Её муж

Сердце разбито.

И это единственное, что

бьётся во мне теперь.

Антуан де Сент-Экзюпери

***

Амен

Не помня себя, набрасываю первую попавшуюся одежду, прыгаю на байк и мчу в клинику, разгоняясь до предела. Погода словно принимает на себя моë настроение, гроза разносится по округе. Вместе с ветром в лицо хлещут холодные капли, но онемевшая от шока кожа практически не чувствует ничего. Я проношусь мимо полицейских, они включают сирену и с визгом трогаются следом, но останавливаться у меня нет времени. Кажется, что каждая секунда на счету, я не могу опоздать. Снова. Потоки воздуха рвут горло, а я вжимаю газ до упора. Зеркала заднего вида полыхают синими мигалками: всего одна машина, но чертовски настойчивая. Поворот. Ещё один. Впереди из-за угла выскакивает вторая тачка, блокируя подъезд ко входу. Сжимаю руль, тормоза визжат, асфальт горит под колёсами. Руль вырывается из рук, и меня швыряет вперёд. Падаю, качусь по дороге, кожанка трещит по швам, ровно как и мои кости. Мотоцикл врезается в полицейскую дверь с характерным лязгом. Встаю, нога подкашивается, но я пытаюсь бежать, пока сзади раздаются крики: — Стой! Не оглядываюсь. Первый выстрел — свист у уха. Второй — рядом, осколки бетона сыплются на плечи. Останавливаюсь, медленно поднимаю руки, кровь течёт по лицу, смешиваясь с потом, пачкая уже разодранную от падения одежду. — Она умирает, — хриплю, поворачиваясь к ним. — Хоть стреляйте, но я должен войти. В дверях клиники появляется Ливий, ошарашенный происходящим. В окнах полицейской машины я вижу его округлившиеся глаза. — Он муж пациентки, — машет руками с какими-то бумагами, — не стреляйте, я заведующий отделением… Копы шепчутся, потом убирают оружие. — Мы все равно должны вас задержать, лишить прав, выписать штраф… Плюю сквозь зубы: — Выпишите хоть расстрел, но после того, как я увижу ее… Прохожу мимо, толкаю дверь плечом, что болит меньше. Иду по коридору под удивленные взгляды администраторов, оставляя за собой кровавые следы. Ливий шагает следом, пытаясь выяснить, что случилось и где мой телефон. — Как ты мог допустить это? Что с ней сейчас? Ливий рывком останавливает меня, дергая за раненое предплечье. — Ты вообще меня дослушал?! — гневно шипит, подняв голову. — Что я должен был дослушать? Что ты не уследил за палатой, и кто-то ее снова попытался убить? — Попытался, но самое главное, что это не удалось. — Повтори. — Я говорю, что Эва жива… Дальше его слова становятся просто белым шумом. Резко все тело пронизывает боль из-за отступившего адреналина и проходящего шока. — Ливий, твою мать, я чуть не угробился. Ты мог нормально сказать, что Эва жива? — Так я сказал, но ты ж, блин, не дослушал. Я встаю, опираясь на стену, и направляюсь к ней в палату. — Постой, это еще не все. — Да что еще? Дай мне увидеть свою любимую девушку. — Ты должен кое-что знать, — я вздыхаю в нетерпении. — Когда аппараты отключили, я был в своем кабинете. На телефон пришло уведомление, что нет пульса, я побежал к ней. В палате, естественно, никого уже не было, стал откачивать Эву, мы запустили ее сердце, все вроде бы было хорошо. Она даже смогла открыть глаза, а после согнулась в неистовой боли. Ливий делает многозначительную паузу, изводя меня до предела. — Ты можешь по существу говорить или хочешь, чтобы я разнес нахрен полбольницы твоей головой, Ливий?! Что с ней? — Амен… Плод не выжил… Не смог перенести такую нагрузку… Слова Ливия не звучат. Они ощущаются тупым ударом под дых. Воздух вырывает когтями из лёгких. Я не чувствую пола под ногами, не вижу лиц — только мерцающий свет в кромешной тьме больничного коридора. Где-то в черепе трещат слова, как радио на мертвом языке: не-вы-жил… не-вы-жил… не-вы-жил… Я ощущаю Пустоту? Нет. Это взрыв вакуума. Он втягивает кишки, мозг, душу — всё в одну черную точку за грудиной. Холод. Как будто меня раздели на морозе. Я открываю рот, но тишина пеплом шипит из горла. Наш ребенок. Маленький мальчик из сна. Тот, что смеялся у меня на плечах… Картинка в памяти рвется осколками в висках: пустое одеяльце, крошечные носки, которые я уже купил… Этого не будет… Желчь подкатывает к глотке, но я терплю ее, не двигая напряженной челюстью. Глаза Ливия. Я вижу их внезапно четко, как под микроскопом. Каждая прожилка, капля жалости… Удивляюсь мысленно… Жалость? Тварь! Ты мог спасти… Яростный спазм сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони до крови. Убью. Размозжу ему лицо об эту хренову плитку! Превращу в кровавое месиво! Он… … не виноват. Мысль ледяной иглой дырявит шину ярости. Виноват Я. Я, пустивший Эву в свою проклятую жизнь. Я, не убивший Аша сразу. Я, не сгноивший Саамона в земле при первом намёке… Боль. Настоящая. Ощутимая. Не сломанные рёбра, не разбитое лицо… Но что-то рвётся внутри, за лопаткой. Глубоко, будто оторвали кусок плоти. Так вот как это — потерять часть себя… Запахи обостряются до боли. Хлорка, кровь на моей куртке, отвратный одеколон Ливия. И… слабый, сладковатый запах детской присыпки, которого нет… Но он есть. Прямо здесь. Призрачный. Из прошлого, которого никогда уже не будет. — Эва в курсе? — свой голос кажется чужим, сплющенным, будто по нему проехал грузовик. — Да. Одно слово. И снова удар — тупой, тяжелый. Она знает. Она там… одна… с этой пустотой внутри… Ноги движутся сами. Мимо Ливия, мимо бледных стен. К единственной двери. К ней. — Жива. Держись. Держись за меня, Piccolo… — бормочу под нос как умалишённый. Каждый шаг отдает болью во всем теле. Но это хорошо. Физическая боль станет якорем, не даст утонуть в том черном вакууме за грудью… — Как она? Могу зайти, поговорить? — усилия держаться на ногах переходят в сосредоточенность. Я должен поддерживать, а не валяться размазней. — Ей провели чистку под спинальной анестезией. Она в сознании, но пока еще не ходит. — В смысле? — Не прошло еще действие анестезии. К утру все будет хорошо. Единственное, выход из комы — это не проснуться после долгого сна. Нужна будет реабилитация, нужно будет потихоньку приходить в себя и возвращаться к жизни… — Плевать, главное, что она рядом… Или я рядом с ней. Неважно. Я стремительно иду к палате, не обращая внимание на то, что Ливий продолжает что-то говорить за спиной. Открываю дверь и замираю. В помещении — тишина, прерываемая писком мониторов. Эва. Бледная. Смотрит в одну точку, не реагируя на шум. В два шага оказываюсь рядом с кроватью, беру её руку, прижимаю к губам. Пальцы холодные, но уже живые. За окном мигалки всё ещё пульсируют, но здесь, в этой комнате, время остановилось. — Держись, Пикколо, — шепчу. — Я же обещал. Она поворачивает голову ко мне и безмолвно начинает плакать. Словно восковая кукла, не содрогаясь телом, не стирая слезы и глядя куда-то сквозь. Я придвигаюсь как можно ближе, наклоняюсь, соприкасаясь лбами, и продолжаю шептать: — Все скоро кончится, все будет хорошо, слышишь? Я не дам тебя в обиду, не дам никому. Пальцы не успевают стирать все новые потоки с щек, я не выдерживаю и начинаю покрывать поцелуями каждый сантиметр ее лица, смахивая слезы. — Эва, я тебя не оставлю, никто, больше никто не причинит тебе вреда. Она не отвечает, все также устремив взгляд куда-то в пустоту. Меня начинает одолевать какая-то паника: а вдруг Эва так и не вышла из комы, глаза открыты, а на самом деле она не со мной? Машинально опускаю руку на шею, прощупывая пульс. Сердце медленно и размеренно качает кровь по венам, а я с облегчением выдыхаю… Да, жива… Отстраняюсь, чтобы посмотреть на нее, и замечаю движение зрачков в моем направлении. — Эва? Она молчит, качая головой из стороны в сторону, поджимает губы. Секунды смолой заливают и без того кипящий мозг, я сжимаю ее хрупкие пальцы в руке и, наконец, слышу хрипловатый тихий голос: — Про-сти… — шепчет и заливается слезами с новой силой. Не найдя ничего лучше, сгребаю ее в охапку, вжимая в себя, будто хочу сделать частью своей плоти. — Тебе не за что, не за что извиняться, — глажу по голове, снова целуя. — Это все я виноват, я… Ливий прокашливается, стоя в дверях. Я чуть ли не рычу, прожигая взглядом, но он все так же стоит: — Амен, давай выйдем? — Это не может подождать? Я же только вошёл. — Нет. Нужно поговорить сейчас, — делает пару шагов назад, выходя в коридор. — Я через несколько минут вернусь, — целую ее в щеку и собираюсь уйти, но Эва вдруг резко хватает меня за руку. — Только вернись, прошу… Я готов прям там себе башку раскроить от злости на самого себя. Как же она настрадалась. — Ливий, если разговор окажется не срочным, я тебя убью. — Не сомневаюсь в твоих возможностях. Эве нельзя нервничать, любой стресс может плохо повлиять на нее. Прошу… Ей нужны только положительные эмоции. Я очень боюсь, чтобы ей не стало хуже. Если твое посещение будет провоцировать только стресс, я буду вынужден… — Что? — хватаю его за халат и припечатываю к стенке, — что ты будешь вынужден? Я не брошу ее. Я нужен ей… — Покой ей нужен, а не твои разборки, — поправляет ворот халата, когда я убираю руки. — Будь добр, дай ей хоть немного позитива. Хватит с нее уже страданий. Он не даёт мне что-либо ответить, разворачивается на пятках и идёт куда-то вглубь тёмного коридора, а я тем временем уже прикидываю, чем бы удивить и порадовать мою малышку…

***

Эва

Я не сразу поняла, что произошло. Вспышки света, пиканье, крики… А после до боли знакомый голос, становящийся с каждой секундой все ближе… — Эва, ты слышишь меня? Эва… Ливий, это он, мой неизменный верный товарищ… Сколько раз он уже спасал меня?.. Голоса сменяются тишиной и темнотой… Снова хочется кричать, одолевает страх, что я не смогла выбраться… — Эва, если слышишь меня, попробуй открыть глаза или пошевелить пальцем, дай знак… Я будто накрыта бетонной плитой, а сил поднять ее совершенно нет. Не знаю, сколько времени Ливий надо мной порхает, пока я все же не разлепляю веки, щурясь от света ламп. Постепенно приходит осознание где я: больничная палата, койка, десятки проводов и до боли знакомый запах антисептика и спирта. Внутри все несколько раз переворачивается — я действительно слышу звуки, ощущаю прикосновения и улавливаю запах новых духов у Ливия. Хочу сформулировать хоть что-то, но мысли путаются, пересохшие губы не слушаются… Смачиваю их языком и пытаюсь сказать, что рада, но вместо этого выходит: — М-м-м. Я… а-а-а… — глотку разрывает поступающий воздух, но чувствовать боль — это значит жить. Он стискивает меня в объятиях, а я плачу, ведь мне этого так не хватало… Спустя некоторое время я слушаю всю историю от Ливия о том, что со мной случилось, и к чему это в итоге привело… Воспоминания хаотично вспыхивают, но пока ещё не складываются в единую картину, поэтому я полностью доверяюсь его рассказу. Стакан воды смягчил горло и, кажется, даже оживил мои связки, позволяя начать говорить самой. Вижу, что он нервничает, мнется, будто не решается что-то сказать. — Ливий, — вздыхаю, — не томи… Сколько я тут нахожусь? День? Два? — закрываю глаза, тело передёргивает. — А кажется, что была во тьме вечность… — Эва… Не день и не два. Ты была в коме почти два месяца. Мои глаза без слов показывают шок, а сердце колотится, избивая ребра, учащая дыхание. — Но мы искренне верили в то, что тебе станет легче… — Мы? — Я и Амен. От его имени по телу пробегает дрожь, в груди болезненно сжимаются органы, а к горлу подходит тошнотный ком от волнения. — А… Где он? Если так переживает обо мне… — Он был и должен был еще заехать. Видимо еще не решил свои дела… Я сейчас позвоню… — Нет, стой. Не нужно… Я не готова сейчас его видеть… — Думаю, когда ты узнаешь кое-что, то передумаешь… Рассказав мне обо всем, в том числе и о ребенке и просьбе Амена не убивать его, Ливий ставит рядом стул, спинкой ко мне и складывает руки на ней. — Эва, не молчи… Уже прошло пятнадцать минут. Я сейчас начну переживать, что мы снова теряем тебя. Давай я позвоню Амену? Немного подумав, я соглашаюсь, но прошу об одной просьбе: — Не говори ему, что я беременна, — глаза снова щиплет от собравшейся влаги, это слишком тяжело. — Эва, он уже это знает, — он вздыхает, вглядываясь в меня. Почти завыв, я закрываю веки. — Значит, скажи, что потеряла ребенка… Ври как хочешь, но я не хочу, чтобы он сейчас об этом знал. — А потом что? Будешь рассказывать, что пельменей переела? — Нет, потом посмотрим… Но сейчас. Я не уверена, что хочу с ним быть… Поэтому лучше ему пока не знать. Я должна его увидеть, наверное, а после уже пойму, что мне надо.

***

Спустя некоторое время я слышу за окном визг сирен, перестрелку, а потом какую-то ругань уже в коридоре, но сил не то, чтобы встать и посмотреть, что происходит, а даже приподняться — нет совершенно. Лежа все в той же позе, я поглаживаю живот, не веря, что сейчас во мне бьется два сердца… И хотя я понимаю всю сложность, понимаю, что мы до сих пор точно не можем знать, как на ребенка повлияла та куча препаратов, что мне щедро вливал Аш, я точно уверена в одном: я ни за что не готова с ним прощаться… Дверь открывается, и я вижу боковым зрением его… Сердце оглушает тяжелым стуком, а я боюсь повернуться, боюсь, что не сдержусь, расплачусь и потянусь к нему за объятиями… Мне тошно от себя, от своей слабости перед ним, ведь так не должно быть. Слишком много боли, слишком много слез, слишком много… Всего я пережила из-за него. Разговор наш длится совсем немного, но этого хватает, чтобы я в очередной раз прыгнула в омут с головой. Но тут заходит Ливий и говорит, что Амену необходимо выйти. Хватаю его за руку и прошу обязательно вернуться, понимая, что сейчас совсем не готова оставаться одна. Через несколько минут Амен заходит обратно: — Так, твой лечащий врач строго-настрого запретил покупать тебе вкусняшки… Но я готов исполнить любые другие твои желания, — голос его будто взбодрился, а сам Амен стоит и улыбается, хотя вижу, что ему сложно. Такими мы обычно были, когда оставались наедине, до этих свадеб и скандалов. — А когда можно будет есть? Очень хочется бургер… — он морщится, услышав о фастфуде. — А еще хочу огурцов соленых… И знаешь чего? Арбуза… От упоминания последних продуктов во рту активно скапливается слюна. — Давай, я спрошу утром у него? Уверен, мы что-нибудь придумаем, — Амен подходит ближе, аккуратно садится рядом, чтобы не зацепить капельницу, и берет мои пальцы в свою руку. — Пикколо, как же я по тебе скучал, — он трется носом о мою кожу, глубоко вдыхая и слегка прикасаясь губами. Я пытаюсь подвинуться к противоположному краю и улыбаюсь, видя его недоумевающий взгляд: — Ляг со мной рядом, пожалуйста… Мне так хочется, чтобы ты согревал…

***

Амен

Я усаживаюсь на край койки, стараясь не задеть никакие медицинские приборы. Кровать узкая, как доска для серфа, но Эва смотрит на меня так, будто я могу растянуть законы физики. — Ляг, — повторяет она, сильнее отодвигаясь на другой край. Пытаюсь уместиться боком. Нога свисает, локтем упираюсь в металлический поручень, но когда её пальцы цепляются за мой рукав, все неудобства растворяются. Эва прижимается ко мне, как ребёнок к любимой игрушке. Всем телом Дрожаще и жадно. — Холодно? — накрываю её ладонью, ощущая под тонкой тканью халата рёбра — она похудела. Эва не отвечает, только глубже зарывается лицом мне в грудь. Дышу медленнее, чтобы не мешать её ритму. Вентилятор под потолком шумит, напоминая, что мы не одни, что еще не всë позади. Провожу пальцами по её спине, прощупывая каждый позвонок, каждую родинку, каждый шрам… У неë появилось несколько новых: один тонкой полоской тянется возле шеи, второй — извивается под ребрами, напоминая, что во всëм виноват я. Эва вздрагивает во сне, заставляя меня замереть, затаив дыхание. Все мышцы напрягаются, готов уже бить тревогу в любой момент, но она лишь поворачивает голову, увлекая за собой мою руку. Её веки подрагивают, видимо что-то снится, а в груди всë сжимается от осознания, что это может быть кошмар. Хочу развернуть к себе, ворваться в голову и проверить, но сам не шевелюсь, ведь боюсь разбудить. Вместо этого слегка касаюсь губами её виска, закрываю глаза и чувствую соль. Она плакала, пока засыпала. В очередной раз из-за меня… Сколько слëз она пролила после нашего знакомства? Хотя не сказать, что и до этого она не знала горя, но… Всегда есть это чертово «но». Мы им оправдываемся всю жизнь, пытаясь откупиться от совести. «Но я не знал…» «Но я не хотел…» «Но я хотел как лучше…» И, быть может, Эве действительно было бы лучше, не вклинься я так рьяно в ее жизнь, не стань я методично захватывать ее разум, словно раковые клетки организм. Усмехаюсь сам своим рассуждениям, когда это я стал подбирать метафоры к своей жизни? Хотя эта, пожалуй, лучше всего описывает произошедшее… Я действительно стал болезнью. Той, от которой не избавиться, выпив аспирин или проколов курс антибиотиков. Будто метастазы, я распространился повсюду, что даже удаление очага не спасет. Здесь может помочь только что-то радикальное, тяжелое. Сначала будет плохо, больно… А после может настать ремиссия, и в этот момент важно, чтобы не случился рецидив… Но кому я вру? Слишком жадный, слишком властный и эгоистичный, разве смогу вот так взять и отпустить? Позволить исцелиться и быть счастливой без меня? Писк приборов и мигание кривой полосы на мониторе выводят из саморазрушающих мыслей. Быстро кладу руку на пульс, чувствуя, как под кожей бьется артерия. Вбежавший Ливий шипит, что я совсем сбрендил, раз лег рядом с ней, но сейчас даже не хочется язвить в ответ. Единственное, что произношу на выдохе: — Она сама попросила, — и снова зарываюсь в шелк волос… — И что? А если захочет выпить или покурить — ты принесешь, ведь она попросила? — всплескивает руками, проверяя трубки, провода, сверяя какие-то данные с телефоном. — Ливий, всë хорошо… С ней теперь будет всë хорошо… К утру моё тело немеет от неудобной позы, но я всë ещë практически не двигаюсь. Дыхание Эвы глубокое ровное, тело хрупкое расслабленное, лицо бледное, ресницы отбрасывают тени на синяки под глазами. Но, несмотря на очень болезненный вид, в сердце откликается неимоверным теплом. Она живая… Я поворачиваю голову и смотрю на пульс. Медленный, но четкий, ритмичный, без сбоев. Провожу свободной рукой по щеке, волосам, стараюсь прикасаться аккуратно, чтобы не разбудить. Невольно задумываюсь о том, что же она чувствовала, когда была в коме? Боялась ли? Переживала? Или это было похоже на глубокий сон без сновидений? В коридоре слышатся шаги — персонал активно бегает, больница начинает просыпаться. А я не выдерживаю, закрываю глаза, снова вдыхая запах её кожи, и проваливаюсь куда-то далеко, но внутри трепещет не страх, а тепло… домашний уют. Эти ощущения в полубреду наталкивают на простую и до боли банальную мысль: где бы я ни был, если рядом Эва — это место будет домом… Она внезапно сжимает мою руку во сне, я резко открываю глаза и вижу, что всё так же спит, но пальцы впиваются в кожу, словно боится, что я исчезну… — Я никуда… — шепчу на ухо, — и больше никогда тебя не оставлю… Где-то за окном рычат моторы автомобилей, щебечут птицы… Город потягивается, встречая новый день, а я наконец проваливаюсь в дрёму, чувствуя, как её сердце бьётся под моей ладонью…

***

— Проснись и пой, принцесса! Резкий голос вонзается в мозг, отчего я открываю глаза, подпрыгиваю и почти падаю с кровати. — Ты идиот? — шиплю на Ливия. — Ты же разбудишь ее! — кричать шепотом, кажется, мне ещё не приходилось. — Я за этим и пришел. Мне нужно провести обследования, это займëт на первом этапе несколько часов. Я позвоню, как Эва освободится. — А ты не слишком ли увлекся? Не нужно здесь командовать, — хоть тон мой и спокойный, но серьезный взгляд через зеркало прожигает его сбоку. Поправляю одежду, потом иду умываться и замечаю, что под глазами залегли темные круги. Не помню, когда последний раз высыпался. Происшествие с Эвой, раскрытие тайн, становление бизнеса… Ощущение, что все это отняло у меня десяток лет жизни. Но я не жалуюсь. Наверное, сейчас, когда рядом проснулась моя любимая, я действительно счастлив. Так же, как в ту ночь, перед церемонией. — Где он? — взволнованный голос Эвы приводит в чувства, затмевая воспоминания. Я быстро возвращаюсь к еë кровати, беру в руку тонкие пальцы и падаю на стул. Она внимательно смотрит, ничего не говоря, только бегает зрачками туда-сюда, поджимая нижнюю губу. — Что с тобой случилось? — будто только сейчас увидела пятна на моей одежде. — Кровь… она твоя? — Всë в порядке, родная, всë хорошо. — Но здесь кровь, — показывает на мою одежду. — И выглядишь ты очень устало, — голос еë немного хрипит, замечаю, как тяжело даются слова. — Эва, не напрягайся, со мной всë хорошо. Просто неудачно затормозил на байке, когда ехал сюда. Волнение мелькает на лице, но после тут же исчезает, когда Ливий прерывает наш разговор кашлем. — Амен, ты можешь обратиться к медсестре, чтобы тебе раны обработали нормально. А я пока отвезу Эву в кабинет для ЭХГ, УЗИ и остальных исследований. — А можно ему со мной? — голос дрожит, наполняясь отчаянием. — Нет. Не сейчас. Пусть Амен приведёт себя в порядок, поедет отдохнёт… — Я не устал, — перебиваю. — Если ты свалишься, то помогать ей будет некому. Я Эву на полдня забираю. Как раз сможешь отдохнуть. А потом ты мне нужен будешь. В кои-то веки соглашаюсь с этим выскочкой. Как бы мне не хотелось врезать ему за эту победную ухмылку — я просто киваю, чтобы не устраивать сцен. — Маленькая моя, я приеду, как только ты будешь свободна. Все дела сегодня передам Тизу. Буду полностью в твоём распоряжении. — Кто такой Тиз? Понимаю, что познакомить их я не успел. — О, друг детства и мой помощник. Он тебе понравится. Наклоняюсь, чтобы поцеловать ее, и шепчу прямо в губы: — Я люблю тебя, Эва. Мы со всем справимся, — я говорю искренне, вкладывая в слова всю скопившуюся за месяцы нежность. — Вместе, — она вытягивает слегка губы, касаясь моих, и расслабляется… Взяв у Ливия халат, чтобы не светить кровью, звоню Тизиану, но тот не берет трубку. Вероятно, отсыпается, но я пока последовать его примеру не могу. Вызываю такси, сажусь в подъехавший довольно быстро автомобиль и замечаю испуганный взгляд водителя. — Сверху сто баксов, и ты, не задавая вопросов, молча везёшь меня по указанному адресу. Звук зажигания уносит меня от больницы и оставшихся обломков байка, как напоминание, что свою жизнь я разрушаю сам. День проходит в суете: перенос встреч, передача основных дел Тизу, разговоры с Лоуренс и Саамоном. Последний, судя по голосу, нервничает больше обычного, не понимая, куда пропали Давид и Микаэль. Пообещав, что я подключу все свои связи для поисков, удовлетворённый всем, что сделал, я откидываюсь на кресле. Веки закрываются сами собой, погружая в беспокойную дрёму. Несмотря на требования организма отдыхать, я слышу за окном вой сирен и сигналов авто, крики людей и где-то, на периферии, голос Эвы. Он отпечатался в мозгах клеймом: «Только вернись, прошу…». Спустя какое-то время усталость берет верх, и я проваливаюсь в пучину сомнительных снов и пожирающей сознание совести. Раз за разом я тону в крови, выныриваю и захлебываюсь снова, когда неведомая сила тянет ко дну. Потом протираю глаза и за бордовой пеленой вижу лица тех, кто так или иначе умер по моей вине. Среди них постоянно маячит Эва, а я, срываясь на крик, доказываю, что она жива. Будильник спасает от помешательства и возвращает в хмурую реальность. Умывшись и натянув более презентабельную одежду, еду снова в больницу. Сообщение от Ливия даже не раздражает, несмотря на формулировку: Ливий: «В следующий раз воздержись от доставки цветов. Ей не нужны аллергены» Фыркнув, я заказываю в приложении ещё один букет. Теперь уже из гипоаллергенных калл. Я превращу еë палату в ботанический сад, если будет нужно. Всë, что угодно. Лишь бы видеть еë улыбку на лице.

***

Эва

— Ливий, когда мне можно будет вернуться в палату? — я почти узнаю свой голос. Хоть он ещё отдает слабостью, но это уже не похоже на скрежет металла. — Мы почти закончили, принцесса, — он улыбается, как и всегда, согревая, будто солнце. Невольно задумываюсь, почему я никогда не рассматривала его, как мужчину? Красивый, с хорошим телом, добрый, умный… Идеальный. Человек, на которого можно всегда положиться, надёжный, как банки в Швейцарии… Почему я влюбилась в того, кто чуть не стал виновником смерти? Ответ был на поверхности, и, признав его, я бы, возможно, не оказалась на больничной койке… Дура. Трусиха… Я слишком боялась, что может что-то пойти не так, и я его потеряю… Вряд ли после отношений мы смогли бы остаться друзьями. А Ливий слишком дорог мне, чтобы суметь вот так отпустить. Эгоистично, да. Но разве могу себя винить? Вокруг него вечно вьются девушки, а я слишком закрыта, чтобы проявить симпатию. Год назад, когда мы праздновали день медика, алкоголя было слишком много. Он развязал язык и выплеснул признание: — Эва, ты невероятная, я люблю тебя. Хочу, чтобы мы были вместе. Затем поцелуй, объятия и… мой испуг. Утром, вместе с похмельем, пришел стыд. Я долго думала, как себя вести, что говорить, куда, в конце концов, смотреть? А потом его вопрос выбил окончательно землю из-под ног: — Эва, ты помнишь, что вчера было? В очередной раз страх, что все может испортиться, подтолкнул к небольшой лжи: — Нет, а что было? Мы все напились и, судя по помятой одежде и лицам, уснули кто где. На той стороне трубки послышался вздох, а после: — Да, так и было. Мы никогда не возвращались к той ночи. Возможно, он понял, что вру. А может, и сам посчитал это неприемлемым. Но сейчас почему-то мне захотелось об этом сказать. — Ливий. — М-м? — Помнишь, как мы накидались на день медика? — слежу за тем, как он что-то пишет в бланках и печатает на компьютере. — Конечно. Как такое забудешь? Я два дня отходил, сам себе капельницу не смог поставить, а просить кого-то извне было стрёмно. — А ты помнишь, что случилось в ту ночь? Он замирает. Даже грудная клетка перестала двигаться в такт дыханию. Он молчит, пока секундная стрелка на настенных часах вязнет в остановившемся времени. Я не отрываю взгляда, жду. Не совсем понимаю, чего именно: как сердце выскочит, наконец, из хрупкой клетки или признается… — Смутно… Мы ведь пьяные были вусмерть. Пили-пили. Потом уснули кто где… Он отвечает моими же словами. То ли обида, то ли не хочет придавать значения произошедшему. — А что? Почему ты спрашиваешь? Я молчу, обдумывая, насколько уместно будет признаться, и выпаливаю на одном дыхании: — Я помню твое признание и поцелуй… — он разворачивается и теперь прожигает дыру в моем черепе. — И что мы чуть не зашли дальше, но я… — Испугалась? — Наверное… — Очень интересное явление. Спустя столько времени ты вспомнила об этом, придя в себя после комы, — он старается говорить бесстрастно, отстраненно, но я чувствую фальшь. — Есть ещё какие-то воспоминания, которые раньше были заблокированы? Не знаю, что больше меня обидело: напускное равнодушие или то, что он не стал развивать тему? — Я помнила это… — В смысле? — Я не забывала об этом. — Почему не сказала сразу? Мое молчание затягивается. А что сказать? Признаться, что струсила? Да и вообще, к чему сейчас эти разборки? Дура… — Я испугалась. — Чего именно? — он снова поворачивается и, приподняв бровь, вглядывается, недоумевая. — Я бы ни в коем случае не стал тебя принуждать. Я понял, что у тебя не было мужчин, и спокойно отнёсся. — Просто… Я побоялась, что мы можем начать отношения, а после, если что-то пойдет не так, и расстанемся… то я… — Потеряешь меня? — голос хрипит надломленно. — Да, я… у меня. Сам знаешь, по-настоящему близких людей у меня в жизни было совсем немного. И если бы я потеряла тебя, то осталась бы совсем одна. — Эва… — тяжёлый вздох прерывает его речь. — Ты же понимаешь, что могла со мной откровенно поговорить, обсудить это. Ты тоже была мне слишком дорога, чтобы я вот так отпустил тебя. — Была? — я звучу жалко, но сейчас, как будто, уже все равно. — Боже, я говорю о том, что дорожу тобой, а ты мне «была?»… Ты всегда дорога мне. Но к чему вообще ты вспомнила об этом? — Знаешь… — руки инстинктивно гладят живот. — Я просто… задумалась сейчас. Мне бы идеально подошёл такой парень, как ты. Хороший, добрый… — И что же тебя так озарило сейчас? — я слышу ноты скепсиса, но стараюсь не обращать внимания на них. — Не озарило. Я всегда так думала, — опускаю взгляд вниз, не желая встречаться с ним. — Что ты делаешь? Зачем? Я же знаю, что ты любишь его, — он головой махнул куда-то в сторону. — К чему этот спектакль? Я молчу. Действительно, к чему я это? Он нервно ёрзает на стуле, потом встаёт и идёт к двери. — Ты куда? — глаза в панике цепляются за сжатые в кулаки руки и нахмуренный лоб. Ливий идёт молча, но всë же в дверях останавливается. — Эва, зачем ты сейчас говоришь это? — Я говорю то, что думаю… — Серьëзно? — вижу, как старается скрыть эмоции, но выходит паршиво. — Эва, ты сейчас после комы, беременная, к тому же, скрываешь всë от своего мужчины. И решаешь старые раны разодрать? Ливий режет комнату широкими шагам, запустив руку в волосы. Он молчит, но по напряженному лицу вижу, что о чем-то думает. — Черт! Эва! Почему не сказала раньше? Почему выстроила стену френдзоны и делала вид, что я твоя подружка? Почему сейчас? — Я не знаю, — голос начинает дрожать, а слëзы бесконтрольно выплёскиваются наружу. Он подходит вплотную, опирается руками о борт койки и наклоняется ко мне. Смотрит в глаза неотрывно, но я не медицинский конспект, и в моих радужках не найти ответов. — Боже, Эва! Хочешь правду? Если бы ты отказалась от Амена, разорвала с ним связь, я бы забрал тебя к себе, защитил бы от всего. Принял такую, какая ты есть, и воспитывал бы ребенка, как своего… — Ливий запинается, молчит… — Но есть какое-то «но», да? — иронично резюмирую, отвернувшись в сторону. — Да, есть. И оно в тебе. В твоём решении. Ты не сможешь от него отказаться. Я вижу твой взгляд, твои горящие глаза. Даже после всего, что случилось. Ты заглядываешь к нему в рот и внимаешь каждому слову. — Но я не виновата… — рыдаю, не сдерживаясь, прикрываю слабыми руками лицо. Ливий подходит ближе, обнимает за плечи и шепчет в волосы: — Я знаю, принцесса, знаю… Но и ты должна знать… Мои слова тогда были правдой. И сейчас тоже. Если ты захочешь… Освободившись от рук, прислоняю палец к его губам. — Не говори… Я знаю… теперь знаю… Сумбурный разговор, несмотря на эмоции, принес облегчение. Немного поплакав, я успокаиваюсь и спрашиваю, что ещё сегодня предстоит делать. Ливий тактично, как и всегда, делает вид, что ничего не случилось, монотонно зачитывает все, что прошли, и заканчивает весьма оптимистичными прогнозами по реабилитации. Перед тем, как везти меня обратно в палату, всë же спрашивает: — Что с беременностью? Ты собираешься ему говорить? — А как? Я понимаю, что поступила ужасно… Как мне теперь сказать, чтобы он простил? — Думаю, после всего, что случилось, — подмигивает мне, — он простит тебе все, что угодно… — Не знаю… — задумчиво произношу, погружаясь в размышления.

***

Амен

На полпути к больнице, мне звонит Джон. Перевожу на колонки автомобиля звук и приветствую его. — Амен, мальчик мой. Как твои дела? Слишком дружелюбный тон немного напрягает, но я слишком счастлив сейчас, чтобы что-то подозревать. — Все хорошо. Эва… — задумываюсь на доли секунд, стоит ли говорить Джону, что она пришла в себя? Он вроде бы не чужой… Но, в первую очередь, всегда будет защищать себя, поэтому решаю, что кроме меня, Ливия и Тиза пока никто не должен знать о ней. — У Эвы положительная динамика. Надеюсь, скоро она вернётся к нам. Я поправляю зеркало заднего вида, перестраиваюсь и продолжаю разговор. — Рад слышать, рад… А то я приехал в «Кристал», а там сидит твой друг. Говорит, ты очень занят… — Да, есть немного. Решил дать себе день выходного. — Да, отдыхать хорошо. Тебе нужно… Но я всё-таки надеюсь, что твой отдых связан с брачным договором? Чëрт, договор… Я пролистываю в голове календарь, чтобы понять, что ответить, но Джон опережает. — Судя по молчанию, ты, всё-таки, занят не этим делом? — Джон, всë в порядке. Не переживай. — Я не переживаю, но ты же помнишь? У вас двусторонние условия. Учитывая, что Лора с Саамоном в одной лодке, уверен, они точно не упустят шанс всë перевернуть в свою сторону. — Да, ты прав, — делаю ход конем, чтобы не вдаваться в споры. — Завтра займусь подготовкой и в течение недели, думаю, всë сделаем. Джон Льюис молчит какое-то время, а потом говорит: — Рад, что ты всë понимаешь. Такие партнёры на вес золота. Набери меня, если нужно будет что-нибудь. — Ага. Я отключаю телефон, останавливаясь на подземной парковке под клиникой. Бью руками по рулю, попадая на сигнал, и пугаю проходящую мимо медсестру. Чëрт, чëрт, чёрт! Как я мог упустить эти даты? Откидываюсь на кресле назад, прикрываю веки и вспоминаю… — Лора, так как наш брак политический и коммерчески выгоден обоим, было бы глупо не подписать договор? — Ну естественно, куда же без него. Поморщившись, она взяла бумаги со стола и стала внимательно вчитываться. Я нетерпеливо бил пальцами по столешнице, чем, видимо, напрягал еë. — Перестань это, пожалуйста, — она указывает рукой на мою кисть. — Если ты думаешь, что я подпишу всë вслепую, то ошибаешься. Что это за пункт? Лоуренс показывает ключевой, ради которого всë и затевалось. В абзаце было указано, что в случае смерти жены в течение первых двух месяцев, я не получаю ничего. Но если она испустит свой дух после, то всë еë имущество, в том числе и то, которое было до брака, и распоряжение всеми контрактами останется за мной. — Не переживай, на следующей странице такой же и относительно мужа. — Ага, вижу. Не хочешь объяснить, что это значит? — Обычная перестраховка. Вдруг ты захочешь мне подсыпать яд в бурбон? — Бред, — отрезает она. Но по бегающим по строчкам глазам я вижу алчность. Согласно договору, если я умру после двух месяцев после регистрации брака, то ей отойдет полностью всë моë имущество в Италии. Видимо, взвесив все за и против, она подписала бумажку. Теперь я понимал, что спустя восемь недель могу спокойно от нее избавиться. Вот только сейчас — как бы мне этого ни хотелось — ее убийство стоит далеко не на первом месте.

***

Спустя почти час занудства Ливия, я смог уединиться с Эвой. Краткий экскурс в то, что предстоит делать ближайшие недели, впечатлил, но совершенно не напугал. Мы вместе и так же вместе справимся со всем. Эва была немногословна, но я не давил. Кома, потеря ребенка… Для той, кто пережил столько всего, она держалась молодцом. Ошарашивать, что Лоуренс ей не родная мать, я не стал. Придет время — узнает. Но вот что делать с тем, что скоро ей предстоит увидеть ещë одну могилу? Ходить и активно двигаться Эва пока не могла, а в инвалидном кресле чувствовала себя совсем плохо и некомфортно. Поэтому я носил еë на руках по всей больнице. К автомату, в буфет, к Ливию в кабинет. С каждой еë улыбкой, я будто оживал. Как почти засохший цветок, впитывающий долгожданную влагу. Вечером пришел реабилитолог, который должен был заниматься мышцами. Он делал массаж руками, после водил аппаратом. Закрепил всë тейпированием. Эва морщилась от дискомфорта и боли, но старалась держаться. Снова оставшись наедине, я вспомнил, что в кармане куртки у меня был подарок. Однажды я уже дарил его, но дядюшка сумел омрачить всë своими словами. Теперь же мешать некому. Достав коробочку с кольцом, я знатно занервничал. Ладони моментально вспотели, а пульс рвал вены напором. Я понимал, что вот она, моя девочка, что мы снова вместе, и ничто, да и никто, нас больше не разлучит. Но мерзкий червь сомнения нашел дыру, разгрызая почву под ногами. Вдруг после всего произошедшего Эва не согласится быть со мной? Усадив еë к спинке, я встал на одно колено и открыл бархатную крышку. Она молчала, часто моргая и бегая глазами от меня к украшению. — Пикколо, моя девочка. Я… — резко запинаюсь, понимая, какой абсурд происходит: я делаю предложение своей приемной дочери… — Ты хочешь предложение мне сделать? — я кожей чувствую смесь страха и шока в голосе, но не даю мерзкому чувству вонзить свои иглы в жилы. — Родная, я бы очень хотел, чтобы так… Сейчас я дарю его тебе в знак того, что ты единственная необходимая мне женщина, необходимый мне человек. Как только я разберусь с формальностями — последует и нормальное предложение… не в стенах больницы и с другим кольцом… — Брак с моей матерью ты называешь формальностями? — она раздосадованно хмыкнула, но не отвела взгляда. — Не только… — А что ещё? — Эва. Я вынужден был стать твоим приемным отцом. По всем документам. Чтобы не допустить страшного. Чтобы Аш не мог, как твой муж… — Кто, прости? — я заметил, как правое веко содрогается в нервном тике, и постарался максимально деликатно обрисовать картину. — О, боже… Как такое вообще… Ты теперь мой папочка? — с недоумевающего еë настроение быстро сменилось на веселое. Эва протянула руку, позволяя надеть ей кольцо, и ответила на поцелуй. Нежный, неспешный, волнующий… Ощутив себя подростком, который заполучил лучшую девчонку в школе, я чувствовал дрожь по всему телу. Она. Моя. Любимая. Оторвавшись от меня, Эва закусила губу и притворно, с ужасом сообщила: — Фу, какой кошмар, ты же мой отец? Это же инцест, — и захихикала. — Это дело семейное, — отшутился в ответ, смакуя расползающийся внутри жар. Он не обжигал, не сводил с ума — только согревал и ослеплял сознание наивной мыслью, что мы всё-таки станем нормальной парой… семьёй…