Месть или все же нечто большее?

Вечер затянулся густым, тяжелым мраком. Узкие улицы светились неоном и запахом мокрого асфальта, когда Минхо, засунув руки глубже в карманы, ворчал под нос. — Я не хочу видеть этого урода. Джисон шел рядом, сжимая кулаки, словно ощущая на плечах ответственность за двоих. Он тихо ответил: — Это шанс, Минхо. Ты же сам знаешь — либо мы все увязнем в ненависти, либо попытаемся хотя бы шагнуть вперед. Хо пренебрежительно фыркнул: — Ты идиот, Джисон. Идиот, верящий в сказки. Но ноги его все равно вели за другом. Бар на краю города встретил их резким запахом дешевого алкоголя, табачного дыма и потертой кожи, въевшейся в стены. Свет ламп был тусклым, чуть желтым, а воздух тяжелым, словно само помещение дышало грехом. За барной стойкой сидел Феликс. Черная водолазка, обтягивающие брюки, серебряная цепочка, едва выглядывавшая из-под ткани. Его черные волосы падали на лицо, и в этой простоте было что-то демонически привлекательное. Джисон сразу почувствовал, как его сердце сжимается — вся его телесность кричала, что это тело ему слишком нравится. Минхо с грохотом сел рядом и, не выдержав и секунды тишины, выпалил: — Зачем ты нас сюда позвал? Феликс поднял глаза. У них не было ни злобы, ни нежности — только спокойствие, которое пугало больше любых криков. — Забыться, — сказал он ровно. — Нам всем тяжело после смерти Хёнджина. Я подумал, что лучше просто отдохнуть, чем точить друг друга. Минхо поморщился, как от горького яда: — Ложь. — Веришь или нет, — тихо ответил Ликс, глядя ему прямо в глаза, — но я любил Хёнджина всем сердцем. Потому и говорю: давай оставим ссоры в прошлом и просто выпьем. — Я? С тобой? — Минхо сжал кулаки, пальцы побелели. — Я в жизни не буду пить с убийцей Хёнджина! Он уже встал, собираясь уйти, когда Феликс не спеша вытащил из кармана небольшой прозрачный пакетик. В свете лампы заблестели таблетки, словно чужие глаза. — Точно не хочешь остаться? — прошептал он, облизнув губы. Минхо остановился. Все в нем кричало: убегай, беги, не трогай это! Но в груди сразу же заиграл соблазн. Слишком горько, слишком тяжело было жить без Хёнджина, без его рук, без его смеха. И вот — вот оно, упрощенное забвение, готово лечь прямо на язык. Его лицо исказилось от отвращения и желания одновременно. Феликс же сидел и улыбался, зная: он уже выиграл первый раунд. Ночь растекалась по столам, по бутылкам, по глазам. Она была тяжелой и одновременно легкомысленной — как пьяная музыка, лившаяся из разбитых колонок в углу. Алкоголь смешивался с таблетками, свет мерцал, и все трое медленно проваливались в туман. Минхо сидел, склонившись на руку, его глаза тяжело моргали, губы что-то бормотали о том, что он «никогда не простит». Но алкоголь смывал и этот гнев, оставляя только беспомощность. А Джисон, красный от вина и таблеток, смеялся, как взбалмошный, и все время хватался за Феликса. — Ты… ты даже не представляешь, какой ты… — он проглатывал воздух, словно слова ему тесно во рту. — Я никогда, слышишь, никогда не видел кого-нибудь… такого. Он падал на плечо Феликса, как хмельной поэт, нашедший свою музу в черной водолазке. — Минхо… — он махнул в сторону уже почти спавшего друга. — Я его давно не люблю. Слышишь меня? Давно. Я только… — он засмеялся, взахлеб. — Я только с ним, потому что… мне страшно остаться одному. Он выдохнул и снова смотрел на Феликса. — А ты другой. Ты как будто черное море, в которое я хочу нырнуть. Ликс слушал молча, углы его губ играли едва заметной ухмылкой. — Ты даже не знаешь, как ты прекрасен… — бормотал Джисон, касаясь его руки. — Я хочу быть с тобой, понимаешь? Не с ним. С тобой. Его голос дрожал, становился ломким, словно старый граммофон. Затем слова превратились в нечеткие шепоты, словно он исповедовался, не разбирая, слушает ли кто-то. Он еще раз прошептал «ты прекрасный», и уже через минуту свалился без сознания на колени Феликса. Минхо тихо похрапывал на столе, а в зале играла старая песня, обезображенная дешевой акустикой. Феликс сидел, ровный, почти безупречный в своей черной водолазке, как чужая сущность среди этого хаоса. Его глаза блестели — не от алкоголя, а от чего-то другого, более глубокого, более опасного. Он провел языком по губам, словно предвкушая будущее. — Хватит, — прошептал он тихо, чтобы услышали только стены. — Я слишком долго играл в эти игры. Пора поставить точку. Он медленно поднял руку, коснулся лицо Джисона, спавшего с улыбкой, как ребенок, мечтающий о любви. Затем взгляд упал на Минхо — разбитого, истощенного, беззащитного. В этот момент Феликс выглядел не другом и не врагом — скорее палачом, который, наконец, получил свою ночь. Его улыбка стала холодной, хищной. Он откинул голову назад и выдохнул, словно вдыхал саму жизнь этих двух парней, которые доверились ему вопреки инстинктам. — Завтра, — почти нежно шепнул он, — все станет на свои места. И его силуэт растворился в полумраке, оставив лишь едва ощутимый привкус неизбежной гибели.

***

Джисон пришел в себя медленно. Словно выныривал из густой тьмы. Голова раскалывалась, виски пульсировали болью, тело ломило так, будто его били камнями. Воздух был влажный и затхлый. Он хлопнул глазами, пытаясь разглядеть, где он. Стены — облущенные, бетонные. Окна заколочены досками. Закинутое здание, мертвое и холодное, как сама ночь. Рядом лежал Минхо. Его голова склонилась набок, губы бледные, дыхание тихое и отрывистое. — Минхо… — Джисон тронул его плечо. — Эй… вставай… пожалуйста… Но только он наклонился поближе, из темноты послышался голос. — Не советую этого делать. Низкий, ровный, знакомый. Такой, что сжимал внутренности. Из тени вышел Феликс. Черная рубашка, черные перчатки, черные глаза, светящиеся ледяным светом. В его руке сверкнул нож — тонкий, как вспышка луны. Хан застыл. — Феликс… что это?.. Что происходит? Почему мы здесь? Парень засмеялся — тихо, холодно, словно этот смех был репетицией чего-то более страшного. — Странно. Очень странно, Джисон, ты до сих пор не догадался. В этот момент Минхо застонал, открыл глаза. Его тело содрогнулось, он резко сел и воскликнул: — Что за хрен?! Что это, блять, такое?! Но не успел он подняться, как Феликс бросился вперед, как тень. Его рука вцепилась Минхо в горло, сжимая так, что у того в глазах выступили слезы. Нож скользнул вдоль кожи, чуть-чуть, как предупреждение. — Еще слово, — прошипел Ликс, — и я перережу тебе глотку. Джисон испуганно подскочил, слезы брызнули с глаз. — Нет! Прошу тебя, Феликс, остановись! Пожалуйста… не делай этого! Но парень только улыбнулся шире, отстраненно, как актер, наслаждающийся ролью. — «Прошу», «остановитесь…» — он имитировал чужой голос, почти шепот. — Так когда-то умолял Ни-ни, помнишь? Он тоже рыдал. Он тоже умолял. Его смех разрезал пространство. — Но вы не остановились. Вы не послушались. Хан задрожал. Его сердце билось так, что он едва мог дышать. Взгляд с Минхо на Феликса и обратно — и вдруг в мозгу все сошлось в одно. Он видел эту улыбку раньше. Это холодное сияние. И понял: Феликс никогда не забывал. Никогда не прощал. Его жизнь была остановлена там, в момент смерти Чонина. И теперь он пришел за ними… — Феликс, послушай меня! — Джисон захлебнулся собственными словами, голос дрожал. Он протянул руки, будто мог остановить холодный нож и тот безжалостный взгляд. — Мы… мы не хотели этого! Тогда все пошло не так, мы… мы были напуганными детьми, мы… мы не знали, что делаем! Он уже плакал, проглатывая каждое слово, пытаясь зашить ими старую рану, давно гнившую кровью. — Чонин… он… он сам… это был не наш выбор, мы не… мы не виноваты целиком! Мы можем поговорить! Мы найдем выход… пожалуйста, давай поговорим! Феликс наклонил голову в сторону, внимательно слушая, а потом вдруг рассмеялся. Смех этот был пуст, как звон бьющегося о бетон металла. — Поговорим? — он поднял брови, сжимая Хо за горло еще сильнее, даже тот захрипел. — Джисон, ты думаешь, слово «прости» что-то изменит? Его голос оборвался, стал резким, почти рычал. — Ты был там. Ты видел, как он умолял. Вы довели его до смерти, а я держал его голову на руках и видел, как гаснут его глаза. Минхо вздрагивал, пытаясь вырваться из хватки, но тщетно — пальцы Феликса были, как стальные тиски. Его крик вырвался из глубины груди, хриплый, задушенный: — Отпусти меня, чертов псих! Ты сумашедший! Феликс резко наклонился к нему, так близко, что их носы почти коснулись. В его глазах светилась тихая, ледяная решительность. — Да, — прошептал он, углы губ дернулись в жестокой улыбке. — Я сумасшедший. Но я не отпущу, пока каждый из вас не заплатит за Чонина. Каждый. До последнего. Его нож скользнул ближе к горлу Минхо, и на свете замерзшего месяца лезвие заблестели, как кровавый обет. Кровь брызнула яркой дугой, обжег темноту ночи. Минхо упал на колени, сводя руки к шее, но пальцы только скользили по разрезанной плоти. Он захлебывался, кашлял и дрожал, а красное реками стекало сквозь его ладони. Несколько коротких, отчаянных дыханий — и все. Он стих, проваливаясь в холод безвозвратности. — Нет! — Джисон закричал так, словно голос вырывался из глубин ада. Он бросился к другу, сгреб его тело в объятия, словно мог повернуть назад тепло. — Минхо! Умоляю, дыши, пожалуйста… пожалуйста… — слезы падали на безжизненное лицо, смешиваясь с кровью. Он рыдал, стуча кулаком по груди мертвого, а затем поднял глаза к Феликсу. — Ты… чертов псих! — он подбежал к парню. Его голос сломился, срывался от ярости и боли. Феликс не шевельнулся. Лишь спокойно приподнял нож и наставил на Джисона. — Ты не в том положении, чтобы кричать на меня, — сказал он холодно, тихо, почти обыденно. Хан тяжело поднялся на ноги, глаза красные от слез. Его руки вздрогнули, а затем резко раскрылись в стороны, словно он сам отдавал себя под удар. — И что ты сделаешь? Убьешь меня? Ну, давай! — его смех был надломлен, с оттенком безумия. — Ты уже сломал меня. Слышишь? Ты убил все, что во мне было живо. Мне больше не страшна смерть! Феликс смотрел на него несколько секунд молча, а потом вдруг засмеялся тихо, низко, так что мороз пробегал по коже. Он подошел ближе, шаг за шагом стирая между ними расстояние, и чем легко коснулся дрожащего тела Джисона. Сначала в руку — холодное лезвие скользнуло по коже, оставляя тонкую белую линию. Потом к шее скользнул под самым горлом, словно шутя с его жизнью. Темнота сыпалась из треснувших стекол, и холод заброшенного здания прожигал до костей. Джисон стоял на коленях, еще чувствуя на руках тёплую, липкую кровь Минхо. Его крики уже стихли, превратившись в удушливые всхлипы. Перед ним, в тени, стоял Феликс — черный, как ночь, чем сверкал в его руке, как сгусток лунного света. — Просто убить тебя было бы слишком скучно, — тихо произнес он, отходя от Хана. Его голос был ровный, словно он обсуждал нечто обыденное. Джисон поднял красные от слез глаза, не понимая. — Что… что ты говоришь? Ликс приблизился, медленно, рассудительно, словно предвкушая каждый шаг. — Я убил тех, кто терзал Чонина — разрывал его тело и душу. Они заслужили. Но ты… — он наклонил голову, глядя Джисону прямо в глаза, — ты был молчаливым свидетелем. Ты сидел в стороне и смотрел, как ломали человека. Как он умолял о пощаде. Твое наказание должно быть хуже. Джисон покачал головой, захлебываясь словами: — Нет… нет! Я… я ничего не делал! — Вот именно, — засмеялся Феликс, и смех его отразился от голых стен жутким эхом. — Ты ничего не сделал. Нет для Чонина. Нет для Минхо. Нет для Хёнджина. И теперь их смерть — на твоей совести. Хан расплакался, хватаясь за волосы, словно пытаясь вырвать из себя вину. — Пожалуйста… прошу… Феликс наклонился поближе, его глаза вспыхнули болезненным пламенем. — Ты будешь жить. Ты будешь дышать. И каждое твое дыхание будет напоминанием, что ты наблюдатель, предавший всех. Он коснулся его лица перчаткой, почти нежно, и прошептал: — Ты милый, Джисон. Но до боли глуп. Он резко отвернулся, словно пряча что-нибудь за холодной маской. — Убирайся прочь. Джисон замер. Ноги отказывались двигаться, взгляд цеплялся за тело Минхо, уже холодеющее рядом. Феликс сорвался криком: — ИДИ! Джисон вздрогнул и, проглатывая слезы, бросился бежать через темный коридор, мимо разбитых окна, пока ночь жадно глотала его фигуру. А в тишине заброшенного здания Феликс остался один. Только его смех, горький и сломленный, еще долго звучал в темноте… Улица встретила Джисона холодом и тишиной. Он выскочил из черного нутра заброшенного здания, словно крыса, бежавшая из ловушки, и упала прямо на потрескавшийся асфальт. Легкие не слушались — воздух рвался в легкие кусками, каждый вдох походил на попытку спастись от утопления. Он прижал ладони к лицу. Слезы текли сами, горячие, как яд. Картины мелькали перед глазами: Чонин, дрожащий и глотавший унижение; Хёнджин, который больше никогда не улыбнется; Минхо, лежавший теперь в темноте, холоднее камня. И в центре всего — Феликс, его глаза, полные ночной бездны, и слова, которые убивали сильнее чем. «Ты — наблюдатель. Ты сделал с ними то же, что и с Чонином. Ты молчал.» — Нет… нет… — Хан раскачивался, сжимая голову. — Я не хотел… я… я ничего… Но именно в этом и была правда. Он ничего не сделал. Никогда. И теперь это бремя навалилось на него каменной плитой. Он вдруг почувствовал, что Феликс действительно дал ему хуже смерти: теперь каждое утро будет начинаться с сознания, что он предал всех. И никто, никто не сможет его спасти от него самого. Он захлебывался рыданиями, вдавливая лицо в холодный асфальт, словно старался стереть себя с этого света. А ночь стояла вокруг безмолвная, безразличная, глядя, как один человек умирает не от ножа, а от собственной вины… Джисон едва добежал домой, выпал в темную квартиру, где запах дешевого алкоголя ударил в нос еще резче, чем холод ночной улицы. Его глаза быстро привыкли к полумраку, и он увидел ее — мать лежала на полу, разбросанная, как пустая бутылка. Ее розовый халат еле держался на ней, а рыжие волосы развалились по полу — Снова… — прошипел он, закатывая глаза. Нога ударила ее в бок, легко, чтобы заставить шевельнуться. — Вставай, мам, иди в постель. Но она не сдвинулась. Ему стало холодно. Казалось, что воздух в комнате стал густым, как вода. Он присел, перевернул ее. Лицо было удивительно спокойным, как маска. — Мама?... — голос сорвался, руки задрожали. Он нащупал шею там, где всегда бился пульс. Пустота. Еще раз, еще сильнее, панически давя пальцами. Ничего. — Нет-нет-нет… — он начал трясти ее, ударяя ладонями по щекам. — Вставай! Ты должна встать, слышишь?! Никакого ответа. Рыдание взорвалось из его груди, неистовое, животное. Он опустился на пол и прижал маму, как ребенок, держащий сломанную игрушку, зная, что больше никогда не починит. Его слезы падали ей на щеки, но даже они не могли вернуть ей жизнь. В груди клокотала душившая беспомощность и страх, что все, к чему он прикасается, разрушается. Прошлое преследовало его, а теперь и дом стал могилой. — В какое дерьмо я вляпался… – прошептал он, зарываясь лицом в холодное тело… Феликс сидел на полу, у холодного тела Минхо. Его плечи содрогались — он то смеялся, то рыдал, и эти звуки путались между собой, словно он сам не понимал, что чувствует. Руки тряслись, когда он вытащил из старого плеера кассету, нажал кнопку, и с хриплом старых динамиков полился беззаботный мотив «Sh-Boom». — Ха… — он криво улыбнулась, затянулся сигаретой и поднялся на ноги. И началось… Life could be a dream, sweetheart Hello, hello again, sh-boom, and hopin` well meet again, boom (ba-boom) Woah, woah, bip Ah bo da do da dip, woah. Его тело, как марионетка, начало дергаться в такт. Он танцевал — дико, размашисто, почти комично, словно актер в плохом спектакле, но его глаза горели безумием. Дым из сигареты размазывался в воздухе, клубился над телом, а он кружил, взмахивал руками, прыгал, смеялся, кашлял. — Sh-boom… sh-boom… — полушепотом, полухрипом подпевал он, двигаясь вокруг Минхо. А потом ритм изменился в его голове. Он резко остановился, словно кто-то отдал команду. Его нога резко взлетела и ударила по неподвижному телу. Раз. Второй. Третий. Он бил в такт музыке, как сумасшедший танцор, выбивающий шаги на чужом теле. Челюсть Минхо отлетела, оставив после себя кровавое месиво с остатками зубов, а на теле красовались кровавые пятна кровы. Все внутри горело от безудержного смеха. Ему казалось, что весь мир наконец-то услышал его боль и его танец — это месть, это финал, которого он так долго ждал. Наконец, обессиленный, он завалился рядом на пол, еще дрожа от смеха. Сигарета выпала из пальцев, оставив на деревянном полу маленькую искру. — Я отомстил… — прохрипел он, прикрывая глаза и смеясь, уже беззвучно, так что больше походило на судороги. — Наконец-то… И музыка все еще звучала, словно издевалась, перекрывая тишину смерти…