навреди-помоги-сохраняйся. Скажет. Скажет, бережно поглаживая чужую голову, укладывая её на свое плечо — Кавех всегда спиной ложился на его грудь, подставлялся весь, без остатка. Скажет и будет греть чужие ладони в своих и играючи запрячет их за спину в крепкий замок — так теплее и ранки на кистях быстрее затянутся (так всегда говорит Хайтам, ему стоит верить). Скажет и сделает так, как скажет — фундамент с каждым разом прочнее.       Только кирпичи из раза в раз одни и те же и их укрепление дорогого стоит — начать бы с зрительного контакта и вечно опушенной головы. Кавех не мог избежать этого самосаботажа, не мог произнести и слова, не мог предпринять что-то, но он также не видел и не чувствовал протянутых навстречу рук — первый шаг в его глазах был в непроглядную пропасть, хотя, казалось бы, куда уже. Глаза снова стекленеют как и тело становится деревянным от каждого нового прикосновения — Аль-Хайтам снова тратится на него. Снова садится и повторяет как мантру: "люблю", "не брошу", "ценю". Десятками швейных игл каждое признание разойдется в конечностях пока самая большая не ударит по глазам — сдержать слезы невозможно, но когда внутри по стеклу торпчутся — слезы непозволительно-позволяемая роскошь. И он плачет: Хайтамовы пальцы почувствуют первую упавшую слезу и где-то внутри все содрогнется от фантомной боли — сегодня?       Белющий свет уличного фонаря непрошенно освещает край кровати и обоим это режет глаза — слишком светло и голо. Один боится подсветить себя ещё больше и случайно двинуть ногой, другой — не успеть, не услышать, не договорить. Кавех знает об этом, Хайтам, о порезах, тоже. Кавех знает, что медленно убивает себя, но на самом деле обоих, Хайтам знает, что даёт новые поводы и проигрывает эту игру.       Заходясь снова в разбитых речах, он позволяет себе новшество: все больше посягает на чужую неприкосновенность и неизменно боится — это стоит бледно-розового румянца на мертвецких щеках или скулах — что осталось от них. Хайтам кажется аж слышит чужие мысли и их непрерывный гам: каждое слово отразится об бетонные стены и с новой силой пройдётся по ушам, в какой-то момент хочется переломить себе хребет и свернуться — никто не найдёт, не услышит. Никто не осудит, не найдёт причин для издевок и будет меньше затрат придумывать оправдание — не перед кем. Каждый раз Кавех тут и оказывался, в своей исходной точке.       Шёпот Хайтама еле различим, но он определённо говорит что-то другое — не улавливая ни слов, ни их смысла, чисто по громкости и продолжительности — тот, наверное, просил с него обещания. Кавех уже, кажется, выучил наизусть эти маленькие речи — их смысл оставался где-то за гранью его понимания и возможностей понять, не в силу интеллекта, нет. Туннельность мышления по кругу вырезала всё "ненужное", оставляя фокус на прожигающей боли — кто-то раскаленным кончиком паяльника намеренно пытается добраться до нутра — с особой силой упрямо проворачивает, словно закручивая шуруп поглубже, пока его запекшейся кровью не обхватит насмерть каждый миллиметр заточки. Хайтам не виноват: Кавех знает каких усилий ему стоит каждое выговоренное слово — не его провал в его предсказуемости. Кавех слышит и не может заткнуть уши — невежливо; невежливее, правда, продолжать, когда хочешь иного. Кавех слушает и за голосом возлюбленного эхом отдаются десятки других голосов: его слова — не новость, но и не его вина; иногда это все кажется галлюцинацией. Страшно, когда хочется действий вместо слов настолько, что по ночам находишь себя плачущим в свернутый край одеяла — пора напомнить себе о своём выборе снова сбежать в одиночество — другому и предъявить по этому поводу нечего будет даже.       Может сегодня ночь другая, может ком в горле уже пирочинным ножом вскрывает гортань, а может для сокрытия своих маленьких преступлений нужна теперь одежда в пол — не знаю, но волосы Кавеха от слез уже облеплили лицо. Не знает: ни он, ни Хайтам, но руки срываются и обломанные ногти блондина начинают царапать чужие пальцы — словно его душат объятья. На деле же он душит сам себя: одна рука скребется по чужой ладони, пока другая судорожно хватает себя за горло в приступе паники: надо сознаться.       В глазах все как наяву становится наиярчайшей картинкой: в нос бьёт запах перечной мяты, спирта и каких-то влажных салфеток — в разбросанных и опустевших блистерах таблеток Кавех ищет что поплотнее — кровь гуще воды, но также струится сквозь пальцы, сейчас — как песок. "Опытность" не придаёт уверенности и спокойной головы — по ребячески он пытается руками зажать кровотечение, но на две руки половины туловища не хватит и хочется в голос плакать о каждом моменте занесенного над кожей лезвия — о каждом принятом решении. В ванной тихо, тише чем порой на кладбище: этот крик только в его голове, мир не слышит, не знает, не видит — всё отразится о белый кафель, напоминанием останутся невыводимые разводы меж плиткой.       Кавех сгибается, сгорбивается и чуть ли не душит себя, отталкивает чужие руки и кидает взгляд на чужое лицо — та же безэмоциональность и блестящие глаза, колет внутри и пробивает на новые сдавлвенные всхлипы: сколько ни повторяй и ни слушай другого — Кавех боится видеть чужое отсвутвие эмоций, когда внутри задыхаешься от их переизбытка. Похоже на пытку.       Аль-Хайтам громко сглатывает в попытке избавиться от душащего кома в горле и пододвигается ближе — главное не упасть сейчас обоим с заманчивого края постели. Бледные руки на секунду вскидываются в воздух, а дальше Хайтам все помнит лишь наощупь: Кавех срывается с места и вжимается головой в чужую грудь так сильно, что другому дышать невозможно — от блондина идёт жаром и его тело как в лихорадке, по-видимому, его самого не слушается.       Края грубой кофты снова заденут свежие корочки и руки липкие по локоть и выше — Кавех согнутымм пальцами со всех сил вхатывается в чужие предплечья, не давая им даже сдвинуться: так и будут прижатыми по бокам к туловищу. Своей резкостью он добавил хлопот и все внутри сводило от неприязни к некогда любимого шоу — сейчас это было неправильно. Сейчас кофта своим воротником душила, а к крови прибавлялся ещё и противный пот: Кавех был мумией, но с заживо захороненного фараона — восхищения не вызывало.       В утомленной раздражительности блондин одернет рукава по плечи, просто чтобы обнять сильнее и прижаться крепче — слиться с Хайтамом и ощутить хотя бы толику того спокойствия, что он видел всегда. Хороший день или плохой, день дома или на работе, случилось что или нет — одно и то же выражение лица и хаотичные движения значков только могут выдать что либо. Кавех никогда не смотрит в глаза трезвым. На утро ничего не помнит.       На самой глубине каждого шрама, многократно вскрытого пореза и свежих ран наравне с оставленной там микрокрошкой от затупишевгося лезвия где-то в жировой прослойке это останется. Запылится-растворится в бегущей крови прилегающих артерий и медленно будет осаждать где-то в сердце или под ним — обжигает. Он никогда не поймёт в другом, что это никогда спокойствием не было: "тихим сумасшествием" это назовёт Хайтам, "самоотдачей" назовёт любой со стороны. Неспокойность можно было вписать в графу отсутствующих родителей – не сойдёт за ошибку.       Хайтам слышит крики — уже не всхлипы и тихие извинения с натянутой улыбкой как прежде — нечеловеческие крики и слезы в голос их сменили. Глаза, налитые кровью, усердно прятались за чёлкой и в складах Хайтамовского свитера: это не в комнате резко дали отопление, а Кавех сгорал — все порезы воспалены и, разбухвши, неестественно жёлтые. В полумраке они сходились крестами и крестиками на руках.       Кавех закрывает глаза и видит одно и то же: кто-то на веки приклеил картинкой темнейшие ночи в пустой постели, кто-то грамофонной пластинкой включил на повторе звук падающего куска железки и такой же непривычно звонкий голос Хайтама — вспоминай не сейчас —  руки немеют, пальцы чувствуют эти бортики ванной и шершавшые дырки как от детского дырокола на лезвии. "Наверное для бритвы", — Кавех их не использовал по-другому.       Хайтам это закончит: поднимет чужую голову и долго посмотрит в глаза напротив — не разгляди там ничерта кроми сплошной боли. Слеза катится и срывается с ресниц на чужую щеку: большего он себе не позволит.  Блондинистая макушка лежит на плече и мягкий свитер греет шею — внутри мерзлота, а сегодня по ней прошёлся кислотный дождь: размело и вьюги своё отвеяли.       Кавех безуспешно пытается заглянуть в чужие глаза, постоянно задирая голову — Хайтам мягко треплет по волосам и челочке на лбу — снегом словно ворошит в лицо и ресницы слипаются от неприятной влаги: видеть его таким никому не нужно, он рядом. Кавех начнёт винить себя и закроется ещё больше, не поймёт причины его слез и обрушит на себя всю событийную канву — далеко не из эгоизма.       Ещё пара минут всхлипов и судорожных сжиманий одеяла кулаками — он совсем не может справляться с собой — и Кавех затихнет, чтобы зайтись в еле различимом скулеже от боли в ребрах — не вздохнуть.       Стыд-стыд-стыд за свое существование и пострянную ложь. Тошнота-обида-ревность и Кавех снова по вечерам бьет стены руками, пытается и понимает, что лучше плечом, бедром, головой, но не руками — там свое назначение и своя клинопись. Здесь же — жирные точки в конце огромных ночных сообщений, пустые глаза Хайтама, стоящего на пороге старой квартиры, чужая избыточность эмоций и контрастный душ в невеселую реальность из лица напротив. Здесь кроподтеки цвета заморского северного сияния, там — сотни перечекнутых слов и красными нитками обведены улики-паутины-мыслей; задача: почему?       Почему я не могу поверить на слово? Почему я продолжаю не верить? Почему я не могу довериться? Почему я веду себя так? Почему я снова заставляю его пройти через это? Почему он со мной? Почему я такой? Почему все это происходит?       И ответы не найдутся, но запомнятся точно в бесчисленном количестве попыток самоудушения (иногда даже с помощью партнёра, приятность) и случайном превышении дозировки таблеток несколько раз подряд — особенно, когда ванна красится в красный, а с тебя снова допросы про пустую аптечку и вопросы снова будут вихрем в голове. В такие моменты надо оправдать то, чего не помнишь и делаешь без отчёта с пеленой перед глазами — тяжело. Тяжелее врать тому, кто всегда чувствует твою ложь, но на слух не поднимая — пытка совести.       Он являл всего себя настоящего и с силой сдирал свою вторую кожу на сухую в промерзлой комнатушке. Хотя она и так уже слазила и без его помощи: в районе глаз все было в трещинах-морщинах, что никогда не разгладятся. Первая кожа в разы светлей под второй. Хайтам это видит и ценит: он может быть скуп на слова, но не на эмоции, вопреки тому, как Кавех пытается интерпретировать его постоянное выражение лица — бесполезно. Все самое ценное — внутри.       Всё своё Кавех сегодня излил наружу и Хайтам, по-видимому, тоже: одна случайная слеза превратилась в маленькие неиссыхаемые дорожки по щекам и светлые волосы беззащитного архитектора сейчас служат почти что носовым платочком. Выдаёт только тремор рук — Хайтам по их маленькой традиции и особому ритуалу незамысловато водит пальцами по чужой груди и плечам — успокаивает. Но его пальцы, что Кавех всегда в шутку обзывал пальцами хирурга с скальпелем, сейчас просто грязно повторяли некогда сделанное — имитация и попытка выдать желаемое за дейсвтвитеьльное; приврать, ведь ложь у них возведена в подобие запрета. Имитация спокойного Аль-Хайтама, помогающего успокоиться неспокойному Кавеху — сейчас все практически наоборот. Блондин мертвецки спокоен, признавшись в уже случившемся и невозвратном, Хайтам не может принять последствия своей слепоты и, вперившись в прошлое, скорее пытается успокоить себя.       Архитектор не оставит это незамеченным и тихонько сожмет чужие пальцы "на пол пути" — слова сейчас излишни. Вкладывая все свои силы в этот маленький толчок, Кавех заставляет Хайтама вместе с собой сползти по стенке боком на кровать: они впервые смотрят друг другу в глаза так долго за сегодня и никто не хочет отводить взгляда. Рубины выцвели и словно на солнце выгорели, сейчас они серые и пустые как стекляшки — в изумрудах буря, поднявшая в воздушную воронку всё острое, только снег её припорошит — осознание невозвратности.       Хайтам отворачивается первый лишь бы просто сжать Кавеха в объятьях посильнее: он, кажется, почти чувствует на кончиках пальцев реберную крошку — его страшно обнимать так крепко. Блондин словно растворится сейчас же: бледная и полупрозрачная кожа и сильно исхудавшее тело пугали Аль-Хайтама. Сильнее пугали последствия: признался Кавех, сам, он сам себя спас, а должен был ты. Зачем ты тогда?       Эти мысли отгонит чужое прикосновение — это так малого стоит, но сереброволосый понимает, как тяжело сейчас поднять эту руку над чужой головой: сплошной полосатый рукав, но это не пугает, не отталкивает и не удивляет — реальность, которую стоит принять. Одно поглаживание по макушке и улыбка одними уголками рта — прежний, но очень притихший Кавех.       Пальцы сплетаются где-то над головами, а ноги одного путаются в ногах другого — мелкий смешок и может сложиться ощущение, что в этой комнате есть кто-то живой. В подтверждение этому в их окно заглянет рассветное солнце и пустит зайчиков по полу и потолку — нельзя не сравнить с Кавехом, что теперь мерно посапывал на плече Хайтама — оно снова всегда поставлено для него и он где-то внутри надеется забыть этот момент своей слабости, хотя понимает — незачем. Их слабости — основы взаимных побед. Похоже, сегодня одна из них.       В своей неизбежной бессоннице Аль-Хайтам снова тихо напоет: "Oh dear, don't be discouraged I've been exactly where you are... Don't let this darkness fool you All lights turned off can be turned on..."       Следующей прохладной ночью он обязательно повторит это снова. Пока восход луны не перестанет леденить ему кости .