Её муж

Неделю спустя после предложения

Entwined - Ocean Jet

Я продолжаю разрываться между бизнесом и больницей, но, честно говоря, эта неделя лучшая за последние месяцы. Наблюдаю за тем, как Эва оживает, как лицо приобретает прошлые краски, как учится заново управлять своим телом и… любить. Этот мир и, самое главное — меня. Лоуренс постоянно засыпает вопросами относительно моих клубов, чтобы «быть в курсе всего, мало ли, что может случиться», а Саамон продолжает поиски своих крыс. Он не раз намекал, пытался давить, надеясь от меня получить признание, но я слишком хорошо умею играть в покер. Непроницаемая маска на лице снимается, только когда я появляюсь в уже родной палате. И вроде бы все как и всегда. Я, почувствовав сладостную волну власти и собственной прибыли, все увереннее захватываю поддержку глав, но один человек продолжает капать на мозг. Джон Льюис. Не зря этот старый хрен так долго прожил. Он перестраховывается везде и всюду. И не забывает в каждом звонке упоминать Лоуренс. И да, к этой суке у меня нет ни капли сочувствия, но я не могу ее убить сейчас и дать повод нервничать Эве снова. О том, что эта дрянь не является настоящей матерью, я, конечно же, не говорю ей. Нудные наставления Ливия действуют слишком хорошо — расстраивать свою будущую жену я не собираюсь. Оставив Тизу ЦУ, я уезжаю из клуба немного раньше, чтобы заехать в ювелирный и присмотреть для Эвы какую-нибудь побрякушку. Пока выбираю кулон на короткой цепочке, телефон начинает разрываться от сообщений: Саамон «Амен, завтра привезут новый товар. Тебе нужно будет заехать на склад в северной части порта и посмотреть, всех берешь или нет». Я перечитываю сообщение несколько раз, чтобы понять, на кой хрен мне там появляться и выбирать? Если стандартная процедура осмотра и согласования обычно происходит непосредственно в клубе? Тем более, предварительный отбор по фото был пройден ещё две недели назад. Я убираю телефон, чтобы закончить с украшением и после разбираться с остальными вопросами. Выбор падает на минималистичный кулон с изумрудом в центре и россыпью разнокалиберных бриллиантов вокруг. Менеджер предлагает к нему серьги такой же формы и помогает подобрать цепочку-жгут. Упаковав все традиционно в бархатную коробку и фирменный небольшой пакет, с улыбкой на лице он отдает мне подарок. После инцидента с мотоциклом я вынужден был очень постараться для начальника полиции и губернатора, чтобы мое дело замяли, но даже при таком раскладе временно пришлось ездить с водителем. Сев на заднее сиденье авто, я командую своему новому водителю Микки ехать к клинике и размышляю над тем, что же такого задумал Саамон. Звонить ему в машине не хочу, так как не до конца понимаю, насколько Микк можно доверять. У входа в больницу набираю дядюшку: — Привет, — начинаю без предисловий. — Почему поставка новых работников не в срок? Их должны были привезти через три дня. — Ох, Амен. Ты уже так вырос, дела ведёшь… Как ты? Как здоровье? Я вот нехорошо себя чувствую после перелета… Давление, видимо… — Саамон, давай обсудим дела? А любезности оставим на вечерние разговоры? Мне сейчас некогда. — А что случилось? Ты ведь уехал пораньше из клуба… Меня беспокоит, что ты стал оставлять дела своему дружку. Он головорез хороший, но вот управление… — Дядя, — глубоко вдыхаю и выдыхаю, успокаивая нервы. — Управление все ещё подо мной. Тизиан выполняет мои поручения, когда необходимо заниматься другими делами. То, что он в курсе моего отсутствия в клубе, даже не удивительно. Но хотечется понять, кто именно является крысой. Саамон продолжает лепетать что-то о доверии и семье, но после того, как я убедился, кто заказал моих родителей — семьи не осталось окончательно. — Дядя, давай без лирики? Почему поставка раньше срока? — У них новый канал по перевозке и неплохие связи на границе. Теперь дела будут идти быстрее. Услуги, конечно, дороже, но зато меньше проблем. — Почему мне не сообщили раньше? — Так об этом сказали мне, — он снисходительно посмеивается и продолжает. — Ты ведь не забыл? Глава все ещё я. Мысленно проговариваю: «Пока что». — Как забудешь, ты ведь постоянно мне об этом напоминаешь. Зачем мое личное присутствие? Я одобрил всех и так. А кто не подойдёт для обслуживания — будет тех. персоналом. — Видишь ли, какая штука… Новые ребята хотят личного знакомства… к тому же, помимо одобренных тобой, мы добавили туда ещё пять человек. — Зачем? И почему снова не обговорили это со мной? Я натурально начинаю закипать. Он всячески, и в мелочах, и в крупных вопросах, максимально старается перетянуть одеяло и возможность управлять на себя. — Тут вскрылись новые должники. Нужно отработать. — Кто? — А помнишь семью Луччини? Они захотели в обход нашего клана заняться торговлей синтетики. — Так, Жан Луччини старик, одной ногой в могиле. Зачем он мне? — Он незачем. А вот дочь — красавица. Высокая, фигуристая… ммм, сам бы попробовал, но думаю, на такой товар у тебя будет высокий спрос. Невинная, прекрасная… — И что, она вот так легко согласилась отработать за отца? — Амен, ну ты же не мальчишка. У нее мы не спрашивали. Отец расстроился, конечно, но куда деваться. И другим неповадно будет. Да, назовите меня сраным моралистом с двойными стандартами. То, чем я занимаюсь, далеко от гуманизма, но воровать девственниц и заставлять отсасывать за грехи отца такое себе. Тем более после того, как я сам потерял ребенка. Злость бурлит внутри, варит в адском котле внутренности, пока я слушаю, с каким упоением Саамон рассказывает об остальных «дополнениях». Когда он заканчивает, я выдыхаю и практически ровным тоном спрашиваю: — Так, мое присутствие зачем? Осмотрю всех в клубе. Хотят познакомиться — велком, я буду рад им предоставить бесплатную выпивку. — Амен, так дела не делаются… Мы договорились с ними, что ты приедешь… — Так, ты договорился, дядя, ты и приезжай. В следующий раз сначала договоры согласовывай со мной. Я сбрасываю звонок и пинаю ногой по металлической урне. Она со скрипом качается на свежевыкрашенных ножках, а ветер подхватывает и уносит на дорогу несколько выпавших бумажек. Провожая их взглядом, замечаю, что Микки что-то печатает в телефоне, а потом разворачиваюсь и вхожу внутрь. Кофе из автомата совершенно отвратительно пахнет и имеет не самый лучший вкус. Но, тем не менее, вполне нормально приводит в чувства. Посидев на первом этаже ещё минут десять, я достаю из кармана свой подарок для Эвы, провожу пальцем по мягкому покрытию и глубоко выдыхаю. Все дела подождут. Подойдя к палате, слышу смех Эвы. Такой же звонкий, как и в наше первое свидание. Невольно улыбаюсь, вспоминая, как неожиданно у нас все закрутилось и открываю дверь. Внутри сидит курчавая невысокого роста девчонка и, активно размахивая руками, что-то рассказывает об университете. — Ой, Амен, ты сегодня раньше обычного! Приподнимаю бровь, не понимая, это радость или разочарование. — Это — Дия, моя одногруппница и соседка по комнате. Дия — это Амен, мой… — Она запинается, не понимая, видимо, как можно представить подруге меня. — Близкий друг, — прихожу на выручку из-за затянувшегося молчания. Эва благодарно улыбается, пока мелкая прожигает меня взглядом. — Так это ты, близкий друг, довел ее до того, что она на смерть похожая ходила? Не спала, не ела… Девчонка тучей надвигается на меня. Вообще вся ситуация со стороны, наверное, выглядит вполне смешно и назвать ее можно коротко: «Слон и Моська». Я выставляю руки вперёд в примирительном жесте, пока Эва уже за спиной подруги кричит, чтобы та успокоилась. — Послушайте, мистер Амен. Если вы ещё раз обидите ее — я с вас шкуру сниму. Ясно? — Воу-воу, полегче. Откуда ты взялась вообще? — подавляя смех, я стараюсь говорить серьезно. — За два месяца что-то в палате я тебя ни разу не видел. — Наверное, потому что сами где-то ходили? Непонятно где. Я была несколько раз. А после договорились с Ливием, что как только Эва придет в себя — он сообщит. Правда, в итоге сообщила сама Эва… И не сразу, а через неделю. Но ей простительно. А вот Ливию я оторву кое-что за то, что забыл обо мне. Отправив Эве воздушный поцелуй, Дия, обогнув меня, быстро шагает к двери. Когда та закрывается, я искренне смеюсь: — Мне стоит предупредить твоего врача, что за его причиндалами объявлена охота? Или пусть сам отбивается? Эва в ответ тоже улыбается, а потом хлопает ладонью по кровати рядом с собой. Не знаю, как объяснить это чувство, но, несмотря на дичайшую усталость, глядя в ее глаза, я чувствую, что готов свернуть горы, не останавливаясь. Я присаживаюсь на край больничной койки и мягко целую Эву. Трещины на губах ещё не зажили полностью, но уже не стягивают кожу, делая ее живой. Мы болтаем о всякой ерунде, смеемся и после начинаем выбирать еду, которую ей бы очень хотелось сейчас съесть. Да, список очень ограничен, потому что злой доктор Ливий не разрешает ещё нагружать желудок, но я стараюсь выбирать то, что нравится Эве. Пока она размышляет, какой йогурт ей надоел меньше, телефон резво отыгрывает мелодию звонка. Саамон. Снова. Сбрасываю звонок и пишу, что занят, но тот не унимается, отправляет в ответ смс: Саамон «Амен, мальчик мой. Тебя сегодня ждут в порту к шести часам вечера. Не опаздывай, они не будут долго ждать» Кулак непроизвольно сжимается, телефон под давлением начинает жалобно скрипеть, но я, увлеченный гневом, не обращаю на него внимания. — Амен? Что-то случилось? Взволнованный голос Эвы протыкает пузырь злости, моргаю несколько раз и поворачиваюсь к ней. — Нет, все в порядке. Так, рабочие моменты, — целую ее в висок, но по глазам вижу, что не верит. — Тогда за что ты так телефон наказываешь? Кто звонил, писал? — ладонь ложится на мою руку, пальцы разжимаются, откладываю гаджет в сторону. — Да… В клубе неразбериха. Напутали, привезли не тот товар. Нужно разбираться с поставщиками, — выдавливаю из себя улыбку. — Т-товар? То есть, людей? — Нет, алкоголь, пикколо. Не забивай голову этим, ты определилась, что тебе заказать? Наш разговор прерывает ворвавшийся в кабинет Ливий. Спасибо, бро, спас меня от дальнейших расспросов. Выглядит он весьма потрепано, хоть и пытается разгладить халат на себе. А сзади доносятся крики курчавой подруги: — Ливий, мы не договорили! Вбегая за ним, Дия начинает тараторить, пока я не прерываю ее бессвязные проклятия: — Хватит, — рявкаю так, что даже Эва вздрагивает. — Любовники, разберитесь друг с другом где-нибудь в другом месте. Запритесь в подсобке и потрахайтесь уже. Не нужно Эву заставлять нервничать. Но моя девочка вдруг начинает громко смеяться и толкать меня в бок. — Амен, прекрати, — она пытается делать серьезное лицо и смотреть с укором, но вырывающийся изнутри смех рушит маску праведности. Ливий выставляет Дию за дверь, обещая вернуться и поговорить, а сам серьезным тоном добавляет: — У меня есть женщина. Прекрати нести чушь. Мы с Эвой как по команде закатываем одновременно глаза и продолжаем слушать его. — Так. Я подумал над вашими просьбами отпустить Эву из больницы. Прошло две недели, она уже более уверенно наступает на ноги, физио, массаж и лекарства дают свои плоды. Скоро будет бегать, искать на свою пятую точку приключения, как и раньше. — Спасибо, хватит с меня, — она отвечает серьезно, пока я сжимаю ее ладонь в своей. — Хорошо, что ты поняла это. Так вот. Могу отпустить тебя домой к нему, но только при условии, что будет должный уход. Вам необходим медицинский работник, который будет осуществлять все то же самое, что и здесь, в стационаре. Так же необходимо контролировать вес. У тебя сейчас с этим проблемы. Нужно набирать килограммы. Он ходит по палате, как лектор в аудитории, рассказывая и нудя о показателях крови и в общем организма. И если раньше я бы уже попросил перейти к сути, то сейчас внимательно слушаю и стараюсь запомнить каждую деталь. — Слушай, ну медработник у нас есть, — встаю, подхожу к Ливию и хлопаю его по плечу. — Ты. Он ошарашенно смотрит на меня: — Нет, я зав отделения. А вам нужна нормальная сиделка. — Я не инвалид, — моя девочка приподнимается на руках, чтобы сесть выше. Вижу, как они дрожат, но восхищаюсь тем, как она старательно пытается храбриться. — Не инвалид. Но сейчас тебе нельзя перенапрягаться. Умеренные физические нагрузки нужны. Но под контролем специалиста. Я дам контакты реабилитологов. Выбрал лучших. Есть те, кто сможет проживать у вас, есть приходящие. — Пусть приходят, жить у нас не нужно, — отрезаю жёстко, даже слишком. — А если вдруг ты куда-нибудь уедешь по делам? Ночью, к примеру? Эва смотрит удивлённо на меня, но потом расслабляется и парирует: — Ну уж в туалет я смогу сама сходить. Или выпить стакан воды. Ее невозмутимость меня поражает, но, если честно… я не против. Смелая, бойкая… Будто и не было в ее жизни тех страшных моментов. А я должен пообещать, что и не будет. Мне снова начинает писать Саамон, пока Ливий осматривает Эву и говорит, что перед отправкой домой необходимо сделать ещё какие-то обследования. — Ливий, через сколько можно будет забрать Эву домой? — Я думаю, часов в семь-восемь. Получим все результаты и отпущу ее. — Хорошо, — киваю ему и перевожу взгляд на нее. — Маленькая моя, я отъеду ненадолго, как только можно будет тебя забрать, сразу буду здесь. Договорились? Она слегка прищуривается, переспрашивает каким-то слишком строгим тоном: — Будешь решать проблему с поставщиками? — в голосе сквозит скепсис, но я, игнорируя его, подхожу и целую ее в щеку. — Да, постараюсь разобраться быстро…

***

Эва

— Ну что, у вас все хорошо? — Ливий участливо интересуется, пока смотрит на уровень кислорода в крови, проверяет пульс и давление. Я отвожу взгляд к окну. Понимаю, к чему клонит, но как мне теперь все сделать правильно? Эти его дела… Что, если его доброта — это маска? Что, если за ней скрывается расчётливый и беспощадный лжец? Мысли атакуют одна другую, и каждая новая все хуже. Внутри начинает все гореть от непонимания, невозможности докопаться до истины. Сколько секретов ещё не вскрыто, сколько тайн спрятано в кармане его идеально сидящих брюк? Сколько раз я ещё ему доверюсь, а потом буду залечивать раны от воткнутых ножей в спину и сердце. И залечивать где? С кем? Конечно, с Ливием… Верным псом, который бросает все по первому зову… — Эва? Что случилось? Встречаюсь с его непонимающими глазами. В янтарных радужках страх борется с нежностью и искренними невысказанным чувствами. Я чувствую, как кислород покидает лёгкие, отказываясь возвращаться вновь. Дышать становится сложнее, сердце ломает ребра, а скулы снова жгут непрошенные слезы. Черт, что он говорит? — Эва, ответь, — его горячие руки ложатся на мои щеки, приводя в сознание. Я постепенно начинаю дышать глубже, жадно впитывая новые дозы кислорода. Потом киваю, стирая оставшуюся влагу с лица. — Все хорошо, извини. Немного накрыло, — говорю отрешённо, снова отвернувшись. — С Аменом вроде все налаживается. — Ты поэтому слезы пускаешь? — он ухмыляется, пытаясь поймать мой взгляд. — Что ты хочешь, чтобы я сказала? Да, налаживается. Он тут крутится вокруг меня, как с хрупкой куклой. Это приятно, не спорю… Но… Я тяжело вздыхаю, пытаясь правильно сформулировать свои слова. Но Ливий, как и всегда, находит верные быстрее: — Ты боишься, что это может оказаться ложью? Боишься, что он все это делает не всерьез? Киваю, опуская голову. Когда моя жизнь стала настолько сложной? Да я готова вернуться в ту злосчастную кофейню и обслуживать мерзкую бабку каждый день с утра до вечера. И сбегать от ухаживаний Реммао… И спорить с матерью… Но не копаться в том, что вокруг меня сейчас. — Эва… Я, может, даже когда-нибудь пожалею о своих словах… Но то, что я видел… Он действительно о тебе волнуется. Переживает. Думаешь, стал бы он так себя вести, если бы ему было все равно? — Не знаю… Может, он просто так себя вел из-за ребенка. Понимая, что это его ребенок. А я просто инкубатор для вынашивания. Тяжело вздыхаю после этих слов… Тяжело было не то что сказать, даже признаться мысленно себе в этом. — Эва, посмотри на меня, — Ливий, приподнимает пальцами мою голову за подбородок. — Он сейчас не знает о ребенке. Какой смысл ему был бы возиться с тобой? — Может, чувствует вину? Не знаю… — Ну нет, дорогая моя. Это гормоны шалят у тебя. Амен тебе, разве что, не молится. Не веришь ему, так поверь мне. Киваю и натягиваю дежурную вымученную улыбку. — Ну вот, другое дело. А теперь давай мы проверим тебя всю ещё раз, чтобы удостовериться, что можно уезжать из клиники. Что ни тебе, ни малышу ничего не угрожает. — А мы уже сможем узнать пол ребенка? Ливий улыбается, подмигивает, а потом, выглядывая в коридор, зовёт кого-то и возвращается ко мне. — Посмотрим, если получится узнать — скажем. Дальше идёт череда выкачки крови, проверки тонуса в мышцах и кучи ещё каких-то исследований. Самым последним становится УЗИ. Меня выкатывают на кресле в кабинет и помогают лечь на кушетку. Несмотря на открытое окно, воздуха катастрофически не хватает, волнение сушит глотку и вызывает головокружение. Доктор Синди замечает это и встревоженно переспрашивает: — Все в порядке? — взгляд темных глаз из-под очков пронзает насквозь. — Да, хорошо… Переживаю просто, — руки невольно начинают перебирать ткань больничной рубашки, но улыбка с ровным рядом белых зубов расслабляет. — Не нужно переживать. Тебе это ни к чему. Мы делали много тестов и исследований, пока ты была в коме. Плод развивается хорошо, согласно нормам. Вес, хоть и на нижней границе, но не критично мал. Это УЗИ — просто контрольный осмотр перед тем, как ты поедешь домой. Я выдыхаю, прикрывая глаза, и киваю в знак готовности. Холодный гель, твердый датчик. Вроде все, как и всегда, но сегодня особенно ощущаю одиночество. С замиранием слушаю биение сердца малыша, вижу, как он двигается. И безмерно расстраиваюсь, что этого не видит Он… Не слышит, не радуется, не восхищается этим чудом… Синди — очень красивая женщина, ей около сорока лет, но, несмотря на ухоженный вид, на лице есть отпечатки пережитого горя. Глубокие морщинки около глаз и взгляд… Такой, от которого волком выть хочется… Ливий рассказывал, что она потеряла двух маленьких детей и мужа в автокатастрофе. Но смогла в итоге запечатать внутри эту боль. А сможет ли Амен? Если у нас с ним ничего не выйдет, и он так и будет думать, что потерял ребенка и девушку… Она внимательно проверяет все, кивает будто сама себе что-то. Потом рассказывает о рисках и препаратах, которые необходимо будет пить в обязательном порядке. Я слушаю все, но мысли то и дело тянут на дно. Дно под названием совесть. Так не должно быть. Я не имею права скрывать от Амена нашего ребенка. Нашего — не моего. Но… как можно быть уверенной, что ребенку нужен такой отец… отец, что связан со страшными вещами. Будет ли ребенок благодарен, что один из главных людей в его жизни — расчётливый жестокий торговец людьми? Когда доктор Синди даёт салфетку, я возвращаюсь в реальность и спрашиваю: — А пол ребенка? Она доброжелательно улыбается, как-то по-матерински кладет руку на плечо: — Милая, пока не могу сказать. Давай подождем ещё неделю-две? Приедешь, и мы посмотрим. Я замираю с салфеткой на животе, обдумывая ее слова. Как мне прятаться от Амена и ездить в больницу наблюдаться? Она, будто читая мысли, говорит: — Ты ведь после комы. Тебе в любом случае ещё часто придется посещать это место. Будешь заскакивать и ко мне. Вытираю глаза, чтобы не заплакать при ней, но она замечает жест, несмотря на то, что печатает что-то за компьютером. — Не плачь. Твой ребенок — это чудо. Только от большой любви он так борется за свое право жить. Знаю, мой совет не особо тебе нужен, но все же выскажусь… Ты бы сказала отцу правду. Никогда не знаешь, когда жизнь решит отобрать у тебя дорогого человека. Нужно каждый день находить время для близких… Поблагодарив ее, я сама пересаживаюсь в кресло и подъезжаю к двери, но не открываю ее. Секунду обдумываю и встаю. — Спасибо ещё раз… за все. Вы правы, я буду бороться за свое счастье и счастье ребенка. — Куда же ты встала? — Я начну борьбу уже сейчас. Я не инвалид. Я сама дойду до палаты. Вызванные ей медсестры сопровождают меня до самой койки, но я, опираясь о стену, дохожу до нее практически сама. Моя первая победа. Переодевшись в топ и джинсы, привезенные Дией из общежития, я ложусь поверх одеяла и жду Амена.

***

Амен

Fallin - SERYO

Холодный ветер с залива бьет в лицо, словно мокрым полотенцем. Нос дерет запах соли и гнили. Синий комбинезон грузчика натирает шею, впитывая пот лучше любой губки, кепка, натянутая на глаза, скрывает волосы. Я ненавидел эти робы с детства — пахли отчаянием и потрепанными судьбами. Сегодня их вонь — наш камуфляж. Тизиан сосредоточенно смотрит на дорогу, сидя за рулем. Только пальцы чуть нервно барабанят по облезлой обивке. Мы не говорим. Слова сейчас — лишний шум. Вместо них — скрип рессор, рокот мотора, похожий на астматический приступ кашля, и навязчивый гул приближающегося порта. Пока я проматываю в голове то, что было пару часов назад. Выйдя от Эвы, я позвонил Лоуренс: — О, милый, что-то стряслось? — Разве я не могу просто так позвонить своей жене? — ехидно замечаю. — Ой, ладно. Оставим прелюдии. — Тогда перестань каждый раз называть меня милым. Мы партнёры — не более. — Ну тогда, может, ты по-партнерски дашь мне право управления в клубе? Мне надоело быть куклой, которая максимум может встретить гостей и развлекать их, пока ты не освободишься! Ее тон сейчас даже не злит, несмотря на то, что эта мразь не имеет ни малейшего права что-то требовать от меня. Но нужное русло разговора очень радует. Она сама попалась. — Я по этому поводу и звоню. В ответ тишина. Только громкое дыхание все ещё говорит о том, что звонок продолжается. — Я сейчас очень занят, а в порт раньше времени привезли новые лица. Сможешь поехать посмотреть, оценить. Если кто-то не подойдёт — отсеять. — Амен, что за бред? Я не хочу ехать и разговаривать там с этими торговцами. — Там будут не только торговцы, но и новые партнёры, благодаря которым канал по переправке сокращается во времени. Я знаю, на что давить. Если это действительно формальная встреча для знакомства — она никогда не откажется от возможности завести знакомства с новыми шишками. Но, как я и предполагал, Лоуренс сначала замялась, а после выдавила что-то о том, что в шесть вечера никак не сможет там быть… — Груз для склада №7. Контейнер С-42, — бросаю пропуск охраннику на въезде. Тот, лениво жуя жвачку, тычет пальцем куда-то вглубь верфи. Его глаза мутные, равнодушные, то, что нужно, никакого досмотра и дополнительных проверок. Идеально. Контейнер С-42 стоит особняком, прижатый к ржавому борту списанного сухогруза. Вокруг — гора таких же ржавых коробок. Безлюдно. Слишком безлюдно для рабочего дня. Тихий уголок для тихого дела, хмыкаю сам себе, или для громкой засады. — Разгружаем. Медленно, — шепчу Тизу, вылезая из кабины. Голос звучит чужим, сплющенным усталостью. Тело ноет после больничной койки, после падения с байка, после всего этого дерьма. Но боль — хороший стимулятор, она не дает уснуть, не дает расслабиться. Козырек на кепке не даёт закатному солнцу вгрызаться в глаза, позволяет практически незаметно следить за обстановкой. Первый ряд у двери — пустые коробки. Но мы делаем вид, что в них навалено что-то тяжёлое. Я подхожу к контейнеру, где мы соорудили уже небольшую стену из картона, и подкуриваю, смахивая несуществующий пот. Достаю телефон и смотрю на время:

17:45.

Пора начинать представление. Следующие коробки наполнены до отказа оружием, Тиз заходит внутрь и начинает распределять пистолеты, обоймы и выкладывать на пол автоматы. А я швыряю бычок в урну и пишу сообщение Саамону. Амен: «Хорошо, я приеду. Но буду с Тизом» В ответ получаю: Саамон: «Правильное решение, сынок. Постарайся только не вспылить. Дипломатия — залог успешного бизнеса» Амен: «Но к шести не успею, буду где-то в половину седьмого. Куда подходить?» Саамон: «Я предупрежу, что опоздаешь. Тебя будут ждать в отсеке для пищевых контейнеров АВ35» Я сплевываю кипящую ненависть на пустую коробку и меняюсь местами с другом. Под комбинезоном несколько ремней, в которые я вкладываю оружие. Множественные карманы сверху тяжелеют от веса обойм. Я не собирался устраивать здесь бойню, но перестраховаться никогда не будет лишним. Отсек для пищевых контейнеров был в пятидесяти футах от нас, а значит, обзор выбран верно. Пока я удивлялся, сколько всего загрузил Тиз в авто, сзади послышался недовольный голос: — Эй, что тут делаешь? Широкоплечий мужик с редкой щетиной и рытвинами на лице подходит к Тизиану и недовольно пинает его в плечо. Он одет в военную форму и должен быть одним из патрулирующих. Но что-то мне в нем не нравится… Отец всегда смеялся с того, что у меня есть чутье… Но как бы то ни было, чуйка никогда ещё меня не подводила. Я повернулся спиной к ним, а сам смотрел в боковое зеркало, что там происходит. — Так, нас прислали разгрузить то, что в машине, сюда, — Тиз всегда умел хорошо изобразить дурака. Возможно, потому что им и был. — А вы не видите, что контейнер закрыт? Или вы собирались оставить это здесь? — мужик как-то странно дёргается, нервничает, а потом, махнув рукой, говорит быстро, приблизившись к Тизу. — Валите отсюда быстро. И барахло свое, — он пинает ногой коробку и картонки разлетаются в разные стороны. — Что? Он понял, что там пусто, а потом я увидел, у него сзади мелькнула рукоять Глока. Мужик смотрит на Тиза, тянет руку к пистолету. Я подскакиваю, обхватываю шею и надавливаю предплечьем на неё. — Ещё звук и последнее, что ты увидишь, будет ржавая крыша навеса. Он перестает сопротивляться, кося взгляд на меня. Поняв, с кем разговаривает, слегка скалится. — Амен Россо… — Сколько вас здесь? — Не спросишь даже, кто послал? — он ехидно улыбается, совершенно не боясь, что я могу с ним сделать. — А ты ответишь? — надавливаю сильнее, пока из его рта не начинают доноситься хрипы. Он бьёт меня по руке, и я ослабеваю хватку. — Как зовут? Сколько вас здесь? Откуда приехали и кто послал? В кармане его куртки зашипела рация: «Стен, ты где? Ты прогнал недоумков?» Я вдавливаю дуло его же пистолета ему в спину и тихо говорю: — Ответь, что прогнал и пошел отлить. И не делай глупостей, Стен. Он отвечает то, что я сказал, а после мы отходим в узкий проход между двумя контейнерами. Тиз соединяет его руки за спиной пластиковой стяжкой и ставит на колени. — Я жду ответы, Стен. Если ты в курсе кто я, то понимаешь, что терпением я не обладаю. — А ещё я знаю, что ты меня в любом случае убьёшь. Скажу я тебе ответы или нет. Я труп. — Но ты ведь знаешь, что я могу убивать медленно, а могу быстро… А ещё могу убить тебя, а могу и твоих близких. Как акула, почуявшая кровь, я начинаю ходить вокруг него. Молча, нагнетая, испытывая нервы на прочность. — Тиз, принеси тряпку, которой мы протирали номер. Если есть грязнее, то можешь её. И глушитель. Прежде чем Стен успевает закричать, я бью ему в челюсть, выбивая тихий вой. Сделав своеобразный кляп и закрутив глушитель на глоке, я приседаю на корточки и смотрю в темные маленькие глаза. В них отчётливо виден страх. — Так что, Стен? Начнем развлекаться, или ты и так все скажешь? Тиз молча обходит его и ломает палец, потом второй. Он пытается что-то сказать, но тряпье мешает, тогда я сдвигаю его, освобождая рот. — Сукины дети, мрази… — рычит, но не кричит. — Это все? Или есть ещё что сказать? Подкуриваю, поднимая голову вверх. Небо, затянутое тучами, темнеет, а в голове в агонии бьются мысли об Эве. Сука, я не хочу таким быть, не хочу. Не хочу, чтобы она узнала эту сторону меня. Тизиан присаживается, чтобы снова сломать очередную фалангу, я останавливаю его. — Стен, у меня очень много дел, — вздыхаю. — Не трать мое время. Рассказывай, пока я не начал нервничать. Тиз, достань телефон, посмотрю, кто там у него есть. В галерее много фотографий молодой женщины и двух детей. Мальчик и девочка очень похожи. Сердце скребёт невыносимая тоска, заставляя его метаться, ломать ребра, плавить мозг. Присаживаюсь на корточки, показывая мычащему Стену фотографии. — Слушай, если ты хочешь ещё хоть раз увидеть их — говори. Могу пообещать, что отпущу. Но только если получу все ответы. Ещё немного, и он всё-таки рассказывает все, что знает. Информации немного, но одна деталь натурально взрывает мозг. Заказ поступил от женщины… Лоуренс, ты серьезно рассчитывала, что я так легко попадусь? Все внутри горит яростью пойти и сначала перестрелять всю ту шваль, что скоро соберётся в ангаре, а потом свернуть шею жёнушке. Тиз как нельзя вовремя подходит и спрашивает, что делать с нашим информатором. Я, немного обдумав, говорю: — Так, сейчас действуем следующим образом. Вывозить я тебя сейчас отсюда не буду, так как тебя свои же потом выследят и завалят. Тру переносицу, быстро прикидывая варианты, и продолжаю: — Мы тебя вырубим и сваливаем. Через пару дней тебе придёт посылка с деньгами. Там немного, но хватит, чтобы ты собрал семью и свалил в другой штат, подальше отсюда. И не испытывай мое терпение. Увижу тебя ещё хоть раз — не буду уже таким великодушным.

18:20

Тиз пытается возмутиться, но я быстро пресекаю недовольство и иду к машине, пока он делает, что необходимо. Выпускают нас быстро, без каких-либо проверок, через несколько кварталов за руль снова садится Тизиан, пока я пишу Саамону, что в клубе форс-мажор и приехать у меня не выйдет. Мне плевать, что он подумает, плевать, что может предпринять. Главное сейчас не подвести Эву и приехать за ней в больницу вовремя. Переодеваясь дома, понимаю, что так и не отдал ей подарок. Но раз уж мы сегодня переезжаем, то вручу его уже дома. В больнице Эва уже ждёт меня, переодевшись в джинсы с топом и кожанкой. Так ещё более отчётливо видно, как она похудела, как ее тело изменилось, став ещё более хрупким. Без преувеличения, мне страшно, что она может не выдержать, сломаться… Поэтому я должен быть сильным. Сильным за нас двоих.

***

Daylight - David Kushner

Ключ щелкает в замке слишком громко в тишине прихожей. Я толкаю дверь плечом, поддерживая Эву за талию. Она шатается, опираясь на меня всей своей хрупкой тяжестью. Слабость после больницы становится ее тенью, неотступной и назойливой. — Ну, вот мы и дома, — говорю, стараясь звучать легче, чем чувствую. Голос немного хрипит. Дом. Наш дом? Пока еще нет. Просто стены. Дорогие, безупречные, пустые. Эва останавливается на пороге гостиной, ее глаза медленно скользят по высоким потолкам, панорамным окнам, дизайнерскому камину, дивану цвета темного шоколада. — Амен… — в ее шепоте искреннее потрясение. — Он шикарный. Такой… светлый. И… уютный? Не ожидала. Думала, будет как у тебя в квартире. «Уютный». Слово режет грудину, я старался. Безумно старался, пока она была в коме, для нее и нашего малыша, для нас… Подбирал текстуры, которые, как мне казалось, она могла бы потрогать с удовольствием, цвета, которые не резали бы глаза при пробуждении. Заказывал мягкие пледы, думая, как она кутается в них, когда читает. Уют. Хотел, чтобы он был здесь. В нашем доме. — Рад, что нравится, — выдавливаю, помогая ей сделать еще шаг. Эва идет осторожно, как по тонкому льду, каждое движение дается с усилием. Я чувствую напряжение в ее мышцах, но понимаю, что без него ей не справиться. Она направляется к дивану, но тут ее нога цепляется за угол картонной коробки, притулившейся возле журнального столика. Коробка пошатывается. — Ой! — Эва едва удерживает равновесие, я крепче обхватываю ее. — Что это тут? Ты еще не все распаковал? — она наклоняется с любопытством, игнорируя мою мгновенную попытку ее отвести. Игла страха пронзает меня насквозь от понимания, что там. Нет. Только не это. Не сейчас. — Эва, не надо, — голос звучит резче, чем хотелось. — Пустяки. Позже разберу. Давай сядем… Но ее пальцы уже находят клапан коробки. Любопытство, усталость, простое движение — она отгибает его. И замирает. В коробке, аккуратно сложенные, лежат крошечные вещи. Мягкие, нежных цветов. Пушистые пинетки-медвежата. Бодики с надписями «Мамин герой», «Мамина принцесса». Малюсенькие ползунки, такие маленькие, что их можно уместить на ладони. Пара вязаных шапочек. Все новое, с бирками. Вещи для того, кто никогда не появится на свет. Я вижу, как ее взгляд скользит по содержимому, как понимание медленно, неумолимо разливается по ее лицу, смывая краску, оставляя только мертвенную бледность. Ее дыхание срывается. — Амен… — имя звучит, как выдох боли. Она медленно, будто в трансе, опускается на колени перед коробкой. Не доходя до дивана. Ее пальцы, дрожа, касаются крошечного белого носочка с голубой каемкой. Поднимают его. Ткань такая невесомая в ее руке. Она прижимает этот символ утраченного будущего к животу, к тому месту, где всего несколько недель назад билось второе сердечко. По ее щекам, молча, без рыданий, катятся слезы. Одна. Вторая. Они падают на вязаную шапочку, оставляя темные пятна. Во мне мгновенно все сжимается в тугой, болезненный комок. Вина. Боль. Беспомощность. Я хочу схватить эту коробку, швырнуть ее в стену, сжечь дотла. Но не могу. Потому что эти вещи — последняя, жалкая ниточка к той надежде, которая теплилась где-то в самом темном углу души, даже когда разум знал правду. Выбросить их — значит окончательно признать, что этого будущего не будет. Никогда. Я опускаюсь рядом с ней на колени, осторожно обнимаю за плечи. Она не сопротивляется, но и не прижимается. Она просто сидит, прижимая носочек к груди и плачет. Тихими, безнадежными слезами. — Прости, — хриплю чужим голосом. — Я… не смог их выбросить. Просто… не смог. Она молчит. И эта тишина громче любого крика. Она разрывает меня изнутри, перемалывая в сотый раз искореженные от горя органы. Нужно срочно что-то делать. Увести. Отвлечь. Спасти ее, хотя бы на время, от этого горестного оцепенения здесь, на полу, перед коробкой с призраками. — Эва… — осторожно касаюсь ее подбородка, заставляя поднять на меня мокрые глаза, наполненные болью. — Давай… давай отсюда уедем. Прямо сейчас. Хочешь… хочешь посмотреть кино? Я закажу что угодно. Или… или поесть? Ты почти ничего не ела сегодня. Или… — идея приходит отчаянная, почти безумная. — Или поедем куда-нибудь? Сейчас. Просто сядем в машину и поедем. Куда глаза глядят. Она смотрит на меня сквозь пелену слез. Минуту. Две. Губы вздрагивают, она едва заметно кивает. — Поехали, — шепчет почти не слышно. — Куда? — спрашиваю я, уже помогая ей подняться, уводя от злополучной коробки. Я накрою ее потом. Спрячу. Выброшу? Нет. Еще не сейчас. Она задумывается, опираясь на меня, пока я веду ее к двери. Потом поднимает глаза, в которых сквозь горестный блеск, мелькает что-то знакомое, теплое. — На тот пруд… Где… где было наше первое настоящее свидание? Первый поцелуй. Первый раз, когда она рассмеялась так искренне, что у меня что-то ёкнуло внутри. Да, конечно, помню. — Да, — выдыхаю я с облегчением. — Поехали туда. Прямо сейчас.

***

Вечерний воздух у пруда пахнет водой, мокрой травой и приближающимися сумерками. Утки, которых мы не видели в прошлый раз, дремлют на берегу. Эва сидит на том же самом одеяле, которое я постелил тогда, кутаясь в плед из машины. Она все еще бледная, глаза чуть припухшие, но слез больше нет. — Хочешь пройтись? — спрашиваю я. — До воды недалеко. Она смотрит на тропинку, потом на свои все еще слабые ноги, и с сомнением качает головой. — Боюсь, не дойду… или упаду. Я встаю, отряхиваю руки от несуществующей пыли. — Тогда не дойдешь, — говорю и, не дав ей опомниться, осторожно подхватываю на руки. — Амен! — она вскрикивает от неожиданности, инстинктивно обвивая руками мою шею. — Поставь! Ты же… ты же устанешь! — С чего это вдруг, — фыркаю, прижимая ее ближе. Она легкая. Слишком легкая. Как птенчик. — Держись крепче, пикколо. И я иду по той самой тропинке. Мимо спящих уток. К самой кромке воды, где тогда были привязаны лодки, и я впервые по-настоящему увидел ее. Пусть я не признавался в тот день, но сейчас осмелюсь сказать, я тогда увидел не красивую девушку, а человека, с которым хочется делить тишину. Вода сегодня темная, почти черная, но в ней отражаются первые звезды, как надежда и луч света в конце мрачного туннеля. Вечерний ветер треплет ее волосы, придавая естественной красоте каплю хаоса. Я стою, держа ее на руках, чувствуя ее тепло, ее дыхание у своей шеи. Сердце бьется гулко, сильно. От близости, от нахлынувших чувств. Вся боль дня, вся потеря, вся вина — все это никуда не делось. Но здесь, у воды, где все начиналось, кажется, что можно дышать чуть глубже. — Эва, — говорю я тихо, так, чтобы только она услышала мои слова сквозь шелест камыша. — Я знаю… знаю, что все испортил. Знаю, что принес тебе столько боли. И эту боль… — я глотаю ком в горле, — эту боль с нашим ребенком… я никогда себе не прощу. Никогда. Она молчит, прижимаясь щекой к моей куртке. Но я чувствую, как слушает. Всем своим существом. — Но я хочу, чтобы ты знала. Знала наверняка… Поворачиваюсь, чтобы смотреть ей прямо в глаза. В сумерках они кажутся огромными, глубокими озерами, в которых хочется тонуть без шанса на спасение. — Я люблю тебя. Не потому что должен, не потому что виноват. А просто потому что… ты — это ты. Моя Пикколо. Моя боль. Моя надежда. Моя единственная, настоящая, проклятая и спасительная любовь. И я буду рядом. Всегда. Даже если ты прогонишь. Я буду здесь. Потому что без тебя… — голос срывается, — без тебя я просто тень. Пустая скорлупа. Я замолкаю. Слова не кончились, но они кажутся слишком лишними, слишком громкими. Сейчас хочется просто быть рядом, дышать одним воздухом, быть единым с ней. Кажется, что внутри меня ничего не осталось, свое сердце я вложил к ней в ладонь, позволяя делать все, что ей захочется. Но это не обременяет, скорее, даёт свободу, даёт возможность выдохнуть, признавая поражение. Ее вес на руках, ее взгляд, полный слез и чего-то еще, чего я не могу разобрать, черная вода пруда, уносящая наши отражения в ночь. Сейчас это всё кажется самым правильным. Таким, каким и должно быть. Я сказал все, что было на душе. Без прикрас. Без гарантий. Просто правда. Горькая, неудобная, но единственная, что у меня есть. И я жду, затаив дыхание, когда она сможет позволить себе ответить. Не сейчас, не завтра, не через год. Я буду готов ждать всю жизнь, главное с ней…

***

Эва

Дверь закрывается за нами с глухим стуком, отрезая прохладу вечернего воздуха. В прихожей пахнет деревом и тишиной. Непривычной после больничного гула. Амен не ставит меня на ноги, его руки все еще держат меня на весу, словно какой-то драгоценный, хрупкий груз. — Все в порядке? — низкий, приглушенный стенами нашего дома, голос дрожью проходится по телу. Нашего. Слово обжигает изнутри ложью. Я киваю, прижимаясь лицом к его шее, чувствую стук его пульса под кожей. Быстрый, живой. И мой собственный… неровный, сбитый виной. Он несет меня через просторную гостиную, мимо той самой коробки, что теперь стоит аккуратно закрытой, но от этого не менее зловещей, в спальню. Мягкий свет ночника заливает комнату теплым золотом. Он осторожно опускает меня на огромную кровать, проваливающуюся подо мной, как перина из далёких сказок. Помогает переодеться в мягкую шелковую пижаму. Каждое прикосновение — бережная нежность, как к ребенку. Как к тому ребенку, которого он оплакивает, не зная правды. Амен думает, что я пуста. А я… я ношу внутри нашу маленькую тайну, наш маленький грех надежды. Ненавижу себя. Ненавижу тихой, ядовитой ненавистью, которая разъедает все внутри. За эту ложь. За то, что смотрю в его глаза, полные боли за меня, за нашу потерю, и молчу. За то, что позволяю ему винить себя. За то, что он шепчет сейчас, укладываясь рядом и притягивая меня к себе так крепко, будто хочет вобрать в себя всю мою боль: — Я не дам больше никому тебя тронуть, Пикколо. Клянусь. Ни одной царапины. Ни одной слезинки, — губы касаются моих волос, согревают теплом. — Я сожгу весь этот город дотла, если понадобится. Сожгу всех, кто посмел… — голос срывается, и я чувствую, как напрягаются его руки вокруг меня. — Прости меня. За все. За то, что не уберег тогда. За то, что не уберег… его. Слова раскаленными иглами впиваются в мозг. Они вонзаются глубже любого ножа. Он плачет о призраке, о пустоте, которую я создала своей ложью. А внутри меня — крошечное, реальное биение жизни, которое я украла у него. Право надеяться вместе… Я не притворяюсь разбитой, но моя боль другая… а он… Внутренний голос кричит: «Скажи ему. Скажи сейчас. Пока он здесь, в темноте, с открытой душой. Скажи: «Амен, я солгала. Ребенок жив. Я ношу его под сердцем. Прости меня за этот ужасный обман». Открываю рот, воздух врывается в пересохшее горло. Но звука нет. Только беззвучный стон отчаяния. Страх, липкий, холодный, сковывает язык. Страх его реакции. Страх, что эта хрупкая надежда, этот мостик, который мы только начали строить над пропастью секретов, рухнет под тяжестью моего предательства. Что его любовь, эта горячая, испепеляющая, обернется яростью. Или, что хуже, разочарованием, которое убьет все. — Я люблю тебя, — шепчет он снова, целуя мой висок. Его рука лежит на моем животе, поверх шелковой ткани. Он не знает. Он гладит место, где спит моя тайна, думая, что гладит рану. — Больше жизни. Больше воздуха. Ты — мой дом, Эва. Единственный. Никто. Никто больше не причинит тебе зла. Каждое слово — гвоздь в крышку моего гроба из лжи. Я чувствую, как слезы подступают снова, горячие, предательские, прячу лицо в его груди, в складках его футболки, вдыхаю его запах, который, казалось, уже успела забыть. Это так несправедливо. Он — моя крепость, а я — его предатель. Завтра. Обещаю себе с отчаянной решимостью, прижимаясь к нему сильнее, как будто могу впитать его силу, его честность. Завтра утром, когда взойдет солнце, когда мы будем пить кофе. Когда он посмотрит на меня своими светлыми, слишком проницательными глазами, я скажу. Я обязана сказать. Не могу видеть, как он страдает из-за того, что я струсила, сомневалась, боялась… Его дыхание выравнивается, становится глубже. Рука на моем животе тяжелеет, но продолжает лежать. А я в его объятиях, слушаю стук его сердца. Оно бьется так уверенно. Для меня. Ради меня. А мое собственное сжимается в маленький комок страха и ненависти к самой себе. Я шепчу про себя слова, которые не решаюсь сказать вслух: «Прости меня, Амен. Завтра. Я все расскажу. Прости…» Усталость, физическая и душевная, накрывает меня тяжелой, темной волной. Слезы высыхают на щеках, мир вокруг теряет четкость. Последнее, что я чувствую перед тем, как провалиться в черную бездну сна — это его тепло, его крепкие руки вокруг меня и невыносимую тяжесть тайны, которую я уношу с собой в забытье. Хотя бы до утра. Хотя бы до завтра. Но мне не суждено было забыться в объятиях ночи. Темные мысли не покидали даже во сне, обрушиваясь психоделическими кошмарами. В них не было чудовищ или погони. В них была только я. Одна. В кромешной тьме, наедине со своей ложью. Не выдержав очередного метания, я резко подпрыгиваю на кровати. Провожу рукой по лбу, стирая испарину, и чувствую холод. Амена рядом нет. Испуг настигает внезапно.

Tell Me That You Feel It Too - Lyves

Он узнал. Каким-то образом узнал, что я все ещё беременна и бросил меня… оставил здесь саму, не выдержав груза разочарования… Но всплеск воды за дверью ванной комнаты возвращает толику спокойствия. Амен обещал, обещал больше не оставлять меня… Встаю с кровати, беру висящую на стуле рубашку, натягиваю на себя и иду к нему. Несмотря на усталость и боль в мышцах, я не останавливаюсь. Больше всего на свете мне сейчас хочется его увидеть, услышать, почувствовать… Открываю дверь ванной и замираю на мгновение. Стекло душевой кабины запотевшее, но силуэт за ним виден четко: высокий, мощный, залитый струями воды. Я стою на пороге ванной, забыв о прохладе кафеля под босыми ногами, забыв обо всем, кроме этой тени за стеклом. Амен. Мой Амен. Вода стекает по его широким плечам, очерчивая рельеф спины, сбегая по впадине позвоночника к узким бедрам. Он стоит, слегка наклонив голову, мощные струи бьют ему в затылок, в основание шеи, растекаясь пенными дорожками по напряженным мышцам. Я вижу как капли скатываются по его бицепсам, как пена лениво сползает по идеальным мышцам, оставляя мокрые тропинки на бледной коже. Он трет лицо руками, смахивая воду, и этот простой жест кажется мне невероятно чувственным. Красота его тела, дикая и совершенная, даже сквозь стекло заставляет сердце бешено колотиться. Шум воды заглушает мое дыхание, но не заглушает этот зов внутри, этот голод, который разгорелся после его признаний. И я не думаю, я действую. На цыпочках, почти бесшумно, подхожу к душевой кабине. Моя рука, дрожащая от предвкушения, находит ручку, открывает дверцу. Горячий пар и волна влажного тепла обрушиваются на меня. Амен резко оборачивается, вода летит брызгами. Его глаза, сначала застилаемые водой и усталостью, расширяются от удивления. — Эва. Его хриплый голос, перебиваемый шумом воды, забирается под кожу, растекаясь теплом по телу. Он делает шаг назад, инстинктивно, как будто хочет прикрыться, защитить меня от мокрого хаоса. — Что ты здесь… Ты должна отдыхать! Иди обратно, ты же промокнешь. Но я уже вхожу. Пар обволакивает меня, теплые капли тут же начинают пропитывать тонкую ткань его рубашки, прилипая к моей коже. Я не слушаю, не хочу слушать запретов, заботы, которая сейчас кажется непреодолимой стеной. Поднимаюсь на цыпочки, мои руки находят его шею, скользят по мокрым плечам. Мои губы находят его… теплые, податливые. Сначала он замирает. Но лишь на мгновение. Потом обхватывает меня, прижимая так близко, что я чувствую каждую выпуклость его мышц, биение сердца сквозь мокрую рубашку. Сначала поцелуй нежный, вопрошающий, но очень быстро он вспыхивает знакомым, диким голодом. Голодом, который не утоляли недели разлуки, страха, боли. Его язык встречается с моим, влажный, требовательный, родной. Руки скользят по моей спине под рубашкой, ладони прижимают меня к нему, к его монолитному прессу, к уже твердому члену. Чувствую, как он дрожит… Но это не от холода, а от сдерживаемой силы желания. — Эва… — Амен шепчет моё имя между поцелуями. Он губами опускается на мою шею, оставляя горячие следы на мокрой коже. Мои руки скользят по его груди, по торсу с рельефом кубиков, восхищаясь силой, красотой, его неповторимостью. Каждый шрам под моими пальцами — опасная история, каждый напряженный мускул — доказательство его жизненной силы. Я касаюсь его, как слепая, запоминая каждую линию, каждый изгиб, тону в ощущении его мокрого, горячего тела под ладонями. Его пальцы хватают края рубашки. Один резкий, но не грубый рывок, и пуговицы со звоном рекошетят о плитку и стекло. Амен сбрасывает с меня мокрые лоскуты, его глаза пылают, скользя по моему телу — такому хрупкому после болезни, но все еще желанному, все еще его любимому… Ладони обхватывают мою талию, скользят вверх, к груди, большие пальцы нежно проводят по соскам, заставляя меня ахнуть и выгнуться навстречу. Он опускает голову, его губы, его язык заменяют пальцы, лаская, разжигая внутри меня пламя, которое вот-вот вырвется наружу. — Я так по тебе скучал… — хрипло говорит в шею. — Каждую ночь… каждую секунду… Руки опускаются ниже, скользят по моим бедрам, заставляя дрожать. Он наклоняется, его губы следуют за руками, оставляя влажные поцелуи на животе, на внутренней стороне бедер. Я чувствую его дыхание между ног и слабею в коленях. Но прежде чем он достигнет цели, я приподнимаю его подбородок, чтобы посмотреть в глаза, а после тяну на себя, снова целуя. Провожу губами ниже к ключицам, тяжело вздымающейся грудной клетке, кусаю мышцы пресса… Опускаюсь перед ним на колени прямо на мокрый пол душевой кабины. Вода продолжает литься на нас сверху, смывая остатки мыла, смешиваясь с нашим возбуждением. — Эва, не… — протестует он, пытаясь приподнять меня. — тебе не нужно сейчас… — голос напряжен от желания, но в нем звучит скрытая забота. Я смотрю на него снизу вверх, капли воды стекают с его подбородка, с губ. Вижу, как в его глазах борются страх за меня и неконтролируемое желание. Я беру член в руку… твердый, горячий, пульсирующий, весь напряженный в ожидании. Мое сердце колотится от власти, которую я чувствую в этот момент, от доверия, которое он мне отдает. — Я хочу этого, — говорю я тихо, но так, чтобы он услышал сквозь шум воды. — Хочу сейчас. Больше всего… Языком осторожно, почти нежно, провожу по чувствительной головке. Он вздрагивает, стонет глубоко, хрипло. От этого звука во мне все сжимается от удовольствия. Я повторяю, снова и снова, обвожу кончиком языка, исследую каждую прожилку, каждую каплю солоноватой влаги, уже выступившей на его поверхности. Потом беру его в рот глубже, медленно, аккуратно, чувствуя, как он наполняет меня, как его мускулистые бедра напрягаются под моими руками. Мои губы плотно обхватывают член, язык работает у основания, лаская, всасывая, подчиняясь его ритму, который становится все более интенсивным. — Боже… Эва… — стоны становятся громче, прерывистее. Его пальцы запутываются в моих мокрых волосах, не толкая, не направляя, а просто держась. Я чувствую, как он натягивается струной, как его дыхание срывается. Мне нравится его потерянность, его хриплое рычание удовольствия, его полная отдача в этот момент. Я ускоряюсь, сосредотачиваясь на кончике, лаская языком, и чувствую, как его тело содрогается в преддверии. — Я… сейчас… — он успевает только прохрипеть предупреждение, прежде чем волна накрывает его. Горячая, соленая влага заполняет мой рот, а его тело выгибается в немом крике, руки судорожно сжимаются в моих волосах. Он дрожит, опираясь о мокрую стенку кабины, его грудь тяжело вздымается, а из горла вырываются хриплые, прерывистые звуки наслаждения. Я не отрываюсь, пока последние спазмы не проходят через него, лаская его языком, высасывая последние капли его экстаза. Когда я наконец отпускаю его, вижу в полуприкрытых глазах блуждающее, блаженное опустошение. Он смотрит на меня, стоящую на коленях перед ним, мокрую, с запрокинутой головой и, вероятно, с довольным блеском в глазах. — Черт… Пикколо… — выдыхает, протягивает руку, чтобы помочь мне подняться. Но вместо того, чтобы дать мне встать, Амен вдруг наклоняется, подхватывает меня на руки. Вода все еще льется на нас, но он не обращает внимания, выносит меня из душа, хватает на бегу большое, мягкое полотенце и, не ставя на ноги, несет обратно в спальню, к нашей огромной кровати. Он опускает меня на прохладные простыни, его тело сразу нависает надо мной, мокрое, пахнущее смешением наших ароматов. Его глаза слишком темные, но в них плещется страсть, не гнев. — Моя очередь. Амен говорит спокойно, но от предвкушения все тело покрывается ворохом мурашек. Поцелуи начинаются снова: на губах, на шее, на груди. Медленные, исследующие. Затем он опускается ниже. Мастерский, знающий язык находит мой клитор, лаская его сначала нежно, едва касаясь. Я извиваюсь, почти молю о большем, но он непреклонно ведёт и делает так, как хочет. Немного помучив, Амен наращивает давление, удерживая идеальный ритм. Голова идёт кругом, перед глазами плывет потолок. Кажется, что так хорошо мне было последний раз в другой жизни. Задыхаюсь, не в силах шевельнуться, все тело превращается в сжатый ком. Секунды растягиваются в вечность и, лопаясь, рассыпаются внутри мириадой искр. Я вскрикиваю, впиваясь пальцами в простыни, в его мокрые волосы. Волны удовольствия накатывают одна за другой, каждая сильнее предыдущей. Он не отстраняется, заставляя меня извиваться, стонать, терять контроль над дыханием. Когда первый, яркий оргазм проходит, я шепчу его имя, думая, что больше не выдержу. Но он не останавливается. Его пальцы входят в меня, находя ту точку внутри, от которой мир взрывается искрами. Он ласкает ее, пока я еще дрожу от предыдущей волны, подготавливая почву для новой. А потом он поднимается, влажно целуя в губы, сплетая языки в порочном танце. Блеск его глаз в полумраке дурманит, плавя неестественным жаром. Не отворачивайся. Пикколо… смотри на меня… — он говорит тихо, нежно, но я и не смогла бы отвести взгляд от него. Амен направляет свой снова твердый член ко входу. Я его чувствую и больше всего на свете сейчас жажду ощутить внутри. Вижу его лицо — сосредоточенное, прекрасное в своей дикой страсти. Вижу, как он медленно, с бесконечной нежностью, входит в меня. Глубоко. До самого предела. Мы оба стонем от этого ощущения — воссоединения, полноты, невероятной близости. Амен замирает на мгновение, давая мне привыкнуть, почувствовать его полностью. Наши взгляды касаются друг друга, дыхание делится на двоих. Сначала он двигается медленно, размеренно, каждый толчок посылает волны блаженства по всему телу. Его бедра встречаются с моими, твердое и мягкое, сильное и податливое. Его руки держат мои ягодицы, направляя, позволяя мне принимать его глубже. Темп нарастает. Страсть, сдерживаемая заботой, прорывается наружу. Он входит в меня сильнее, быстрее, стоны больше не сдерживаются. Я обвиваю его ногами, подтягивая ближе, встречая каждый его толчок, теряясь в ритме, в ощущении его кожи под моими ладонями, его губ на моей шее, его горячего дыхания в ухе. Наши тела, как одно целое, на грани, где заканчиваются слова и начинается чистое чувство. Я ощущаю, как внутри меня снова нарастает знакомое, сладкое напряжение, еще более мощное, чем прежде. Его движения становятся резче, отчаяннее. Он чувствует мое приближение. — Со мной, Пикколо… — рычит он. — Да… Сейчас… Его слова как спусковой крючок, позволяют волне удовольствия накрыть меня с такой силой, что я выгибаюсь, крича беззвучно, цепляясь за него, чувствуя, как все внутри сжимается и взрывается белым светом. И в этот момент его тело напрягается в последнем, мощном толчке, он хрипит, глубоко и дико, и я чувствую внутри себя горячие толчки его оргазма, сливающиеся с моими собственными спазмами. Мы кончаем вместе, в унисон, наши тела слиты, наши души вывернуты наизнанку в этом взрыве абсолютной близости. Он тяжело падает на меня, потом быстро перекатывается на бок, прижимая к себе, не разъединяя объятия. Наши грудные клетки вздымаются в унисон, вдыхая запах секса. Его рука крепко прижимает к себе, его губы прижаты к моему виску. — Моя… любимая… моя… Эва… — он выдыхает с чувством благоговения, усталости и абсолютного удовлетворения. Я не отвечаю. Просто прижимаюсь к горячей коже, слушаю бешеный стук сердца, постепенно замедляющийся. Мои веки тяжелеют, тело, наконец расслабленное после долгих дней боли, кажется невесомым. Сладость оргазма смешивается с глубочайшей усталостью и чувством… мира… Или искупления? Не знаю, как назвать тот ворох чувств, что внутри смешиваются в бурю. Знаю только, что здесь, в его объятиях, пахнущих им и нами, под тяжестью его защищающей руки, я, наконец, чувствую себя в безопасности. Дома… Последнее, что я помню перед тем, как провалиться в глубокий, безмятежный сон — это его шепот где-то над моим ухом, похожий на колыбельную, и его рука, нежно лежащая на моем животе. Там, где спит моя тайна…