Сказки

В открытом море вода совсем синяя, как лепестки самых красивых васильков, и прозрачная, как чистое стекло, — но зато и глубоко там! Ни один якорь не достанет до дна; на дно моря пришлось бы поставить одну на другую много-много колоколен, только тогда бы они могли высунуться из воды. На самом дне живут русалки.

— В открытом море вода совсем синяя, — начал Алекс и замолчал. Собственный голос звучал глухо и блёкло, в нём слышно было каждую бессонную ночь, которую президент провёл на смятой простыне, лёгкую седину, появившуюся на висках после трагедии, и отчаяние. В юности Алекс побывал в Калькутте, и этот визит произвёл на него дурное, тягостное впечатление. Грязь и пот, и снова грязь. Однажды они проезжали мимо одного из бедных кварталов, откуда слышался надрывный вой плакальщиц, и этот звук поразил Алекса, не склонного обычно к чуткости. Он подумал, что если бы у каждой болезни был свой голос, то так — надрывно и душераздирающе — кричал бы рак. Сейчас Алекс словно услышал себя со стороны и замолчал. Те же нотки, те же интонации… сказки так не читают. «Я могу это сделать», — неправильно построенная мысль, тем не менее, принесла облегчение. Не могу, а должен, но кого это волнует. Главное — результат. — В открытом море вода совсем синяя, — мужчина начал заново, спокойно и неторопливо. — Как лепестки самых красивых васильков, и прозрачная, как чистое стекло, — но зато и глубоко там! Лето в Сан-Франциско тёплое и сухое. В свободное время, кажется, всё население пытается урвать себе кусочек пляжа. Отпрыски четы Ю не любят пляжи, где одно тело пытается взгромоздиться на другое, но каждый по своей причине. Морган там скучно, её сердит банальность ритуала «зайти в воду — окунуться — проплыть пару десятков метров — вернуться на сушу — загорать», а ещё её раздражают шумные стайки детей, которые с визгом носятся взад-вперёд под бдительным оком стереотипных мамаш в закрытых купальниках и мазком крема на носу. Алекс в принципе чувствует себя некомфортно на пляжах, где ему приходится надевать подходящие случаю шорты и рубашку. Со стороны он видит себя чем-то средним между подтаявшим снеговиком и тюленем, это напоминает о собственных жалких и довольно безрезультатных попытках побороть лишний вес. Морган предпочитает Оушен-Бич. Этот пляж для купания непригоден. Вода здесь слишком холодная, а течения сильные, потому народа меньше. Редкие фигуры, прогуливающиеся у кромки воды, чайки и серфингисты. Песок хрустит под ногами, когда Алекс сходит с асфальтовой дорожки. Сегодня хорошие волны, он знает, где найдёт сестру, и морщится — то ли на солнце, то ли неодобрительно. В компании серфингистов он чувствует себя неловко в своей по-летнему свободной рубашке, а всё потому, что Алекс так ощутимо и сильно проигрывает этим парням… не по всем фронтам, пытается утешать себя он, но эти попытки довольно бессмысленны. Он садится на песок, нагревшийся под солнцем, и прикладывает ладонь к глазам козырьком. Серфингисты покачиваются на своих досках на расстоянии друг от друга и ждут волн. Где-то среди них ждёт волн и его сестра, оседлав доску. Наверно, для рыб они все снизу похожи на гигантских черепах. В Сан-Франциско, с трёх сторон окружённом водой, сложно эту самую воду не любить, но Алекс не ищет лёгких путей. Потому он не предупреждает о визите. Потому не звонит. Морган как-то заявила, что предсказуемость — худшее из качеств для парня. Морган тогда было лет тринадцать, кажется, а он запомнил. Не согласился, но запомнил. Сколько проходит времени? Морган, наконец, замечает его и направляется к брату, волоча за собой доску для сёрфинга. На песке остаётся влажная борозда. — Привет, ты что тут делаешь? — бросив доску, Морган садится рядом. Тысячи песчинок льнут к её костюму. — Пришёл взять пару уроков у лучшей, — улыбается Алекс, кивая на её доску. — Не холодно? — Лучшей, как же… как корова на льду, недавно совсем шлёпнулась. Видел, наверно. — Нет, — честно отвечает он. — Так что, холодно? — … пришла очередь предпоследней сестры; её день рождения был зимой, и поэтому она увидала то, чего не видели другие, — Алекс перевёл дыхание и поднял взгляд на Морган в глупой надежде увидеть что-то, чего не было. Её глаза были закрыты, а вместо пальцев в подлокотники кресла вцепились чёрные когти. Хотелось пить, но такой предусмотрительный, он не предусмотрел самой простой вещи в этот раз. Алекс сглотнул, пытаясь увлажнить гортань, и Морган открыла глаза. «Спроси, что было дальше», — мысленно взмолился он. Сердце ухнуло куда-то вниз, будто провалилось в воздушную яму. — «Пожалуйста». Тифон лениво потянулся в кресле, и лицо сестры растворилось в темноте. — … море было зеленоватого цвета, повсюду плавали большие ледяные горы, — он продолжил с того места, на котором остановился, хотя в горле было так же сухо, как и прежде. — … ни дать ни взять жемчужины, рассказывала она, но такие огромные, выше самых высоких колоколен, построенных людьми… Из окон видно было Золотые Ворота и серую полоску воды, которая терялась в сгущающихся сумерках. Вид на миллион долларов. Морган забрала одну из его футболок и носки. Первая наводила Алекса на смутные, но волнующие мысли обо всех сценах из всех фильмов, где героиня надевает мужскую футболку. Обычно это происходит наутро. Носки смешно свисали у щиколоток, Морган то и дело их подтягивала, а потом просто махнула рукой. — Что в Кёльне? — Что и везде. — Ты совсем не развлекаешься? Он пожал плечами и, помедлив, протянул ей свою банку пива. Морган правильно истолковала его жест и рассмеялась: — Алекс, не будь таким правильным. Что я, по-твоему, пива не пила? — Уверен, что пила, — хмыкнул он и взял себе другую банку. — Папа бы сказал, что твои приятели на тебя плохо влияют. — Они не приятели, — Морган сделала глоток и пожала плечами. — Мы просто вместе плаваем… а папа скорей лопнет, чем одобрит что-то. Алекс опустился на диван рядом с ней, думая о влажном звуке, с которым сестра уронила на пол свой костюм для сёрфинга. Он, конечно, тактично отвернулся, наверно именно поэтому звук так врезался в память. — А ты здорово ревнуешь, да? — вдруг спросила Морган, с любопытством глядя на брата своими тёмными глазами. — Что, прости? — К моим приятелям. — Ты сама только что сказала, что они не приятели. — Классно уходишь от темы, Алекс, — в горловине футболки мелькнула хрупкая косточка ключицы. — Пригодится для работы. Квартира Алекса в Сан-Франциско была оснащена по последнему слову техники. Одно время свет реагировал на звук хлопка, но Алекс отказался от этой идеи после того, как сестра устроила ему как-то настоящее шоу на сорок пять минут, периодически начиная аплодировать. Теперь освещение включалось при голосовой команде «Свет!» или вручную. «Может быть, это возраст такой», — думал Алекс, держа в ладонях банку пива. Морган активно хлебала своё и возилась в телефоне, не заботясь о том, что комната постепенно погружается в синеватые сумерки. — «Когда ей обязательно надо поддразнить меня. Или подколоть». И быть правой. Алекс ревновал — так, что и сам себе поверить не мог, но ревновал к её одноклассникам, приятелям, этой стайке серфингистов, которые будут продавать пиво и коктейли в какой-нибудь забегаловке на окраине и никогда не узнают тяжесть Ролекса на запястье. — Что скажешь, может, я прилечу в Кёльн, если будет свободное время? Я там ещё не была. — Интересная мысль. — Значит, нет? — Значит, не я решаю, — он рассмеялся и, наконец, взялся за своё пиво. Морган отставила пустую баночку и, поднявшись, ткнула кнопку включения игровой консоли. — Я вызываю тебя на бой, большой брат, — она наставила свой хорошенький пальчик на Алекса и широко расставила ноги. — Ты растерял все свои навыки к Кёльне, я уверена. Что, струсишь? — Мне действительно немного страшно, — согласился Алекс. — Но вызов принят, соплячка. Она довольно усмехнулась, подтянула сползший носок и плюхнулась прямо на пол, схватив контроллер. Ему действительно было немного страшно. Уильям говорит отрывисто, будто лает, но недостаточно громко, чтобы звучать недовольным. Алекс знает, что отец его не любит и относится к этому довольно спокойно. С психоаналитиком беседовать он смысла не видит, отделываясь общими и очень аккуратными фразами. Отец любит Морган, пусть никогда об этом не говорит, и Алекс согласен на такой расклад и, будь его воля, сам уступил бы сестре. Его любит мать, хоть он и совсем не похож на эту худую волевую женщину. Раньше Алекс даже задавался вопросом, а не лежит ли в основе этой её любви жалость и чувство вины? Потом отбросил самокопание, посчитав его несостоятельным. В конце концов, какая разница, почему Кэтрин его любит. — Не роняй локоть, — говорит она спокойно. В голосе миссис Ю не слышно той откровенной нежности, что в теории должна пронизывать голоса матерей, но Алекс благодарен ей за всё. За любовь, за поддержку, за время, которая она, бизнес-леди, тратит на то, чтобы научить сына стрелять. — Если ты боишься стрелять… — Я не боюсь. — … то используй такой трюк: перед выстрелом быстро моргни. Алекс нажимает курок и отпускает его, крепко удерживая оружие от отдачи. Он моргнул перед самым выстрелом, надеясь, что мать этого не заметила. Но даже если заметила, то ничего не скажет, потому что Алекс её не разочаровывает. Кэтрин учит стрельбе и свою дочь. Морган делает успехи, потому что ей интересно. Сестре не хватает усидчивости, но на одном энтузиазме она может свернуть горы. Потом матери в их жизнях станет меньше, потому что Уильям решит завести нового ребёнка, которого в свободное плавание уже не отправишь. Уильям хочет свою компанию, что будет приносить не только доход, но и моральное удовлетворение. — Я люблю с тобой гулять. — Потому что я так невероятно обаятелен? — Ты всегда платишь за кофе. Алекс рассмеялся и даже поклонился шутливо, отчего кончик шарфа мотнулся из стороны в сторону. Ветер, поднявшийся с утра, и не думал стихать, но они не стали менять планы. Бейкер-Бич пустовал — зимой вся прелесть песка и Тихого Океана как-то тускнела. Оставались только спортсмены, периодически обгоняющие их на дорожке, и чайки, крикливо переругивающиеся у самой воды. Морган собрала волосы в небрежный пучок и закрепила его какой-то хитрой заколкой сзади, но порывы ветра быстро сделали своё чёрное дело, и теперь тёмные пряди выбивались из причёски. Она грела руки о большой картонный стаканчик кофе и, несмотря на покрасневший кончик носа, казалась довольной. — Это не единственное твоё достоинство. — Уж я надеюсь. — Но оно довольно большое… — с невозмутимым видом продолжила Морган. — И заметное… — Я поверить не могу, сколько тебе лет? — И весомое, — тут она не выдержала и прыснула. Алекс нахмурился. — Да ладно тебе, что ты такой серьёзный… я же комплимент делаю… твоему достоинству. — Надрать бы тебе уши, — мечтательно протянул он и сделал небольшой глоток. — Ага. Или зад, — согласилась Морган и прижалась к его плечу, взяв под руку. — Что-то этот ветер… — Замёрзла? — Ну так. — Мы можем свернуть и через парк пойти. Там будет не так ветрено. — И не так красиво. Нормально всё, — она остановилась, отпила кофе и хмыкнула. — Смотри, там бомж. — Мне нравится, что ты всюду можешь увидеть что-то прекрасное… — Да ты глянь, он же вискарь глушит… может, подойдём? Попросим плеснуть нам в кофе… — Я не для того летел, чтобы делить твоё общество с бомжами. — Старый добрый Алекс, который не хочет делиться, — она вдруг повернулась к брату и смерила его чуть насмешливым взглядом. — Который не понимает шуток… — Который не понимает шуток, — согласно кивнул Алекс. Он протянул руку и отодвинул прядь волос, которая то и дело спадала сестре на лоб, и только потом сообразил, как со стороны мог выглядеть этот жест. Наверно, что-то такое отразилось на его лице, потому что Морган быстро накрыла его руку своей ладонью, заставляя задержать её, прижать к щеке. — Ты очень красивая. — Спасибо. Ты тоже. Алекс закатил глаза. — Прекращай. Ты знаешь, что я имела в виду, — Морган стояла против солнца и потому её глаза казались ещё темней. Она снова глотнула кофе, глянула себе ноги, потом подняла взгляд, и Алекс почувствовал опасность. — Не хочешь меня поцеловать? Прогулка у нас, конечно, не самая романтичная, но… — Ты же знаешь, что хочу, — сдавленно отозвался он, пытаясь не смотреть, но, как бы смешно ни звучало, не мог отвести взгляда. — И сейчас я услышу, почему ты этого не сделаешь, верно? — Морган усмехнулась и отпила свой кофе. — Потому что здесь общественное место, нас могут увидеть, и вообще это неправильно? — Ты сама всё понимаешь. — Как же меня это достало. Алекс всё-таки убрал руку и отвернулся. Ему всегда казалось, что он хорошо скрывается и, наверно, так оно и было. Только вот сестра оказалась слишком проницательной. — Мне жаль, что так получается. — Да уж я думаю, — она начала движение первой. Алексу пришлось ускорить шаг, чтобы нагнать её. Какое-то время они шагали молча. О чём думала Морган он не знал, хотя и мог предположить, что сестра злится. — Если ты замёрзла, давай где-нибудь посидим в кафе. — Ты просто проголодался… ладно, давай. Пошли искать кафе. Ты угощаешь. — Разумеется. — Ты спишь? — Да. — Тогда почему отвечаешь? Алекс вздохнул — логике сестры ему противопоставить было нечего. Из-за неплотно задёрнутых штор в спальню вливалось тёмное небо, разительный контраст мерцающим огнями городом. Морган устроила голову у него на плече, её волосы щекотали подбородок. Они пахли каким-то цветочным шампунем, лёгкий аромат оседал на коже, чтобы едва уловимой нотой напомнить о себе с утра. Это самое утро казалось чем-то нереальным, что никогда не наступит. Алекс приподнял руку, ладонью накрывая плечо сестры, и подумал, что он, в общем-то, не против такого расклада. — Почему не спишь, Морган? Я думал, ты устала. — О, это верно, — задумчиво протянула она с той неуловимой интонацией, что в юности могла бы заставить его покраснеть. — Но я уже вздремнула… говорят, быстрый сон — самый здоровый. — Кто говорит? Морган пожала плечами. — Какая разница… кто угодно, — она бездумно провела ладонью по груди Алекса, расправляя складки простыни, которой они укрывались. –Ты тоже не спишь. Он хорошо знал Морган — по крайней мере, насколько можно хорошо знать другого человека, и эту интонацию прекрасно понял. Сестра не любила тратить время на очевидные вопросы и утверждения, а от него ожидала большего понимания. Большей чуткости. — Я думаю, что так нельзя, — Алекс ожидал досадливого вздоха, возражений или хотя бы насмешки, но Морган лежала тихо. Даже её пальцы, прежде задумчиво скользившие по простыни, теперь замерли почти невесомо. Он не хотел продолжать, но тишина оказалась неожиданно давящей. — Я ставлю под угрозу нашу репутацию… не только нашу с тобой, но и семейную. Ты не хуже меня представляешь, какой скандал может подняться… И опять — отсутствие реакции. Алекс прикрыл глаза, хотя в темноте можно было этого и не делать. Он только угадывал очертания предметов. О присутствии в его спальне Морган говорили лишь тяжесть на плече и дыхание, но и это легко можно было принять за обман воображения. В Кёльне Алекс часто представлял себе, что он в темноте не один — не гордился собой, более того, отвращение к самому себе в тот момент стало постоянной приправой к мироощущению, но он ничего не мог поделать. Призрачная Морган в темноте его спален — здесь, в Сан-Франциско, в Кёльне, в Вене, в Париже, везде, где он останавливался — стала неотъемлемой частью ночей. По крайней мере, тех ночей, что он проводил один, а таких оставалось большинство. Алекс сдвинул ладонь, медленно поглаживая её плечо, скорей чтобы убедиться, что и сейчас он не один, чем лаская, и Морган вздохнула. Завозилась недовольно. В спальне вдруг стало очень неспокойно. Банальное сравнение с затишьем перед бурей мелькнуло в уголке сознания. Он зажмурился крепче, будто это могло помочь, и в который раз пожалел, что вообще умеет говорить. Надо было молчать, так безопасней. Рыбы ведь молчат? Плавают себе в непроницаемой толще вод, скрываются в тёмных глубинах при малейшей опасности… Каково это — быть глупее рыбы? Морган поднялась с его плеча и села в постели. Простыня соскользнула до талии, обнажая изящный изгиб спины и Алекс, открывший глаза, потому что не мог не смотреть, подавил желание прикоснуться к гладкой коже, отсчитать пальцами позвонки, от шеи — вниз… И хотя поза сестры наводила на мысли об античной скульптуре, правильных линиях и нежных формах, что-то в наклоне её головы и отведённых вперёд плечах тревожило. Алекс подумал о валькириях — прекрасных женщинах-воительницах, которые срываются с места и атакуют, словно хищные птицы. — Чего ты от меня ждёшь? Утешения? Сочувствия? Бедный Александр Ю, высокие моральные принципы не дают ему спокойно спать с сестрой, — в этот раз насмешка в её голосе была жестокой и едкой. Валькирия атаковала, красота не ведает пощады, особенно красота раздражённая… злая. — Или тебе надо, чтобы тебя кто-то оправдал? Если так, то ты не по адресу. — Морган, я не это… — Я не собираюсь брать на себя ответственность за то, что ты себе придумал, Алекс, — сказала она, словно рубанула, и, решительным жестом отбросив простынь, спустила ноги на пол. — Подожди, — он протянул руку, пытаясь удержать сестру, но Морган отпрянула. — Я хочу выпить, — коротко произнесла она и покинула спальню. Алекс закрыл лицо руками, медленно положил большие пальцы на виски и принялся массировать их. Никакой головной боли не было. Разве что фантомная. Морган не посчитала нужным накидывать одежду, она стояла у окна с бокалом в руке и, кажется, смотрела в сторону Золотых Ворот. Хотя со спины трудно было судить, куда могла смотреть сестра. Трудно было думать в принципе. Луны не было. Силуэт Морган выделялся на фоне сереющего неба, но Алекс обладал достаточно богатым воображением, чтобы представить её, купающейся в бледном лунном свете. Где-нибудь на берегу Греции… Или частный остров, где длинная полоса нетронутого пляжа — спасибо деньгам, за них можно купить почти всё — изгибается под ласками волн. Чёрт, он так ясно себе представил это! И ведь они вполне могли бы себе позволить такой побег от цивилизации, если бы захотели. На неделю. Почему бы и нет? Причин «почему нет» было так много. Алекс двинулся вперёд. Знал ли он Морган достаточно хорошо? Пожалуй, да. Настолько, чтобы понимать: она не собиралась становиться на пути его саморазрушения, как не собиралась сходить со своего. Порядку Морган предпочитала хаос, как стихию, способную творить. Алекс скользнул ладонями по её плечам, прижался губами к нежной коже горла и сестра, сделав глоток, потянулась, чтобы отставить бокал. Он не позволил уйти, крепко сжимая руки, и зарылся лицом в волосы Морган. Правая рука накрыла грудь, сосок оказался твёрдым под ладонью… Судя по вкусу её губ, Морган пила вино. — … пусть только кто-нибудь из людей полюбит тебя так, что ты станешь ему дороже отца и матери, пусть отдастся он тебе всем своим сердцем и всеми помыслами… Алекс не ожидал, что тифон в кресле поймёт такой концепт, как душа или жертва во имя любви. Он вообще допускал вероятность того, что из его речи Морган понимает процентов десять и то, остаточной памятью… ведь она обладала этой памятью, так? Иначе всё бессмысленно… впрочем, всё и так бессмысленно. Жертва русалочки казалась ему глупостью ещё в детстве, когда сестра садилась рядом и внимательно рассматривала картинки в книжке сказок. Она очень рано начала читать, но всё равно просила Алекса. Сейчас вспоминать об этом было стыдно, но иногда он только отмахивался от настырной Морган, ссылаясь на то, что у него нет времени. Врал, конечно. Уже потом он узнал о том, что Андерсен написал свою «Русалочку», как письмо возлюбленному, который так и не ответил на чувства сказочника и женился. Насколько этот факт был исторически правдив, Алекс не знал и выяснять не стал, но сама идея того, что любовь русалочки и человеческого принца была символом трагедии человека, что любовь эта была невозможна в силу того, что они принадлежат к разным мирам, его как-то зацепила. По крайней мере, в памяти отложилась. Окончание сказки Андерсен переписал. Изначально у неё не было счастливого конца. Хотя можно ли считать счастливым конец, где русалочка умирает и присоединяется к дочерям воздуха, которые должны столетиями творить добрые дела, чтобы заслужить душу, это, конечно, вопрос спорный. Из трагической истории любви в итоге получилось почти средневековое моралите. Любил ли он Морган так, чтобы она была дороже отца и матери? Несомненно. Отдавался ли он ей всем своим сердцем и помыслами? Сомнительно. Самоотречение, натягивающее маску любви, вещь отнюдь не положительная. Алекс продолжил чтение, но не мог избавиться от образа этих самых дочерей воздуха. Перед внутренним взором они выходили из Коралла. В Сан-Франциско Алексу не дышится свободно. То ли дело в нависающей над городом башне ТранСтар, то ли в родителях. Правда, они живут здесь не больше пары месяцев в год, но иногда Алекса охватывает неприятное ощущение, будто чей-то взгляд сверлит его между лопаток. Взгляд холодный, цепкий, оценивающий… Кто-то мог бы назвать их отношения с отцом сложными или напряжёнными, но Алекс не согласен. Он вообще не считает, что у них с отцом есть какие-либо отношения, кроме деловых. — Мне нравится Сан-Франциско, — заявляет Морган, довольная тем, что, наконец-то, начнёт работу на официальных основаниях. — Гораздо больше, чем Лос-Анджелес, например. — Наслаждайся, пока можешь. Скоро отправишься на Талос, а это совсем другой мир, — самодовольство в голосе брата заставляет Морган прыснуть. — Ты такой важный, это невыносимо. Прекращай. — Между прочим, на Талосе… — … совсем другой мир, я уже слышала, — прерывает его сестра и шутливо тычет кулаком в плечо. — Не рассчитывай, что останешься там самым главным. Всё равно будешь слушаться меня. — Это папа так сказал? — Это я тебе так говорю. — Это мы ещё посмотрим, соплячка, — голос Алекса, тем не менее, звучит очень довольно.