Месть или все же нечто большее?

Феликс вынес огромный черный мусорный пакет и выбросил его в бак со всей ненавистью, которую он испытывал к тому, кто был внутри. — Покойся с миром, Джинни, — пробормотал он, наблюдая, как из пакета вываливается часть головы. — Возможно, я даже принесу тебе цветочек на могилку. Феликс поправил воротник пальто, скользнул взглядом по темному небу и улыбнулся. Не тому человеку, который был над облаками, не себе в зеркале витрины — улыбнулся просто факту: стало легче. Наконец-то. Как будто тяжелый камень, который носил под сердцем, свалился куда-то в бездну и исчез. Пакет больше не существовал. Как и тот, кого он олицетворял. И теперь — к новому. К Джисону. Парень стоял у входа в боулинг-клуб, сгорбившись, в куртке, которая казалась слишком легкой для вечерней прохлады. Волосы падали на глаза, а в руках он крутил телефон, то глядя на экран, то оглядывая улицу в надежде увидеть знакомую походку. — О, ты пришел! — воскликнул он, как только увидел Феликса, и в его глазах что-то вспыхнуло. Радость? Облегчение? Надежда? Сам Джисон не мог точно сказать. Просто… дрожь. Тепло. Бабочки — те, что жили где-то в желудке и расправляли крылья, как только Феликс был рядом. — Привет, — улыбнулся Ликс, спокойно, тихо, как всегда. Как будто ничего не произошло. Как будто его руки не были еще полчаса назад в горячей воде, смывающей следы злости и греха. — Ты хорошо выглядишь. — Да ладно, — засмеялся Хан и немного неловко поправил шарф. — Я даже не знал, что надеть. Я же думал, ты серьезно шутишь. Ну, типа… свидание? — А почему бы и нет? — Феликс наклонил голову и посмотрел прямо в глаза. — Ты мне нравишься. — А как же Хёнджин?.. — спросил Джисон с едва слышной ноткой тревоги, хотя в глубине глаз уже расцветала надежда. — У него срочные дела, — ответил Феликс ровно. — Очень срочные. Ему сейчас не до меня. — Оу… ну… тогда круто, — Хан засмеялся, и смех был искренним, слегка растерянным. — Тогда пойдем? Феликс скользнул взглядом по его лицу, словно изучая каждую линию, каждую тень. Затем наклонился ближе, совсем немного. — Пойдем, — прошептал он. Его голос был мягким, как бархат. Спокойным. Но внутри пульс еще бился в такт недавнему ритму — «Наконец-то. Наконец-то». В боулинге было многолюдно и шумно. Красочные огни неоновых ламп бегали по дорожкам, как детские сны — яркие, нереальные, короткие. В воздухе пахло попкорном, стиральным порошком и чужими духами. Феликс и Джисон стояли у своей дорожки. Хан сосредоточенно выбирал шар, пока Феликс сидел на диване, облокотившись локтем на колено, немного отстраненный. — Все хорошо? — переспросил Джисон, подходя ближе. Он заметил, как Феликс сжал губы и отвел взгляд. — Да… — вздохнул тот. — Просто думаю. О Хёнджине. — А что с ним? — голос Хана стал осторожным, почти ласковым. Ликс тихо засмеялся. Засмеялся, как ребенок, которому что-то недоступно и в то же время так знакомо. — Он изменился. Стал… чужим. Молчаливым. Все время что-то скрывает. — Феликс посмотрел на Джисона, и его глаза блестели — не от счастья. — Мне кажется, что он снова видится с Минхо. И что хуже — они могут быть вместе. — Что? — Джисон сдвинул брови, искусно играя удивление. — Нет, да нет, ты что. Это же… ну, он не такой. — Нет? — Феликс скривил улыбку. — Может, и такой. Я больше не знаю. Они были вместе. И… Хёнджин никогда его по-настоящему не забывал. — Слушай, — Джисон присел рядом, и его голос стал теплым, почти шелковым. — Я рядом. Хорошо? Я вижу, как ты стараешься. Ты заслуживаешь кого-то, кто не будет прятаться. Кого-то, кто видит тебя, слышит тебя, кто держит тебя — не когда удобно, а всегда. Феликс молча слушал, его плечи слегка дрогнули, и в следующий миг он неожиданно обнял Джисона. Не резко. Не демонстративно. Просто — крепко, искренне, как будто искал в его тепле спасение от бури. — Ты такой добрый… — прошептал он, сжимая сильнее. — Ты такой добрый, каким когда-то был Ни-ни. Джисон замер. Слова упали между ними, как пепел от обгоревших листьев. Тяжело. Внезапно. И почти больно. Но он улыбнулся. Он был актером. И сегодняшняя роль требовала большего, чем просто веру в сцену. — Тогда я буду беречь тебя так, как Чонин хотел бы, — сказал он, нежно касаясь плеча Феликса. — Всегда.

***

На следующее утро Джисон проснулся с улыбкой. Лучи рассвета скользили по подоконнику, в воздухе еще сохранялось сладкое послевкусие вечера. Его тело было расслаблено, а душа — словно спала на руках у кого-то ласкового. Феликс остался в его мыслях теплым отблеском. Он потянулся за телефоном и уже хотел написать что-то глупое — что-то вроде: «Эй, ты еще спишь или уже убиваешь своей харизмой официантов в кафе?» — как вдруг… Звонок. Минхо. Джисон медленно нажал «принять», не ожидая ничего плохого. Но… — Джисон! — голос на том конце линии был диким, не своим, разорванным болью. — Его убили! Хёнджина убили! — Что? Что ты… что ты несешь?! — Хан мгновенно вскочил с кровати. — Его нашли в мусорном баке… и его… черт, я не знаю! Все в крови! Больница… Он мертв! — Минхо рыдал, как ребенок, потерявший все. Сердце Джисона затрепетало. Его лицо онемело. Слова звучали, но смысл не доходил. Он слышал только «убили», «Хёнджин», «кровь», «мертв». — Я буду там. Я сейчас, — его голос был чужим, коротким, он уже надевал брюки. В больнице было тихо — та тишина, которая рождается от криков. Она врывается в легкие, делает воздух густым, невозможным для дыхания. Джисон вошел и увидел все как в кино, снятом в черно-белых тонах. Мать Хёнджина — бледная, как стена, с заплаканными глазами. Отец — убитый, стоял, глядя в пол. Дед — седой, как пепел, сидел молча, дрожал. И среди этой картины — Феликс. Он стоял у стены. Его лицо было сосредоточенным, немного дрожащим, как будто он сдерживал в себе что-то большое. Его глаза были красными, губы — сжатыми, руки — в карманах. Рядом — Минхо, в истерике, кричал прямо на него: — Ты! Ты его убил! — он сорвался, рванулся к Феликсу. — Ты всегда хотел это сделать! Я знаю это! — Минхо, хватит! — вмешался кто-то из родственников, но голос был слабым против Минхо, который больше не мог держать себя в руках. — Ты устроил это! — орал он. — Это ты его убил, мразь, ты! Феликс не отвечал. Его глаза были устремлены в пол. Он молчал, и эта тишина говорила больше, чем любые оправдания. Джисон замер. Его сердце билось быстро, но тело отказывалось двигаться. Он смотрел на Феликса — того самого, который вчера обнимал его, называл хорошим, шептал о Чонине. И теперь… Кто ты, Феликс? Джисон, еще запыхавшийся после бега, подошел к Минхо и положил ладонь ему на плечо. Его голос был низким, напряженным, но мягким — как теплое одеяло, которым пытаются укрыть раненого ребенка: — Минхо, хватит… прошу. Посмотри на себя. — Не трогай меня! — Минхо отбросил его руку, из глаз текли слезы, губы дрожали. — Ты не понимаешь! Это он! Он это сделал! Это Феликс! Феликс пошатнулся, как от удара. Он стоял сгорбившись, как сломанный парус после шторма. На глазах блестели слезы, а голос был хрупким, трещал на каждом слове: — Вчера… вчера меня не было дома… — он глотнул воздуха, как будто хотел спрятаться внутри себя. — Джисон, скажи им. Ты знаешь. Хо замер. Его зрачки расширились, как от удара молнии. Джисон смотрел на Феликса. Взгляд был застывшим, как капля крови на белоснежной скатерти. И тогда он кивнул. — Да. Вчера… Феликс был со мной. Весь вечер. До поздней ночи. — Ты блять выгораживаешь? — закричал Минхо, резко поворачиваясь к Джисону. — Ты что, спишь с ним?! Или вы за одно?! — Нет! — голос Джисона сорвался, но оставался трезвым. — Я говорю только то, что есть. Ты сам сказал, что полиция еще не сделала заявление. Дай им время. Мы не знаем, что произошло. — Я знаю! — прошипел Минхо. Его голос уже не кричал, но в нем был яд. — Я знаю, что он его ненавидел. И что ты — слепой. Феликс сглотнул комок в горле, слезы текли по щекам. Он больше не оправдывался. Он просто стоял. — Я любил его… — прошептал он. — Любил?! — рассмеялся Минхо с ненавистью. — Убей еще кого-нибудь, может, и мне признаешься! — Хватит! — Хан повысил голос, и впервые его гнев прозвучал грозно. — Никто здесь не судья. Ты сам разбиваешь себе сердце. Все мы хотим правды, но она — не в криках. В больничном коридоре наступила короткая, как перед грозой, тишина. Затем звук шагов врачей, шуршание бумаг, а за ними — снова тишина. Минхо отвернулся. Его плечи дрожали. Джисон молча подошел к Феликсу и встал рядом, как тень — незаметно, но неукоснительно. Феликс, не глядя на него, прошептал: — Спасибо… А Джисон только кивнул, с той же тревогой в груди: «Когда правда выйдет на свет — не сожжет ли она нас всех? Вскрытие было завершено. Медики вышли молчаливые, с лицами тех, кто уже видел слишком много. Врач кратко озвучил: — Причина смерти — многочисленные колото-резаные ранения. Двадцать ударов ножом. Полиция сдержанно кивнула. Было открыто уголовное производство. В коридоре стоял тяжелый, мертвый покой, в котором только приглушенные рыдания врезались в воздух, как ржавые гвозди в деревянные гробы. Феликс стоял рядом с мамой Хёнджина. Она дрожала — женщина с лицом, которое уже видела смерть, но не была готова к смерти сына. Феликс держал ее за плечи, слезы текли по его лицу так же неумолимо, как кровавые ручейки когда-то из тела Хёнджина. — Простите… — его голос ломался. — Простите, что не уберег… Я… я должен был быть рядом… Мать Хёнжина не отвечала. Ее глаза были пусты, словно душа покинула тело вслед за сыном. В противоположном углу Минхо сидел на скамейке, покачиваясь, обнимая себя за плечи, как будто пытался не разлететься на куски. Джисон сидел рядом, держа его за руку, хотя тот не отвечал на прикосновения. — Это он… — хрипел Минхо, глядя в стену. — Это был Феликс… Я знаю… я знаю его взгляд… — Минхо… — прошептал Джисон, — не спеши с выводами. Нет доказательств. Полиция еще не сказала своего слова… — А тебе не странно, а?! Не странно, что он теперь плачет в объятиях мамы?! — Минхо выплюнул слова с отчаянием. — Убийца, который играет жертву… Он его ненавидел! А теперь — только слезы! Джисон молча сжал челюсть. В его груди все шевелилось. Сочувствие… злость… и что-то еще, опасное, прорастающее в самых темных уголках его души. Потому что теперь… Феликс был один. Без Хёнджина. Без Минхо. Без никого. Теперь рядом был только он, Джисон. И хотя он понимал, что это страшная мысль, — внутри зажглась искра триумфа. И пока все были разбиты, он сохранял равновесие. Потому что знал: в этой игре у него остался только один соперник — прошлое. А с прошлым, если быть осторожным, можно научиться жить.

***

Вечер опустился на город тяжелой тканью, словно траурное покрывало. Каждый разошелся по домам — кто в слезах, кто в молчании, кто с жгучим вопросом в сердце: «Почему?» В квартире Джисона горел тусклый желтый светильник. Он не включал верхний свет — как будто боялся, что яркость разрушит хрупкое присутствие Феликса. Феликс сидел на диване с бутылкой водки, которая уже наполовину опустела. Его взгляд был далек, как будто он смотрел сквозь комнату — в то пространство, где еще был жив Хёнджин. — Он был… — начал тихо, прерывисто, — таким… другим. Он улыбался даже тогда, когда ему было больно. Он любил чай и мои тосты… — Ты делал ему чай? — осторожно спросил Джисон. — Ага… Феликс улыбнулся — пусто, болезненно. — Мы провели вместе почти ничего, но за это время он стал мне по-настоящему близким Джисон сглотнул комок в горле. Ему было трудно слушать, но еще труднее — не быть рядом. — Ты не один, Феликс. У тебя есть я. И я никуда не денусь. Взгляд Ликса наконец упал на него. В нем была соль, алкоголь и что-то темное, почти неживое. Они смотрели друг другу в глаза, пока мгновение не стало тяжелее их истории. Искорка. Тишина. Приближение. Поцелуй. Короткий, острый, как удар лезвием. Вкус алкоголя, напряжения и необратимости. Но вдруг — Феликс оборвал все. Отвернулся. Отвел взгляд. — Иди. Сейчас не время. И не место. — Я… — начал Джисон, но остановился. Он понимал. И послушался. Закрыв за собой дверь, он еще мгновение стоял в коридоре, улыбаясь, как будто ему только что подарили крылья. Он не знал: крылья те из пепла. Феликс остался в одиночестве. Он взял бутылку, посмотрел на нее, скривился и с отвращением вылил остатки в раковину. Затем сплюнул. И прошептал: — Один — уже в земле. Другой — убит горем. А этот… одержим мной. Он поднял голову, посмотрел на свое отражение в окне. — Поломать их будет очень просто. Джисон выскочил из квартиры, словно его выгнали крылья, а не ноги. Дверь закрылась за спиной, но эхо поцелуя еще звенело в ушах, пульсировало на губах. Он стоял посреди холодного коридора, растерянный и счастливый, раздраженный и восхищенный одновременно. Его пальцы бессознательно коснулись губ. Мягкие. Горячие. Феликса. — Он меня поцеловал… — прошептал он, и улыбка самопроизвольно ползла по щекам. Он прислонился к стене, пытаясь упорядочить мысли, но они кружились как звезды в карусели. Такой сломленный… такой прекрасный… и такой мой? Сердце стучало, словно отсчет к чему-то значимому. Это случилось. Это настоящее. Впервые за долгое время не болело из-за Минхо. Не муляло в груди, когда вспоминал старые шутки или те ночи. Потому что сейчас все, что имело значение — это Феликс. Его глаза, полные скорби. Его руки, которые дрожали. Его голос, который сказал: «Не время», но не сказал: «Никогда». — Черт… — Джисон хрипло засмеялся сам себе. — Я же… я влюбился, да? И от этой простой правды, которая наконец оформилась, как новорожденное дыхание — ему стало страшно. И сладко. И… по-настоящему живо. Феликс. Это имя теперь билось в нем вместе с сердцем. И он был уверен: это только начало.

***

Прошло четыре дня. Полиция завершила первоначальное расследование. Вскрытие подтвердило причину смерти — многочисленные ножевые ранения. Всех, кто мог иметь отношение к Хёнджину, допросили: друзей, родственников, бывших. Феликса тоже, но его алиби было непоколебимым — видео с камер, свидетели, чеки. Его быстро отпустили. День похорон наступил под серым, тяжелым небом. Ни дождя, ни солнца — только липкая тишина и невыносимая тяжесть в груди каждого, кто пришел. На кладбище собралось несколько десятков человек — семья, ближайшие друзья, несколько учителей. Тело уже опустили в землю. Могилу накрывало белое шелковое покрывало, а рядом стояли растерянные люди — каждый в своей тишине, каждый в своей трагедии. Минхо стоял на коленях. Был похож на ребенка, которому растоптали весь мир. Его плечи дрожали, губы что-то бормотали сквозь слезы. — Прости… Прости, Джинни… Я должен был тебя беречь. Я же… я должен был тебя беречь… А вместо этого… — он закашлялся от рыданий, — я оттолкнул тебя… Я думал, будет время… Думал, успею все исправить… Его голос срывался на писк, но никто не смел его перебить. Позже, когда похороны уже заканчивались, медленным шагом к могиле подошел Джисон. В руках — букет белых роз. Чистые, как прощение. Светлые, как память. Он не был на службе. Он ждал, пока останется только тишина и несколько самых стойких. Глаза нашли Феликса. Тот стоял немного в стороне, в длинном белом пальто, с большим букетом темно-красных лилий. Взгляд спокойный. Движения — сдержанные. Только губы сжаты, как будто что-то не дает им расслабиться. — Привет, — Джисон подошел тихо, почти неслышно. И обнял его сбоку. Легко, осторожно. Но уверенно. Феликс слегка вздрогнул, но не отстранился. — Не больно? — спросил он вдруг, не глядя на него. — Смотреть, как твой любимый убивается по своему любовнику? Джисон вдохнул. — Минхо давно уже не мой, — прошептал он. — И я — не его. Ликс едва заметно улыбнулся. — Гм, — промычал он. — Хорошо. Он сделал шаг вперед, направляясь к могиле. Лепестки лилий дрожали в его руках, словно тоже что-то знали. Но стоит ему наклониться, чтобы положить цветы, как голос Минхо прошипел сквозь слезы: — Не приближайся. Ты не имеешь права… Феликс не обернулся. Только остановился, выпрямился, слегка повернул голову в сторону. — Мне не нужно приближаться, — прошептал он холодно. — Вы сами подпускаете меня. Цветы легли на землю. И ветер сдвинул тишину. Сумерки поглотили кладбище. Люди расходились молча, только мокрый воздух шелестел в кронах деревьев, словно шептал тайны. Минхо снова закричал — громко, надрывно, с хрипотой, которая резала пространство: — Это он! Это Феликс! Он это сделал! Я знаю! Ему нельзя доверять, он… он… Феликс не обернулся. Просто ушел. Его походка была ровной, взгляд — спокойным. Тишина обтекала его, как сгнивший саван. Джисон бросился к Минхо, который дрожал, сжимая кулаки: — Ш-ш-ш… Все. Все хорошо. Я здесь. И я с тобой, хорошо? Пойдем отсюда. В квартире Джисона было тепло. Огонек настольной лампы умиротворял. Минхо держал в руках чашку с мятным чаем. Ладони у него еще дрожали, словно сердце билось аж до пальцев. Он глотал чай мелкими глотками. В конце концов, веки начали слипаться. Слезы уже высохли, оставив лишь след на щеках. — Ложись, — мягко сказал Джисон. — Я рядом. Минхо что-то пробурчал и без сил упал на подушку… Кухня. Свет мягкий, запах чая еще не рассеялся. — Впервые вижу его таким, — сказала приемная мать Минхо, садясь напротив Джисона. — Последний раз он так плакал, когда умерла его биологическая мать. Она… не была хорошей матерью. Но была его. И он держался за нее до последнего. Даже тогда, когда она этого не заслуживала. Джисон молчал. Слушал. — Минхо — он… не отпускает. Даже если нужно. Даже если больно. Он держался за Хёнджина так крепко, потому что боялся снова остаться один. А теперь… Она вздохнула, и ее взгляд увлажнился. — Прости, — прошептала она. — За него. Если он когда-то причинил тебе боль… Я знаю, как он может. Это его характер, его шрамы. Но я благодарна, что ты сегодня рядом. Кто-то должен был быть. Хан только кивнул. Его губы слегка сжались, как будто он хотел что-то сказать, но не знал как. В груди тяжело сжималось — от воспоминаний, от голоса Минхо, от чужой боли, которая вдруг стала слишком родной. Вдруг телефон задрожал в руке. Экран загорелся. Сообщение. Феликс: Может, встретимся где-нибудь втроем? Ты, я и Минхо. Расставим все точки над «і». Джисон на мгновение замер. Затем медленно набрал ответ:

Вы:

Хорошо. Думаю, это правильное решение.

И даже не догадывался, что на шахматной доске, которую разложил Феликс, он — лишь фигура, которая на мгновение поверила, будто играет сама.