Кинктябрь

О шрамах Капитано ходят легенды. Одни говорят, что он соткан из них целиком и полностью, и вряд ли на теле остался хоть один живой участок, не отмеченный битвой. Что шлем и маска — его истинное лицо, и с ними он не расстаётся даже во сне, а перчатки давно стали второй кожей. Что любой, кому довелось увидеть хоть несколько шрамов, лишались от ужаса дара речи, и больше никогда не могли проронить и слова. Милосерднее было лишиться рассудка, а то и жизни. Другие — что ни один клинок ни разу не коснулся Капитано, и любой, кто посмеет замахнуться на него, лишится руки как минимум, отправляясь искалеченным в назидание к своим нанимателям. И вновь расклад, где смерть была бы облегчением, но соблазн испытать судьбу заглушал здравый смысл. Истина, неизменно, где-то посередине. Статистику Оророн не ведёт, но не сомневается, что большая часть исходит от Фатуи, что сами не знают, на какую сторону склониться. Оророн же слушает прежде, чем действовать. В тёмном ли углу таверны, надвинув на глаза капюшон — особо не прячась, но и не являя себя миру. Прислонившись ли к дереву недалеко от лагеря, что разбили Фатуи, проходя ли с туманом по пустынным дорогам и вымощенным улицам. Впитывает, как губка, каждое слово, интонацию, жест, слой за слоем выстраивая собственный образ. Иллюзий не питает: для него очевидно, что лучше всего Капитано говорит на языке льда и стали, но собственный холодный рассудок нет-нет, да и затмевают видения того, чьё появление никогда не остаётся бесследным. — Если слишком часто бродить в тумане, рано или поздно в нём можно раствориться. Оророн и ухом не ведёт. Лениво перебирает пальцами в воздухе, гоняя между ними лиловую искрящуюся дымку. — Однажды этот туман может спасти твою жизнь. Тейват полнится слухами, и одна из ценностей, что достаётся Оророну практически даром — знание о том, что Капитано не терпит фальши. Ни напускная бравада, ни бессмысленное раболепие не дадут собеседнику и шанса, и ледяной росчерк, вероятно, станет первым и единственным знаком внимания. Оророну же любопытно. Сперва пойдя на поводу у слухов, он не стесняется признаться в этом, и наблюдает за Капитано на расстоянии, прекрасно зная, что о его присутствии осведомлены, приближаясь лишь тогда, когда есть нужда (и выгода) для обоих. — Ценю твою обеспокоенность, — говорит Капитано в сторону. Оророн не привык додумывать, но почти уверен, что в этот момент они наедине, а устроившиеся на привале Фатуи неожиданно заинтересовались необычайной натланской наскальной живописью. — Моя обеспокоенность преследует вполне осязаемые цели, — Оророн поднимает ладонь, и туман, змеясь, обвивает каждый палец. — Как, полагаю, и твоя откровенность. В этот раз Оророн всё же поворачивает голову. Капитано оказывается ближе, чем он думал поначалу, и, несмотря на маску, Оророн знает: всё внимание сосредоточено на нём. — У меня остался вопрос без ответа. — А взаимовыгодное сотрудничество предполагает честность, — Капитано кивает. Вопрос он не ждёт — знает, что Оророн задаст (как знает и сам Оророн). — Какой твой самый любимый? Туман, извиваясь, плывёт к Капитано и оплетает его руку. Увидь кто — не поверил бы и наверняка решил, что бредит. По слухам, Капитано не терпит любые прикосновения даже от своих, что уж говорить о чужаке. — Зачем спрашивать то, что знаешь? — Чтобы услышать ответ, — Оророн плавно поднимается и становится почти вплотную к собеседнику. Тот хмыкает коротко и разводит руки в стороны — дерзай, Повелитель Ночного Ветра, в эту игру могут играть двое. Туман плотнеет: Оророн принимает правила. Тяжёлый плащ с меховым воротником кучей падает на траву, к нему же отправляется пояс с металлическими цепями и острые наручи. Слоёв одежды на Капитано всё ещё непростительно много, но для Оророна важно совсем другое. Пальцы ловко проскальзывают под рубашку, оглаживая живот, позволяя наслаждаться приятным покалыванием, как если бы он касался острой шипастой льдины. — Ты усложняешь, — Капитано высвобождает одну руку из тумана, расправляясь с застёжками жилета. — Не сам ли недавно говорил, что не приемлешь полутонов? — А ты — когда битва становится нечестной. — Мы разве сражаемся? Право слово, мне стоит больше узнать о твоей культуре. Капитано подхватывает Оророна под ягодицы, дав тому возможность обхватить его ногами за талию, и плавно опускается на землю, устраивая голову на собственной одежде. Оророн распахивает рубашку, чётко выверенными движениями расстёгивая пуговицы (ему, как лучнику, непозволительно иметь дрожащие пальцы), и разрешает тому звериному, что есть в каждом из них, на миг пробудиться. Он закрывает глаза и скользит языком по груди Капитано, будто читая книгу в одному им обоим известному порядке, где каждый шрам — новая глава. О, да, шрамов у Капитано и впрямь великое множество. Старых, местами зарубцевавшихся, местами побелевших, и новых, свежих, едва покрывшихся корочкой. Оророн целует следы от ожогов — пламя в Натлане совсем недружелюбно к гостю из ледяных краёв, касается витееватого рубца, что оставил один из сумерских наёмников, сумевших подобраться подозрительно близко, горячо дышит на прямой росчерк, которым наградил переметнувшийся Фатуи. На то, чтобы уделить внимание каждому, не хватит и ночи, и Оророн смотрит на небольшой треугольник под сердцем, оставленный собственной стрелой.  — Гордишься, — шёпот Капитано заставляет уши встать торчком. — Глаза светятся. — Горжусь, — соглашается Оророн, и туман, подчиняясь ему, материализуется в стрелу с поблескивающим от энергии Электро наконечником. — Может, у Капитано и есть шрамы, но на Переньери только моя метка. Руки Капитано на его талии сжимаются сильнее, и глаза Оророна торжествующе вспыхивают лилово-синим пламенем. Наконечник прижимается к коже чуть ниже прошлого, и их обоих захватывает острый разряд.  — Кажется, — голос Капитано звучит гулко, и Оророн записывает эту маленькую победу на свой счёт, — стоит уравнять шансы, не находишь? Оророн усмехается.