Кинктябрь

Быть Полуночным героем… непросто. В сделанном им выборе Дилюк не сомневается ни на мгновение: встав однажды на защиту Мондштадта он знает, что будет оберегать город до последней искры. Будь то хиличурлы, орден Бездны или иная напасть, вздумавшая навести переполох, на разговоры Дилюк не разменивается, предпочитая решать конфликты проверенным способом: сталью и огнём. Когда спокойных ночей становится больше, чем битв, Дилюк оказывается на перепутье, не зная, чувствовать ли сожаление или счастье. В ночной жизни для него мир неожиданно открывается с другой стороны. На несколько часов, когда тишина и сумрак опускаются на землю, дыхание жизни ощущается как никогда ярко. Ночью не надо бежать — это откровение снисходит на Дилюка в одну из спокойных ночей наедине с собой, и в груди пронзительно щемит от нового знания. Ночью он честен с собой — по-другому не получается, лёжа в неожиданно высокой траве и  любуясь рождением новых звёзд (Дилюк не говорит никому, но искренне верит, что по меньшей мере звёзды на этом небе настоящие). По возвращении на винокурню с первыми рассветными лучами его неизменно встречает на кухне горячая чашка с виноградным пуншем, и усталость — неизменная ночная спутница — откланивается, стоит смеси из сладких ягод, чая и кислых фруктов оказаться на языке. Отчего-то Дилюку кажется (и эта мысль ещё один повод для сердца сделать кульбит), что пока рядом есть огонь, Мондштадту не страшна никакая тьма. Иногда у его бессонных ночей совсем другая причина. Кэйа любит шутить, что Ордо Фавониус никогда не дремлет, но для Дилюка давно не новость, что шутки в тех словах лишь доля, и тени, иногда залегающие на лице Кэйи, говорят куда красноречивее. Дилюк не спрашивает — знает, что Кэйа рассказывает лишь тогда, когда готов сам. Чаще всего они молчат, и это становится ещё одним откровением, что тишина может быть уютной и наполненной, а не вязкой,  как болото, и что порой друг друга куда лучше понимать без слов. Коснуться спины,  сжать ладонь. Обнять самому или позволить себе уткнуться лбом в чужое плечо, зная, что это — самая надёжная в мире опора. А, порой, и вовсе потерять голову в объятиях. Если бы глаз Бога давали за темперамент, Дилюк не сомневается, что они бы поменялись местами. Его спокойствие и поистине ледяная сдержанность полностью противоположны огню, что распускается в Кэйе цветком. Во взгляде вспыхивает озорное пламя и даже из-под повязки Дилюку видится лёгкое мерцание (и нет, он не считает это игрой воображения). Как и сейчас, когда Кэйа (“капитан кавалерии”, как он сам смеялся, поднимая вверх указательный палец), полностью обнажённый лежит на столе в кабинете Джинн, согнув ногу в колене. Бумаги, покрывавшие стол ещё несколько минут назад, хаотично разбросаны по полу, а некоторые вдобавок смяты; основание латунного подсвечника поблёскивает из-под стола, и Дилюк от всей души верит, что свечи по-прежнему в нём, а не в бумагах, которые Кэйа заполнял несколько часов к ряду. С почтением отнеслись лишь к сервизу на узорчатой салфетке, заботливо переставив его на другой стол, но это было последним, на что хватило терпения. — Знаешь, я… — Дилюк дальше лишь мычит, когда Кэйа утягивает его на себя, требовательно целуя и скрещивая ноги на спине — настроения разговаривать у него нет совершенно. Дилюк, в целом, эту позицию разделяет, и всё же… — Почему не диван? — выпаливает он, когда Кэйа ненадолго выпускает их из поцелуя. Тот косится в сторону и на миг как будто всерьёз задумывается над вопросом. — Потому что мне хочется так, — отвечает с улыбкой. — Может, хочу держаться за эти блестящие углы, где ещё такие встретишь? — Углы, значит… — Дилюк чуть хмурится и ведёт пальцами по одной из бронзовых накладок, поблескивающих в лунном свете. — Вот как. — Тебе не нравится? — Кэйа походит на кусачие дразнящие искры, что оставляют после себя почти незаметные, но непроходящие следы. — Предпочту, чтобы ты держался за меня, — Дилюк подхватывает его под бедро и касается входа. Каждый раз, когда страсть охватывает их не дома, он беспокоится, что подготовил Кэйю слишком мало. Кэйа его опасения считывает влёт. Целует вновь, развевая сомнения, ёрзая и пихая в бок пяткой. Теперь он уже другой огонь, затягивающий и всепоглощающий, и противостоять такому нет  сил (да и никогда не было). Дилюк толкается плавно — стол всё-таки жёсткий, как ни крути, — и его мгновенно утягивает в огневорот: беспорядочные поцелуи — нос, щёки, губы и шея, крепкие объятия почти до хруста и бесстыже громкие стоны, словно Кэйю совсем не волнует стража, несущая свой ночной дозор столь же рьяно, сколь и сам Кэйя. — Сильнее, — шепчет он, потому что эта просьба только для них двоих, даже лунному свету нельзя её слышать. — Ещё, Дилюк. Я скучал. И Дилюк отпускает себя сам, словно этих слов ему не хватало для того, чтобы отпустить тугую пружину внутри. Он скучал тоже — по безумию, что они делят на двоих, и тому, что делает их настоящими. Кэйа улыбается — озорно, шально, распаляюще, вскидывает бёдра, словно совсем не заботится, что лежит вовсе не на перине, трётся всем собой о Дилюка, и шепчет неразборчивые признания, распахивая душу. Дилюк знает: отдал бы всё, чтобы продлить это, но слишком сложно держаться, когда буря затягивает. Он толкается глубоко раз-другой, чтобы замереть, нависнув над Кэйей на вытянутых руках, вглядываясь в любимое лицо, а затем почти рухнуть, опираясь на локти и пропуская через себя аромат разгорячённых от удовольствия тел. — Согласись, — голос Кэйи даже сейчас искушает, — служба в Ордо Фавониус может быть очень приятной. — Соглашусь, — вторит ему Дилюк, — что быть Полуночным героем и охранять покой отдельно взятого капитана кавалерии приятнее вдвойне.