Мумия Марсала

Арсений сводит его с ума. Все, чего бы он ни придумал, звучит абсолютнейше ебануто, и Антон в ответ на малейший намек об экспериментах обычно сразу говорит “не уверен”. Но никогда не говорит “нет”. Потому что насколько у Арсения идеи ебанутые, настолько же и охуенные, так что вслед за “не уверен” после длительных обсуждений, как правило, возникает “уверен, да еще как”. За много лет друг с другом и столько же почти лет в “теме” Антон уже устал удивляться, честно говоря, хотя первое время нереально офигевал, обнаруживая в себе все новые и новые кинки. Теперь же он считает, что кинк у него один — и это кинк на Арсения. Поэтому что бы он ни придумал, они как минимум это попробуют. И сегодня у Антона очень важная роль, к которой он готовился тщательнее обычного. Технически вроде бы ничего сложного — но это только на первый взгляд. — Готов? — Арсений выходит из ванной в темном халате, который очень ему идет. Антон еще до начала самого главного действия — уже любуется. Как и всегда, впрочем. — Вообще-то это я вроде как должен тебя спрашивать, — улыбается Антон, нежнее и длиннее обычного целуя его в губы. Дальше уже будет нельзя, по крайней мере, поначалу, — показывай давай бинты твои драгоценные, и начнем. Арсений хмыкает и открывает шкаф. Он притащил из своего отпуска какие-то специальные ленты для этой практики, не жесткие, чтобы не мешать кровообращению, но и не мягкие, типа тренировочных для лошадей — нет, он нашел специальные, какие-то профессиональные, чтобы удобнее было бинтовать и наверняка чтобы ярче ощущать эффект. Антон только обрадовался, что материал дышащий и Арсению не будет жарко, потому что на температуре у него пунктик. В один из прошлых разов он и так упарился в ебучем костюме, который этот неугомонный заставил его надеть, что теперь бдит вдвойне. В общем, хорошо, что с бинтами они заморочились. Но Арсений не был бы собой, если бы не заморочился еще больше, потому что они оба умеют делать сессии безопасными и кайфовыми, но только Арсений умеет сделать их еще и красивыми. Из шкафа он достает черную коробку, перехваченную красной атласной ленточкой, и наверняка он купил ее отдельно, потому что на фотке из итальянского сексшопа бондажные бинты просто валялись в куче, как мягкие игрушки в Икее. — Затейник, вы только гляньте, — Антон ворчит для виду, а сам с нетерпением развязывает бантик, — ого-о, какие красивые! — Это марсала. В коробке ровными рядами уложены смотанные бинты благородного темно-бордово-фиолетового цвета, похожего на дорогущее вино. — Марсала — это фирма или материал? — Антон проходится пальцами по тканевым шершавым краям. — Это цвет. Подумал, мне пойдет. — Есть шанс, что практику я не доделаю, — вздыхает Антон, — умерев от того, как тебе это пойдет, мой хороший. Арсений довольно улыбается, и, судя по тому, что он не может стоять на одном месте спокойно и переминается с ноги на ногу, ему уже не терпится. Значит, не нужно тянуть. — Ты готов? — теперь спрашивает уже Антон. — Да, — Арсений откладывает коробку на ближайшую горизонтальную поверхность, — надену маску и готов. Это тоже была придумка Арсения, когда Антон наотрез отказался заматывать ему шею и голову из собственных соображений и о безопасности, и об удовольствии, но что-то сделать с этой частью тела все равно пришлось бы. Решение нашлось даже изящное — обыкновенная черная тканевая маска из ковидных времен, закрывающая нос, рот и подбородок, не спасающая от вирусов, конечно, но зато стильная и через нее можно нормально дышать. А еще в ней глаза выглядят особенно выразительно. — Такой ты у меня красивый, — Антон заворожено смотрит, как медленно сползает с плеч халат, оставляя Арсения в обычных черных трусах. Подлецу все к лицу, и Антон еще ни разу не видел его в чем-то не восхитительном, особенно, когда одежды на нем так мало. Практика будет долгая, так что можно никак особенно не изгаляться, пытаясь настроиться — и у Арсения, и у него будет много времени, чтобы войти в нужное состояние. Но Антон все равно ставит любимый плейлист из чего-то чилльного и немного космического, который собирал специально для этого случая. Арсений двигает бровью — оценил. Взяв его за руку, он идет поближе к кровати, чтобы потом не было проблем с перемещением. Арсений послушно ведётся, и уже от одного этого Антона будоражит. Он и сам умеет быть послушным, учтивым, исполнительным. Но Арсению нет равных и в этом тоже — его пластика сама по себе отвал башки. — Стой здесь, — командует Антон и притаскивает поближе и коробку с бинтами, и вторую коробку, попроще внешне, но поважнее внутренне. Вода, кое-что из аптечки, ножницы с тупым концом и пульт от кондиционера, если все-таки будет жарко. Антон всегда занудствует по поводу правил и безопасности, и сам от себя такого кайфует. Арсений в таких случаях стебет его за взрослость и гусиную важность. Но сегодня ему нельзя говорить. Бинт при более близком рассмотрении выглядит, как эластичный, но тянется по-другому немного. — Давай руку, мой хороший, — мурлычет он, входя в привычный режим “неправильного доминанта”, как считает единственный их друг, посвященный в тайну. Потому что верхний партнер не может быть таким ласковым, якобы, но его, конечно, никто не слушает. Антон это состояние называет “пошлым извращенцем”, а Арсению просто нравится, и этого более чем достаточно. Он закрепляет бинт у плеча, и медленно разматывает, постепенно окутывая фиолетовой тканью руку Арсения сверху вниз с красивым нахлестом в две трети — бинтов дофигища, должно хватить на все тело даже при таком расточительном использовании. Подбираясь к кисти, он перехватывает арсеньевское запястье пальцами, с удовольствием отмечая, как тот вдыхает глубже и моргает куда медленнее, чем обычно. — Мм, у тебя даже мурашки, — Антон пристально смотрит на грудь, в полумраке комнаты рельефно подсвеченную прикроватным светильником. Арсений немного смущается. Или играет, что смущается. Жук. Замотав запястье, Антон ведет бинт через большой, а потом прокладывает сгибами ткань между остальных пальцев. С такой плотностью материала замотать и их тоже не получится, но так Арсений почувствует, что его кожи касается только бинт. Обернув кисть полностью, он фиксирует краешек и отходит назад, любуясь своим творением. — А если согнуть? — он осторожно двигает руку вверх, и Арсений удерживает ее на уровне груди. На контрасте с фиолетово-бордовым цветом бинта маленькие Арсовы соски кажутся не контрастными и темными, как всегда, а какими-то совсем уж нежно-розовыми, и Антон, не удержавшись, лижет один. — Обожаю тебя, — шепчет он, пока Арсений удовлетворенно вздыхает. Про соски у них была отдельная договоренность, и Антон все прекрасно помнит. Замотав вторую руку тоже, Антон отходит снова на шаг. Арсений с двумя фиолетовыми рукавами выглядит восхитительно, и Антон себе ставит в голове пометочку — надо попросить его как-нибудь нарядиться во что-то подобное. Только чтобы плечи обязательно обнаженные, прямо вот такие, как сейчас. Антон мнет свой приподнявшийся уже член через домашние шорты, и видит ехидно изогнувшуюся бровь Арсения. — Не дерзи мне тут, — строго говорит он, — думаешь, я не знаю, что у тебя тоже встал? В ответ на этот тон Арсений вздыхает снова, и это — единственный доступный ему сегодня ответ. Но его трусы тоже выглядят красноречиво, и на всякий случай Антон связывает забинтованные Арсовы руки у него за спиной — пустяково связывает, на ту самую ленточку от подарка, чисто на бантик, больше для дисциплины, чем для реальной фиксации. Усадив его на край кровати, Антон опускается на ковер рядом, между его широко разведенных ног, просто потому, что так удобнее работать. А еще потому, что в таком положении можно видеть, как подрагивает у Арсения внутренняя сторона бедра — каждый раз, когда он возбужден. — А сводить обратно тебе твои прекрасные ноги нельзя, да-да, — злорадно ухмыляется Антон, зная, как это на него действует, — хорошие мумии без команды не шевелятся. Арсений возводит глаза к потолку и Антон замечает, что у него прям встал, реально встал. Просто от широко расставленных и ограниченных в движении ног. — Как мало тебе надо, мой хороший, — он чмокает его в коленку, — а дальше будет еще лучше. Бедра Антон не жалеет. Мотает плотно, хорошо, чтобы Арсению казалось, что бинты сжимают его динамически, прямо от самой паховой складки и ниже, ниже, к коленям и икрам, на которых заканчивается бинт. — У тебя слишком длинные ноги, — Антон тянется в коробку за мотком поменьше, параллельно поглаживая получившуюся “упаковку” ноги, — это будет получше чулок, правда? Арсений согласно кивает. Щеки его покраснели заметно сильнее, и грудь вздымается чаще. “Понеслась”, — отмечает про себя Антон. Он сгибает ногу в колене и ставит стопой себе на бедро, доматывает нежно, повторяя каждый красивый изгиб. Долго держит пальцы на лодыжке, чтобы Арсения там хорошенько пробрало от касаний, а потом фиксирует голеностоп так, будто бы он недавно был травмирован — это даст больше ощущений. — Как жаль, что не было маленьких бинтов, — Антон рассматривает пальцы ног, — в следующий раз я обработаю каждый. Он хищно улыбается, почти облизываясь, и чувствует, как напрягается Арсений. Этот факт тоже уходит в заметки в голове, потому что реакция любопытная, и неприязни в ней точно нет. Надо будет потом обсудить. Домотав ногу, он ставит ее на пол, снова жмакая поверх бинтов по всей длине. Бедра Арсения на ощупь всегда были восхитительными, но сейчас эта сдерживаемая обмоткой упругость притягательна вдвойне. — Ну красота, — шепчет он, наминая с удовольствием ногу, совершенно не смущаясь того, что звучит сейчас как похотливый дрочер. Он такой и есть. Арсений украдкой двигается, чтобы положить стопу ему между ног, стараясь дотянуться до члена, пока Антон не видит, но тот перехватывает ее быстрее. — Ай-яй, мой хороший, — голос твердеет, — хулиганим, значит? Антон встает резче обычного, молясь, чтобы колени не хрустнули, и они, к счастью, слушаются. А то добавили бы комичности в момент, где она совсем не нужна. Развязав бантик на руках, сложенных у Арсения за спиной, он опрокидывает его назад на кровать, забрасывая руки за голову. — Держи их вместе, — командует он, как и всегда в таких случаях, и Арсений тут же соединяет запястья. Антон ухмыляется, догадываясь, как сейчас обмотка тянет нежную кожу на плечах. — Играться он вздумал, посмотрите, — он отодвигает коленом замотанную ногу в сторону, оказываясь между, и пару минут просто смотрит на распластанного по кровати Арсения, чтобы тот прочувствовал настроение. Дождавшись глубокого вздоха, он поднимает голую еще ногу вертикально вверх и опирает себе на плечо. — Вот так ты натягивал свой блядский розовый носочек, да? Арсений под маской улыбается. Недолго ему улыбаться. — Думал, я оставлю это просто так, да? Наивный, — Антон подходит ближе, притирается к задней поверхности бедра пахом и удовлетворенно мычит. Надавив на ногу, он складывает Арсения почти пополам — с одной ногой выходит какая-то кракозябра — но пофиг, и нависает прямо над его лицом. — Я решил только что, что буду связывать тебя постепенно. По частям. У Арсения в глазах читается “напугал ежа голой жопой”. Антон думает, что вот с голой жопы-то они как раз и начнут. Но сначала нужно обезвредить руки. — Давай-ка, покажи мне, насколько ты примерный ученик, — шелестит Антон, усаживая его горизонтально. Арсений хмыкает беззвучно и складывает руки — как на школьной парте, правое предплечье на левое, и Антон приматывает их друг к другу поверх уже существующего слоя бинтов. Теперь руками невозможно двигать, даже ухватить себя пальцами за локоть не получится. — Нравится? — Антон наблюдает, как он пытается пошевелить ладонями и как от этого меняется взгляд. В обездвиживании “без нажима”, как выражается Арсений, есть особенное очарование. Можно отключить голову, быть собой, отдаваться реакциям тела, не стесняться собственной неуклюжести или еще чего-нибудь, о чем обычно думаешь во время секса. Здесь просто нет на это времени. А еще здесь есть тот, кому ты очень нравишься в своем самом бесхитростном естестве. — Красивый мой, — Антон сжимает обмотанные руки еще раз, сильно, мощно, с двух сторон. Проходит по бицепсам, обхватывает локти, мнет прижатые друг к другу предплечья, — а теперь вставай. Он немножко добавляет суровости, поднимает его резче, чем планировал, но Арсений не ерепенится и не дерзит — кажется, уже начинает плыть. Развернув его лицом к кровати, он, не церемонясь особо, но следя за движением, давит на спину, сгибая это недомотанную мумию пополам. Арсений послушно опирается о кровать связанными руками, демонстрируя растяжку, но этого мало. — Шире! — Антон раздвигает коленом ноги, следя, чтобы тот отшагивал в бок незабинтованной, а то разъехаться — как нефиг делать. Вооружившись еще одним коротким бинтом, он заматывает бедро второй ноги сверху вниз и отходит назад на пару шагов. — М-м, — довольно мычит, потому что вид ему открывается замечательный. Уткнувшийся головой и руками в кровать Арсений стоит жопой кверху с широко разведенными ногами, одна нога обмотана вся, вторая — наполовину, и открытая мускулистая голень притягивает к себе взгляд. Белая кожа на фоне бордово-фиолетовой ткани бинтов — это и правда очень красиво. Выбор бинтов ему нравится все больше и больше. Подойдя ближе, Антон гладит лодыжку и мышцы икры, и Арсений вздыхает. — Надо же, это та самая нога, которая помогает мне объяснять правила на концертах, м-м, — смакует Антон, — и она сейчас такая уязвимая. Арсений вздыхает снова, мышцы под рукой инстинктивно напрягаются, готовые к удару, но они договорились сегодня без шлепков и хлопков, а правила Антон никогда не нарушает. Хмыкнув, он берет следующий бинт, и продолжает ровно накладывать от колена вниз, ярус за ярусом, ритмично и плавно, и сам не замечает, как под неторопливую музыку едва ли не танцует, увлекаясь процессом. Арсений, уплывший уже в свое ментальное путешествие, двигает бедрами, покачиваясь. — Как тебе ощущения? Будто бы высоченные плотные чулки, да? Антон знает, почему Арсений так бесится — он все еще в трусах, и в такой позе это ни туда, ни сюда. Насчет белья у них договоренностей не было, а член стопудово уже требует свободы, и откровенность позы сейчас бы отлично подчеркнула частичная нагота. — А вот нечего было лезть ногой к моему члену, мой хороший, — шепчет Антон ему на ухо, наклоняясь сбоку, и стягивает немного трусы вниз, едва оголяя ягодицы, — без разрешения. Это бесит Арсения еще сильнее, и он мычит недовольно, но только потому, что теперь возбуждение усиливается. Ему нормально быть полностью обнаженным, само по себе это уже давно не заводит, а вот наполовину раздетым — совсем другое дело. Приспущенные трусы сейчас действуют посильнее любого вибратора, приоткрывая самое интересное, но продолжая болтаться на теле свидетельством того, что человек был кем-то раздет. Антон не до конца понимает эту философию, но с удовольствием использует, потому что она работает потрясающе. Арсений пыхтит, потому что, помимо ментальных приколов, тугая резинка давит сейчас под ягодицы, а ткань легонько трет член. “Ничего, это, считай, разогревающая стимуляция”, — решает Антон. Домотав оставшуюся без внимания стопу и тоже зафиксировав голеностоп, Антон снова отходит назад. — Красиво, — говорит он, любуясь длинными запаковаными в эластичную мягкость ногами. Сейчас бы снять с него трусы, конечно, и сделать что-нибудь эдакое с красивущей жопой, но у них был уговор. Впрочем, варианты есть. — Ноги вместе, — просит он, и Арсений с мычанием соединяет конечности. Антон натягивает трусы обратно, усаживает Арсения снова нормально на кровать и забирает несколько широких бинтов из коробки. — Самое время начать, как считаешь? — ласково гладит он Арсения по щеке. Тот ластится к касанию и звучно выдыхает, попутно сообщая, что все в порядке и ему хорошо. Взгляд рассеянный, расслабленный, такое состояние Антон любит больше всего — и наблюдать, и переживать тоже, но больше все-таки наблюдать. Сделав первую петлю вокруг груди, он легонько обнимает Арсения двумя руками, и тот снова мычит, и это мычание-предвестник стона Антон любит тоже. Бинт ложится на плечи, закрывает ключицы, по косой дуге идет вниз, оставляя шею свободной, но создавая вокруг грудной клетки ощутимый кокон, дышать в котором можно без труда, но приятная плотность не дает разгуляться. Антон мотает дальше, и Арсений качается, то ли в такт движениям, то ли под музыку, сидя прямо перед ним, как манекен или кукла, и только взгляд и вздохи выдают в нем человека. — Ты такой молодец, — Антон убирает со лба прилипшую прядку, — умница. Не жарко? Арсений мотает головой. — Отлично. Прижатые к животу руки он фиксирует чуть посильнее, и получается это не с первого раза. Антону и самому уже сложно сосредотачиваться, потому что стратегически оставленные в прорези между бинтами соски притягивают взгляд. Но Антон стоически доматывает дальше, обхватывая талию, делая нахлест бинтов побольше, чтобы можно было потом свободно сгибаться. Точнее, сгибать. — Все, теперь ложись, — командует он, и, придерживая за голову, укладывает Арсения на спину, забирает ноги и тоже закидывает, располагая его всего на кровати. Соски эти прекрасные ужасно манят, и Антон проводит невесомо пальцами по нарочно оставленной полоске кожи поперек груди, задевая сначала один, потом другой, потом снова один, а потом другой, и Арсений, наконец, стонет. — Ты мой хоро-оший. Антон вытряхивает последние мотки бинтов из коробки, потом снимает свои ненужные уже шорты с трусами, и забирается на кровать. — Надо было закрыть тебе глаза, чтобы не отвлекался, — хмыкает он, замечая, каким взглядом Арсений проводит его стоящий уже член, — нет, любимый, сегодня можно только смотреть. Арсений откидывается головой на подушку и выдыхает, настраиваясь. — Дай-ка их сюда. Усевшись около ног, Антон поднимает обе вверх и опускает себе на одно плечо. Теперь их нужно плотно связать между собой, не забыв подложить мягкое на местах соприкосновения косточек коленей и лодыжек, потому что они здесь ради комфорта. — Ты такой красивый, — шепчет Антон, ведя бинтом у основания бедер, — весь в этой марсале, — он целует замотанную коленку и даже жалеет на секунду, что не может коснуться кожи уже практически нигде, — такой потрясащий… Антон чувствует себя пауком, заполучившим драгоценную добычу, ювелиром, подбирающим оправу для редкого бриллианта, и это невероятное ощущение. В голове крутится недооформившийся каламбур про то, что он занимается сейчас украшением красивого, но зафиналить он его не может. Без Арсения — никак. Бинт ползет дальше, обнимает колени, голени, вьется вокруг стоп, и удачно заканчивается ровно в тот момент, когда нужно его закреплять. — Идеально, — довольно мурлычет Антон, похлопывая по бедру притихшего было и разомлевшего уже Арсения. Тот вздрагивает и смотрит на него, влажно, тягуче. За миллион вещей Антон обожает его, но эта способность задерживаться подолгу в одном ментальном состоянии, воспитанная фотосессиями и съемками, совершенно потрясающая штука. — Переверну тебя, — он садится на кровать и тянет на себя Арсения, перекатывая его на живот. Идеальная поза для спанкинга оказывается идеальной сейчас для упакованных ног. Бинты, похоже, не зря стоили так дорого — обнимают бедра плотно, но не слишком сильно. Антон проверяет, кажется, каждую складку, пока связанный Арсений пытается устроиться удобнее и тихонько стонет от собственных движений. — Тише, моя гусеничка, — любовно шепчет Антон, поглаживая ему спину и поправляя его так, чтобы расположить комфортно поперек коленей, — какая же жопа у тебя охуенная. От этих слов тот только сильнее выгибается, приподнимая таз, и Антон слегка раздвигает свои ноги, чтобы его член расположился между, такой горячий и уже твердый. Арсений поворачивает голову набок, пыхтя, и расслабляется, опускаясь животом на бедро и расправляя ноги, хотя бинты мешают ему вытянуть колени и стопы полностью. Антон знает, что это мягкое ограничение ощущается сейчас, как поддержка. Предусмотрительно забрав на кровать коробку с аптечкой и всякими приблудами, он двигает ее поближе к себе. — Кажется, тут что-то лишнее, — говорит он, и под длинный звучный выдох Арсения подцепляет ножницами ткань трусов. Освободив любимые половинки, он дает ему насладиться свободой. А Антону — насладиться видом. Бордовые бинты контрастируют с белой кожей, подтягивают повыше никогда не нуждавшиеся в этом ягодицы, очерчивая и без того соблазнительную округлость. Никаких шлепков сегодня делать нельзя, и он вместо этого гладит кожу, трет и пощипывает, массируя и успокаивая, хотя, конечно, ни о каком спокойствии сейчас не идет и речи — он чувствует ногами, как твердеет и без того возбужденный член, останавливая себя от порыва дотронуться до своего собственного, тоже ничем не прикрытого. — Какая красота, — шепчет он, раздвигая половинки в стороны. Арсений расслабляется инстинктивно, и можно дразнить его бесконечно, кружа пальцами возле входа, но не касаясь его напрямую. У Антона большие руки и сильные пальцы, и этого хватает, чтобы мять, как хочется, всю площадь сразу, вымучивая из Арсения первый полноценный стон. — Мой хороший! Такой ты хороший, — в сладком трансе шепчет Антон, растирая горячо кожу, — знаешь, как это выглядит? Она уже немножко покраснела, и этот оттенок сочетается с цветом бинтов. Ты специально так выбирал? Арсений издает почти членораздельное “Ах”, хоть ему и нельзя. Антон проверяет маску, спуская ее немного ниже, чтобы освободить нос, и убирает волосы с лица. Все-таки нужно было пару бинтов оставить для лба, только для этого. Ну ничего, в следующий раз. Осторожно переместив Арсения снова и с сожалением отлипнув от любимой попы, Антон вытирает пот и себе тоже со лба — двигать большого мужика-гусеничку не так-то просто. Он освобождает от остатков трусов Арсения, приступая к следующему этапу. — У меня их три, я надену самую слабенькую, — шепчет он, наклонившись над раскрасневшимся лицом, — какой же ты, Господи… Арсений кивает одними глазами, и в них читается такое удовольствие, что Антон бы поменялся с ним местами сейчас, хотя и здесь тоже кайфово. Очень кайфово. Расположив Арсения на боку и подложив подушку под голову, он достает из коробки мягкую резинку для волос, широкую, специально растянутую под размер. Стараясь не касаться слишком сильно возбужденного и уже сочащегося смазкой члена, он надевает резинку на основание, забирая в этот шелковый эластичный плен и яички тоже. Пару дней назад Антон проверял ее на себе. Идеальное натяжение, без дискомфорта, но с ощущением, что тебя постоянно что-то держит. — Вот так, мой хороший. Он обходит кровать по кругу, чтобы оказаться у него за спиной, и не слишком спешит, дав ему время насладиться положением. Арсений медленно шевелится, постанывает тихо, когда бинты натягиваются от движений. Антон садится у него за спиной поудобнее, чтобы опустить пальцы на торчащие твердые соски. — Знаешь, сколько всего можно сделать с тобой сейчас? Смотри-ка, все такое открытое, — мурлычет он, поглаживая пальцами, но не сжимая сильно, — и розовая твоя жопа красивая, и хуй охуенский. Все в легком доступе, целуй-не-хочу. Антон лепит что-то от балды, но оно срабатывает. То ли эта странная реакция на частичное обнажение, то ли кинк на публичность, то ли просто прохлада комнаты, которую Арсений чувствует неприкрытыми бинтами частями тела — что-то из этого точно ему нравится, потому что он стонет снова, повернув к нему голову, насколько позволяет поза. — Нра-авится, — констатирует Антон, чуть увеличивая нажим на соски. Грубых ласк этой зоны Арсений не любит, а вот игры с температурой ему заходят, поэтому, разогрев трением ореолы, Антон облизывает обильно пальцы и оставляет эту влагу сначала на одном, потом на другом соске, и тот стонет снова. Идеально. Прикладывать лед было бы слишком жестоко, а прохлада от жидкости — самое то. Член Арсения дергается слегка, и Антон понимает, что для последней части осталось не очень много времени. — Сейчас, сейчас. Он торопится снова обойти кровать, проверяет резинку на члене, спрашивая одним взглядом: “Хорошо?” Арсений угукает, и Антон берет два последних бинта из коробки. Как знали, что нужно брать больше дюжины — пригодились все. — Я тебя подниму, — говорит он и тянет плавно Арсения сначала в положение сидя, спуская осторожно ноги на пол. Убедившись, что он чувствует опору, Антон обхватывает его за плечи и плавно поднимает, облокотив на себя. — Вот так, хороший. Арсений мычит, упираясь головой ему в плечо, пока Антон, приловчившись, обтягивает его грудь еще одним кольцом бинта, закрывая соски. — Как я хочу быть сейчас этой тканью, чтобы касаться тебя, не переставая, — шепчет он, закрепляя конец второго бинта на поясе, — теперь самое главное. Кольца обмотки ложатся поперек ягодиц, закрывая последнее неспрятанное, и Антон придерживает пальцами член, направляя его вверх. Он не тянет сильно, потому что от ощущений и так можно с ума уже сойти, к тому же нужно оставить легкий доступ к стратегическим, так сказать, местам. — Хорошо? — Антон заглядывает ему в глаза и на всякий случай трогает ладонью лоб, хотя у того точно нет температуры. У Арсения в глазах только нежность. Такая обезоруживающая, что даже сбивает с толку немного. Он стоит, пошатываясь тихонько, будто бы пьяный, и глубоко дышит через повязку. “Готов”, — думает Антон. Осторожно укладывает его опять на кровать на бок и ложится рядом, лицом к лицу. Они обсуждали варианты оставить его в одиночестве, под наблюдением, конечно, но тем не менее, и Арсений в последний момент сказал, что эту практику нужно разделить на двоих. Поэтому Антон ложится рядом и поправляет нежно маску у него на лице. Вздохнув, тот снова пробует шевелиться, и, найдя, видимо, лучшее положение, замирает. — Самый мой лучший, — шепчет Антон, гладя его по голове, — самый мой любимый, хороший мой… Пальцы забираются в волосы, и Арсений прикрывает глаза на каждом движении. Потом он будет рассказывать в подробностях, что чувствовал, и Антон старается угадать, что там творится сейчас в этой красивой голове. Наверняка он кайфует от расслабленности и от офигительного чувства свободы, как бы странно это ни звучало в связанном положении, но свобода там и правда есть — Антон знает. Тебе никуда не надо бежать, ни о чем не надо думать, никаких сложных решений — вообще ноль. Ты можешь совершенно легально ничегошеньки не делать и ни о чем не думать. Даже о себе. Потому что о тебе позаботится партнёр, у которого от одной даже мысли о возможности так закомфортить любимого человека сердечки выпрыгивают из глаз. — Я люблю тебя руками, — говорит Антон, заглаживая не закрытую ничем голову, — я люблю тебя губами. Я люблю тебя тканью этих бинтов, Арс. Я будто бы сейчас обнимаю тебя, всего целиком, со всех сторон. Арсений ластится к руке, а потом дергается и подкатывается ближе, и тогда Антон и правда может его обнять. И ногами, и руками, прижимаясь как захочется. Намяв его хаотично со всех сторон, он высвобождает без труда из незатянутых бинтов член и снимает с него резинку. Арсений мычит, отзываясь на касания. — Вот так, мой хороший, — шепчет он, пытаясь нащупать за спиной коробку, но одной рукой не достает, и приходится оторваться от Арсения, чтобы найти там смазку, а саму коробку отодвинуть на дальний угол кровати. Сейчас ничего не должно им мешать. Спустя буквально минуту Арсений лежит на спине с подушкой под головой, настроенной так, чтобы без труда можно было бы смотреть, как Антон устраивается возле бедер, сокрушаясь про себя, что между раздвинутых ног было бы удобнее. И куда привычнее. Но и так хорошо. Смазка пахнет какими-то фруктами, но на вкусе Антон не фокусируется, потому что наконец вбирает в рот самое любимое, самое нежное, снова стремительно твердеющее. Он не сосет и не тянет, просто ласкает, облизывает и двигается, поджимая на выходе головку губами с двух сторон. Все такое мокрое, что ближайшие бинты уже пропитываются, становясь почти черными, но Антон продолжает. Ему нра-вит-ся. Арсений стонет и дышит тяжелее, а он только хмыкает и берет глубже, насколько позволяет так и не привыкшее к таким вещам горло, а потом останавливается. Открыв рот, крутит головой по кругу, чтобы головка, упирающаяся куда-то в мягкое небо, или черт знает в какую точку, главное, что удобную, массировалась, вызывая новые и новые вздохи спутанного по ногам и рукам Арсения. Кажется, это он однажды притащил шутку “Чтобы запутать врага, запутай сначала себя. Лянь Дзы”, или как-то так его звали. Несмотря на абсурд, смысл здесь был глубоким, и Антон не раз видел, как важно, чтобы они оба были в особом состоянии, дом- и сабспейсе, причем сначала следовало “запутать” того, кто сверху. И Антон, пока запутывал бинтами Арсения, накрепко запутался сам. Так хорошо! Он снова насаживается глубже, и из открытого рта течет. На основание члена, на бинты и на яички, и, перенеся вес на одну руку, другой он размазывает по ним влагу, мягко перекатывая в ладони. — М-м! — издает Арсений вполне четко, и Антон тут же перемещается к нему, стягивая маску на подбородок. — Порядок? Он кивает. — Если нужно говорить, говори, — серьезно повторяет Антон, но тот только сглатывает и приоткрывает рот, качая отрицательно головой, — а чего мычишь? Хорошо тебе? Антон улыбается, и заражает этой улыбкой и его тоже, только в Арсеньевском исполнении она выглядит смущенной. И ведь лицо никуда не спрятать, все сейчас напоказ. Это еще одна тема, которая заводит Арсения — когда обнажены эмоции, искренние и глубокие. Антон целует его, сразу же глубоко и пошло — как хочет, так и целует. Арсений сегодня ведомый, и он рад вестись, рад быть “пластилиновым хвостом”. Сколько странных идиом и образов они напридумывали за годы тематических взаимодействий — хоть книгу пиши. Антон целует его жарко, влажно, посасывает губы и лижет их, как мороженое, свободной рукой хаотично лаская член. Забирается глубоко в рот языком, нажимает, сминает губами губы, долго, вдумчиво и специально, чтобы они раскраснелись и налились. — А вот теперь я буду на тебя смотреть, — Антон отстраняется и тянется за смазкой снова, — буду смотреть, как ты будешь кончать, мой хороший. У меня место в первом ряду. Арсений плывёт. Рот влажный, красный и выглядит просто пиздец как, а член сочится смазкой. Он пытается шевелиться в бинтах, добавляя себе ощущений, но они держат плотно. — Некуда бежать, да? — низко говорит Антон. — Я поймал тебя, птичка. Арсений стонет и пытается согнуть колени, но Антон предусмотрительно правильно обмотал эту зону — чтобы легкий дискомфорт создавался при любом отклонении от первого положения. Так что Арсений не будет ничего сгибать, а будет лежать, как миленький. — Какой ты красивый, — Антон медленно двигает ладонью по члену, закручивает, оттягивает, — все наоборот. Сейчас открыто то, что обычно скрыто. То, что ты обычно прячешь. Арсений зажмуривается, когда он массирует самую чувствительную точку, но торкает его не от этого. — Я тебя вижу, Арсений, — голос звучит низко, — я вижу тебя насквозь. Кинк на публичность в его странном выражении работает как надо — член дергается прямо в руках, и речь была не о нем, конечно, хотя сейчас действительно все наоборот — бинтами закрыто все тело, кроме головы и паха. Куда важнее, что все Арсово удовольствие сейчас написано у него на лице, потому что, проваливаясь в особое состояние, он всегда отдается так — и душой, и сознанием, и эмоциями. Антон ускоряется, и сам тоже неминуемо заводится, наблюдая, как тот облизывает губы, покусывает их, снова и снова, и приоткрывает рот в беззвучных стонах. Нужно было еще раньше снять эту маску. Такая красота! Обмазав вторую руку в смазке, Антон дрочит и себе тоже, глядя на дергающегося в бинтах Арсения, который уже близок. Должно быть, ему хотелось бы развести ноги, как он всегда делает, и выгнуть спину дугой. Или сжать пальцами Антона за любую часть тела, оказавшуюся поблизости, и кончить наконец. Но сейчас нет ни одной точки опоры, никаких дополнительных спусковых крючков, чтобы сбросить копящееся с каждой секундой напряжение. И вот зачем, наверное, люди придумали эти игры с контролем. Усиливая нажим, Антон подается вперед, ловит уплывший уже совсем в космос взгляд и мягко говорит, не приказывая почти, не разрешая, просто предлагая ему этот спусковой крючок. — Давай. И Арсений, запрокинув голову, кончает с протяжным стоном, выливаясь белыми каплями на темно-бордовую ткань. Тело дергается тягуче, извиваясь, как получается, и он даже пару раз бьется головой об подушку в исступлении, не имея возможности пошевелиться как-то еще. Антон будто бы проживает этот момент за него, вместе с ним, подключившись телепатически, что невозможно, конечно, но как-то это получается. Дрочить самому больше не хочется — вспышка арсеньевского удовольствия была такая яркая, что мозг, видимо, решил, что этот оргазм был его собственный. Это сейчас только на руку. Пока Арсений дышит, так и не открыв пока что глаза, Антон лезет за салфетками и убирает осторожно сперму, стараясь не тревожить чувствительные места. Хотя Арсений сейчас, наверное, весь — сполошное чувствительное место. В затуманенной этим трансом голове восхитительно пусто, и Антон почти машинально приподнимает забинтованные ноги себе на плечо, чтобы было удобнее разматывать, и четкими движениями освобождает стопы от верхних слоев. Так легко, будто бы занимается этим каждый день. Размотав ноги, он опускает одну на кровать, и Арсений не реагирует, продолжая просто лежать с закрытыми глазами и дышать глубоко. Антон его не отвлекает, просто старается снять давление как можно быстрее — какими бы ни были продуманными и профессионально сделанными бинты, это все-таки бинты. На бедрах они оставляют едва заметные полосочки, по которым Антон ведет нежно пальцами. Они пропадут через пару минут, как отпечатки подушки по утрам, но невозможно отказать себе в удовольствии прикоснуться. Нифига себе они замутили! Освободив ноги полностью, Антон перемещается выше и, шепча что-то неразборчивое даже для самого себя, помогает Арсению сесть и, уложив его голову себе на плечо, разматывает дальше. Сложнее всего получается с руками — бинты путаются, скручиваются, но Арсению, кажется, все равно — он расслаблено целует Антону плечо и ключицы прямо через футболку, которую надо было бы снять с самого начала. — Как ты, мой хороший? Вынырнул? — Угу, — мычит Арсений, и хрипло говорит, наконец, первое слово, — спасибо. — Полежать? — Антон целует его в макушку, поглаживая по голой спине. — Или в душ? — Сначала полежать. Антон отпускает его, пришедшего в себя достаточно, чтобы больше никуда не падать, и идет до шкафа за простыней, потому что одеяло и плед сейчас будут слишком жаркими. На ощупь достав первую же с полки, он усмехается — она тоже бордовая, только не марсалово-винная, как бинты, а скорее свекольная. Откуда это у них в шкафу? — Как же я люблю тебя, Арс, — говорит он, когда они забираются под простыню, а Арсений заползает наполовину на Антона, потребовав сначала, чтобы тот нормально разделся, — ты как? — Охуенно, — мурлычет тот, закапываясь ему в шею. — Ты такой красивый, пиздец. Арсений усмехается. — Ты там в процессе тоже поплыл, — говорит он, — видел бы только свое лицо, маленький мой извращенец. Он сжимает его в объятиях, как тискают любимых котов. — Получается, — шепчет Антон, — мы плыли оба? — Да, — Арсений оставляет на шее поцелуй, — на тканевых волнах марсалы. *** Конец.