золотой час

Волосы Кая светились изнутри — полые, осветленные, на солнце они становились его лучами. Привалившись к стволу векового орехового дерева он тяжело дышал, раскинув ноги в дурацких мятых шортах. Все было в нем таким несуразным, узловатым, неравномерно выросшим, криво посаженным — Ёнджун любовался. Острыми коленками, царапинами на лодыжке, веснушками на носу, оттянутым воротом зелёного поло с эмблемой лагеря, искосым взглядом, медленно ползущим из-под пушистых ресниц. — Ты взял воду? Ёнджун шарится в своей поясной сумке и достаёт мятую шуршащую бутылку с водой из-под крана, кидает в Кая, чтобы смотреть, как он не умеет пить нормально. Вода течет по подбородку и шее, капает на футболку, Кай сминает дешёвый пластик с потертой этикеткой, а Ёнджун гадает, делает ли он это специально. Есть ли в этом буратино хоть немного осознанности и преднамеренности в отношении Ёнджуна. Они сбежали из лагеря ночью, чтобы на двоих распить перелитый в бутылку из-под шампуня самогон. Кай сам предложил сбежать вдвоём, хотя веселее будто бы было компанией, сам протащил его под сгнившим забором, сам вытирал его губы большим пальцем, сам смотрел так, словно самое время делить на двоих поцелуи со вкусом спирта, мыла и адреналина. Как раз примерно четыре тридцать. Ёнджун был околдован тем, каким взрослым казался Кай, рассказывающим ему о своих летних подработках, компьютерных курсах и репетиторах по математике, каким взрослым он казался, когда проводил невзначай ладонью по его бедру, заползая под шорты, пока еловые ветви кололи спину. Было холодно, темно, иногда кусали комары, но Ёнджун пьянел ещё больше с каждым словом и каждым касанием, с каждой шуткой и историей — была какая-то недосягаемая пропасть с разницей всего лишь в один год и в один класс. Казалось, что Кай знает все, совсем все. Золотой час — Ёнджун знает, что он самый красивый в сутках, и Кай на него чем-то похож. Все становится живым, заново родившимся, и Ёнджун ощущает себя таким же. Ещё полчаса назад они воровали яблоки в чем-то заросшем саду и только-только смогли убежать от сторожевого пса, который успел прикусить Ёнджуну кроссовок. А он все равно думал только о Кае. Кай допивает воду, растирает оставшиеся капли по шее, по ключицам и не отводит взгляда. Где-то на опушке громко трещит дрозд и шелестит ветер в кронах деревьев, Ёнджун околдован тем, каким Кай выглядит золотым, сидя спиной к солнцу. Он катит ему жёлтое яблоко, отряхивая его от крошек, налипших в кармане, а Ёнджун ловит его в мокрой траве чтобы сразу поднести к губам. Они сидят напротив друг друга, уже не пьяные, но ещё и не трезвые, жёлтая кожица расходится с хрустом, и Ёнджун чувствует вязко-кислый вкус недоспелой антоновки. — Они ж ещё зелёные совсем, — не морщится, но жалуется. — Да ну где зелёное, вон, жёлтое, — Кай двигается ближе и перехватывает яблоко, кусая с того же боку. Морщит нос, облизывает набежавший сок с места укуса, вгрызается ещё раз. Ёнджун наклоняет голову, медленно моргает и коротко выдыхает, прежде чем выбить яблоко из руки Кая и широко облизать уголок его губы вместе с частью подбородка, Кай падает назад, опираясь о руки и мычит, но не отворачивается, Ёнджуну даже, может мерещится, что он подставляется. В короткой паузе Кай спрашивает: — Думаешь, с меня вкуснее? — но вопрос остаётся без ответа, съеденный глубоким поцелуем. Становится теплее с каждой секундой, и пора бы начать думать когда их хватятся — но думать у Ёнджуна получается не очень. Он нависает сверху, лезет под штанину, отодвигает колено Кая в сторону. Хочется конкретного, хочется рассказать ему какой он красивый, не говоря при этом ни слова. Кисло, вязко, яблочно — Ёнджун держит Кая под челюстью, касаясь пальцами шеи и кромки волос, он слишком долго дразнился, чтобы Ёнджун мог позволить себе не сорваться. Даже капля алкоголя делает функцию забыть обо всем наутро рабочей, но Кай мелко и неглубоко дышит в поцелуй, мычит тихо, когда Ёнджун давит сильнее, и тянется обратно, когда он отстраняется. Он выглядит несуразно, узловато, но при этом невероятно развязно и привлекательно, когда  сидит с широко рассталвенными ногами, согнутыми в коленях, когда задирает голову и вытирает тыльной стороной ладони губы, когда выдыхает с низким, гортанным звуком и, наконец, улыбается. — Это была атака? Если да, то ты меня победил, — шорты мокнут от утренней росы, но Кая, как будто бы, это не волнует. Он проводит ладонью по своему животу и задерживается у кромки шорт. Ёнджун провожает движение взглядом и думает, что наверняка выглядит подстреленным. Спрашивает, и думает что голос будто не его. И здесь тоже не он вовсе. — Ты ждал, пока я тебя поцелую? — Я надеялся, — Кай роняет голову в сторону и его взмокшая чёлка падает, закрывая глаз, и только сейчас Ёнджун начинает чувствовать, насколько сильно Кай все это время с ним флиртовал. — А когда бы мы поцеловались, если бы не сейчас? Кая смешит этот вопрос, он отворачивается и игриво-задумчиво стучит указательным пальцем по губам. — Я был на грани. Думаю, у тебя было ещё десять минут, потом действия были бы решительнее. Ёнджун не из болтливых и не из робких, и Каю абсолютно точно не верит. Целовался Ёнджун не впервые, хоть и опыт за его не особо взрослой спиной был небольшой, а вот лез кому-то в штаны в первый раз — но было азартно, немного пьяно и чуть-чуть раздражённо — Кай выглядел слишком довольным, ему было слишком весело. Хотелось это как-то поправить, сбить спесь, не смотря на то, что все, о чем думал Ёнджун, пока смотрел на него, что если ангелы и существуют, они рождаются с лицом Камал Хюннин Кая. Надеется, что с тем же выражением, которое Кай делает, когда тёплая ладонь Ёнджуна опускает резинку его шорт и обхватывает член у самого основания. Тогда бы Ёнджун делал все, чтобы после смерти  попасть в рай. Ёнджун подталкивает его упереться спиной о дерево снова, сжимает надплечье левой рукой, а правой надрачивает, рассматривая лицо Кая, растерявшее надменный и игривый вид. Он выглядит потерянным, жалобным, просящим, завороженно смотрит Ёнджуну в глаза и неглубоко дышит — два коротких стона, надломленные брови, и Ёнджун жалеет его, опускаясь, чтобы снова глубоко и жадно поцеловать. Везде очень мокро, колени скользят по влажной траве, к коже прилипают старые сосновые иголки и камешки, а во рту у Кая можно утонуть, в утренней тишине поцелуй кажется оглушающе громким, чавкающим. Ёнджун думает, что и не подозревал, что Кай так хочет ему поддаться, что он все это время... жаждал его напора. Глупый Ёнджун восхищался тому, как за лето Кай смог накопить на приставку, а Кай в это время хотел этого? Как же тяжело будет засыпать ночью, когда знаешь, какие звуки издаёт Кай, когда рука на его члене ускоряется и сжимает крепче. — Ах, — Кай отталкивает от себя Ёнджуна, упираясь ему в грудь, вытиграет рукой натекшую на подбородок слюну. Ёнджун большим пальцем проводит с нажимом по уретре, по раскрасневшейся нежной головке, и Кай вздрагивает, поджимая ноги, выпуская из себя ещё один короткий стон. Он забывает, что хотел сделать — ведь точно ещё что-то хотел сказать — прикусывает губу, хмурится, цепляется за ворот ёнджуновского поло и толкается рукой в его кулак, чередуя низкие стоны с болезненным шипением. — Блять, Ёнджун, я... — он задирает свое поло, и Ёнджун видит его сухие, сжатые мышцы пресса. — Дай мне... я тоже хочу. Он перестаёт толкаться — Ёнджун рад, потому что не готов ещё дать Каю кончить — и рывком спускает его шорты сразу с нижним бельём. У Ёнджуна стояк крепкий, очевидный. Кай проводит своими тонкими узловатыми пальцами вдоль длинны, растирает каплю смазки под уздечкой, держит крепко и так, будто это не впервые, и не впервые с Ёнджуном, словно он давно знает, как он любит и что он любит. Глупо дрочить своему товарищу по отряду когда вам по шестнадцать, когда вы украли самогон и сбежали за территорию, глупо морозиться в мокрой траве, глупо сидеть под деревом на самом высоком месте поляны между двумя поселками. Ничего умного — Ёнджун глупо падает рядом с Каем, глупо жмурится, когда тот ускоряется и подстраивается под его же движения. Невероятное чувство, будто что-то сломалось или поехало, но когда Кай берётся копировать движения Ёнджуна, у того искрится в голове. Их грязные коленки касаются, бедра трутся, а между ресницами золотится рассветное небо, когда Кай сжимает в кулак головку, вторя чужой руке, когда становится тепло и колко внизу живота, перед глазами расплываются бензиновые круги зажмуренных век. — Да, вот так, — негромко стонет Кай, запрокидывая голову и кончая почти сразу следом за Ёнджуном. Их руки запачканы и перекрещены — в ладони мокро и тепло, и Ёнджуну нравится это ощущение. Он приваливается к плечу Кая и проводит грязной рукой по члену ещё два раза, на что тот дёргается и протестующе стонет. — Я не знал, что ты такой грубый, — говорит Кай с улыбкой, когда Ёнджун убирает руку — недовольным явно не выглядит. Ёнджун не понимает, о какой грубости идёт речь, удивлённо вскидывает брови, вытирая ладонь о траву, затем об штанину. — Грубый? Я что-то не так сделал? У Кая глаза искрятся золотистым, он сам весь искрится — ещё более мокрый, уставший и счастливый. Улыбается, показывая зубы и лучики в уголках глаз. — Нет, нет, — целует Ёнжуна коротко и звонко в губы, подтверждая несогласие, — но я думал ты другой, пока я фантазировал о том, как целую тебя в сосновой чаще во время последней дискотеки ты... так... — Кай начинается бодро, но тушуется смущением под конец фразы, так и не подобрав нужных слов, — неважно, в общем. — Я думал, что ты хочешь со мной дружить, — Ёнджун толкает языком щеку изнутри, перед тем как откинуть голову назад и криво улыбнуться. Кай часто говорил ему, что эта штука заводит девчонок, но, кажется, имел в виду вовсе не их, — а ты вот что. — А я вот что, — вторит Кай. Выглядит завороженным, немного сонным. Сейчас бы наесться неспелых яблок, пыльного крыжовника и вяжущей карины и слечь в изолятор с несварением вместо утренней зарядки, конкурса строй отряда и вечерней свечки. Ёнджун проводит пальцами по коленке Кая, отодвигает его ногу в сторону без каких либо намерений, из чистого желания потрогать Кая, пока они одни. Солнце начинает слепить. — Пойдем? Следующий раз только в обмен на коржик во время полдника, Кай. ​