Кинктябрь

— Аякс. Чжунли говорит негромко, но в его голосе сколько силы, что он эхом отражается от стен и потолка пещеры. — Аякс, я знаю, что ты слышишь. Посмотри на меня. Бездна, если бы он только мог… Каменная ловушка, в которую Чайлд так невовремя попался, держит крепко: ни голову повернуть, ни вдохнуть полной грудью… Даже посмотреть — и то проблема: если память не изменяет, то камень и глаза закрыл плотным заслоном. И всё же, если Чжунли просит, попытаться стоит? Преграды больше нет: Чайлд несмело открывает глаза и щурится от света свечей, которые с непривычки кажутся ослепительно яркими. Чжунли стоит близко — руку протяни, только вот руки закованы в тяжёлые каменные браслеты на сталагмитах. Чайлд пытается пошевелить наверняка растрескавшимися губами, но каменная ладонь плотно закрывает рот. — Я ведь рассказывал тебе об этой пещере. Как и о том, что будет, если попытаться пробраться в неё без моего ведома. Рассказывал. Но, по правде сказать, Чайлд не уверен, что слушал. Он вообще ни в чём не был уверен, любуясь в тот момент золотом, струившимся по рукам Чжунли, пока тот выписывал в воздухе узоры и рассказывал о защитных печатях в разных точках Лиюэ. — Земля здесь крайне своенравна, Аякс, и далеко не всегда подчиняется даже Архонту. Стоит ли мне знать, что было у тебя на уме? Чжунли не обвиняет и не кричит, его тон никак не меняется, однако Чайлд ощущает лёгкую дрожь во всём теле, словно он, в своей излюбленной манере, занёс ногу над обрывом. Что было у него на уме? Азарт и адреналин, как и всегда. Под сводами пещеры прокатывается гул, и Чжунли поднимает голову, будто бы прислушиваясь. Чайлд выдыхает: иногда ему тоже хочется знать, о чём говорит земля. А сейчас, как-никак, его судьба решается. — Хранители этого места согласны отпустить тебя, — говорит Чжунли спустя непродолжительное молчание. — Но у всего есть своя цена. Если ты готов заплатить… Чайлд готов. Он тянется к Чжунли всем собой, и, видимо, мольба так ярко сияет в синих глазах, что находит отклик даже в камне. Чжунли поднимает ладонь и сжимает её в кулак — лёгкий, почти небрежный жест, — и все свечи гаснут, погружая пещеру в темноту. Чайлд слышит звук сорвавшихся и разбившихся капель, хлюпанье влажной грязи и вереницу шёпотков, растекающихся мурашками по коже и впивающихся тонкими ледяными иглами в затылок. Они не одни. За ними наблюдают? Камень приходит в движение. Чайлд не сколько слышит это, сколько чувствует: как прохладный ветер скользит по коже там, где разорвана одежда, и как, следом за ним, неумолимо следуют когти. Ох. Камень живой — и в этот момент он подчиняется не мистическим наблюдателям, а Властелину Камня. Хватка слабеет, но лишь для того, чтобы Чайлд сменил позу: он больше не застыл вытянутым в струну изваянием, а вернулся на землю… почти. Оказывается на коленях с раздвинутыми ногами, и как иронично, что камень, ещё недавно державший его в плену, теперь поддерживает и помогает не упасть. — Как я уже говорил, у всего есть цена, — голос Чжунли теперь звучит низким и глубоким, и в нём всё отчётливее прорываются рычащие нотки. — Хранители одних мест требуют платы драгоценными камнями, других сводит с ума запах крови. Ты же выбрал… необычное место, чтобы попасть в передрягу, Аякс. Здешним обитателям достаточно будет твоего удовольствия, чтобы сменить гнев на милость. “Только моего?” — так и хочется спросить Чайлду. И он бы сделал это наверняка, будь у него возможность говорить. Чжунли читает мысли, не иначе. Смеётся коротко, ведёт длинным раздвоенным языком по шее — и когда она успела освободиться?.. — накрывает тёплыми руками ягодицы и разводит их в стороны. В голове у Чайлда рождается море слов, которое он, несомненно, обрушил бы на Чжунли (в этом случае даже вынужденная немота не помешала бы), но и они испаряются, когда, оставив влажный след на шее, язык оказывается между ягодиц, проходясь размашисто, а затем дразня мошонку. Чайлд сжимает руки в кулаки и глухо стонет. Невыносимо не делать ничего, когда хочется сделать так много. Когда хочется извиваться от ласк, просить, обещать. Когда хочется зарыться в волосы на чужой голове и то тянуть их, то надавливать, безмолвно умоляя сильнее и глубже. Нет, всё-таки Чайлд самый неудачливый пленник, и если бы загадочные хранители хотели получить в качестве платы всего лишь его удовольствие, им стоило бы отпустить его, ведь сбегать от такого он точно не намерен. Внутрь плавно толкаются пальцы, мягко подготавливая, и Чайлду не стоит ничего представить, что одна половина тела у Чжунли — та, чья рука когтями сейчас рисует узоры на ягодице и бедре — драконья; другая же — человеческая. Какой силой воли нужно обладать, чтобы… — Огромной, — рокот заставляет мелкие камни посыпаться со стен, а Чайлда инстинктивно сжаться. — Не припомню, когда в последний раз настолько тяжело было сдерживаться. А Чайлд не припомнит, когда в последний раз он настолько хотел быть поглощённым драконом. Его отчаянные молитвы всё же трогают каменные сердца, и закрывающая рот ладонь исчезает с первым толчком. Сорвавшийся с губ стон Чайлд сперва принимает за игру воображения, но эхо убеждает его в обратном. — Моракс… — шепчет Чайлд на пробу, всё ещё не веря. Губы и впрямь потрескались, и в горле пересохло, но говорить он может, а, значит может повторять одно и то же имя до потери пульса. — Моракс… Чжунли — Моракс — не тянет время. Они оба на пределе с того момента, как оказались в этой пещере, и у них будет время насладиться друг другом в полной мере, но сейчас обоим нужно сбросить оковы (а Чайлду и вовсе в прямом смысле). Чайлд сжимается — единственное, что может сделать, чтобы почувствовать сильнее и глубже, —  повторяет любимое имя, словно одержимый, и в этот раз благодарит тьму пещеры за невозможность видеть — он бы сошёл с ума, разглядывая камень и грязь, но не имя возможности увидеть Чжунли. Он достигает пика немногим раньше, крупно дрожа, и едва ли не теряя связь с реальностью, когда пальцы Чжунли смыкаются кольцом, помогая и выдаивая досуха. Чайлд дёргает рукой — инстинктивно, ни на что особо не надеясь, — и она подчиняется, отчего он сразу хватается за Чжунли и шепчет едва ли не благоговейно: — Моракс… пожалуйста? Чешуя драконов непробиваема, но у каждого есть слабое место, и в случае Моракса, Чайлд — именно оно и есть. Чжунли накрывает его собой, подхватывая когтистой рукой под живот и оставляя небольшие царапины, и Чайлд понимает, что теперь его держит вовсе не камень. Земля, на которую они падают, влажно хлюпает — не иначе камень превратился в размокшую грязь, и Чайлд жмётся как можно плотнее, утопая в чужих объятиях. — Спасибо, — говорит он беззвучно, и ответом служит мягкая усмешка.