Нежнее шёлка

Игорь был уверен, что нет никакой необходимости в том, чтобы говорить. Дима понимал его по взгляду, порой — по жесту. И ничего из этого не казалось им двоим странным. Игорь знал, что Дима не умеет читать мысли, но порой он вёл себя так, словно всё же умел. — На тебе лица нет, — говорит Дима на крыше. Игорь капюшон пытается натянуть так, чтобы спрятать своё лицо. Чтобы Дима не видел, насколько он избит. Лица нет? Просто оно покрыто ссадинами и синяками. Оно там, на месте. Просто не стоит на это смотреть. — Поешь, — Дима тянет ему еду. Игорь берёт машинально, но не разворачивает бумажный пакет. Даже не принюхивается к тому, что должно оказаться в желудке. Игоря совсем немного тошнит. Может быть, даже от самого себя. — Поешь, — настаивает Дима, и руку на плечо ему кладёт. — Поешь, — повторяет он, усаживая на выступ, да и садясь рядом, чтобы быть на одном уровне. Вид с крыши не иначе, как красивый. Дима с блокнотом сюда поднимается обычно, но тут дело деликатное — приходится прийти с едой. Нарушить молчание и одиночество Грома. Поговорить им надо, вот что. Но Игорь отмалчивается, только цедит «спасибо тебе, Дим, я бы без тебя…», и молчит, что он именно бы без него. — Ты со мной, — говорит Дима, и даже тянет губы в улыбке. — Давай, поешь. Тебе силы нужны. Игорь свёрток разворачивает, кусает, мычит в протесте (силы у него будут всегда), но всё равно ест. Дима прав, как обычно оно и бывает. Прав, как устав, как свод правил, как доказательная медицина. Он прав, как что-то существенное и большое, с чем никак не поспоришь. Игорь раньше думал, что Дима наивен, теперь Игорь думает, что он сильнее его. Диму не сломить, а вот Игоря можно — его пытаются прямо сейчас и довольно успешно. — Ты мне за какие-то грехи или заслуги достался? — Игорь со смешком глотает еду. Она застревает в горле. Он снова её глотает. Дима тянет бутылку с водой. Игорь говорит «спасибо», ещё одно. — За всё сразу, — Дима смотрит, как Игорь ест, и испытывает от этого внутреннее удовлетворение. — Не заслужил я тебя, — улыбается Игорь. Но это старая игра, очень старая: докажи Игорю Грому, что он заслужил весь мир. И первый аргумент из уст Димы звучит собственным завуалированным именем. — Именно меня ты и заслужил. Такого упёртого, это точно. Игорь пободаться только рад. — Родной, — ухмыляется Гром, — тебе бы планку повысить. — А тебе бы нос не опускать, — Дима наклоняет голову, чтобы взглянуть в его лицо. Игорь хмыкает и капюшон снимает, давая рассмотреть себя во всех синих красках. — И вправить, — добавляет Дима. Гром хмыкает, не пытаясь отвернуться. Пусть Дима смотрит и помнит, с кем связался. Пусть ещё пару раз обдумает, прежде чем назваться ему своим. Дима просто смотрит. Дима ни о чём не думает. И на репите в голове крутит «родной». Это впервые, когда Гром говорит именно так. Впервые, когда за его словами не идёт едкость или сарказм. Игорь не пытается защититься и лицо подставляет под руки, когда Дима собирается вправить нос. — Нет, — останавливает он себя, — тут лучше в травмпункт. То, как Игорь доверяет, стоит, конечно, всех денег мира, но Дима его здоровье ставит выше возможности ощутить это доверие по-настоящему и на себе. Игорь хмыкает, будто даже разочарован, что этим жестом предпочли не воспользоваться. — Не доверяешь себе? — О тебе, дураке, беспокоюсь. Снова зря, думает Игорь. И он, в отличие от Димы, свой нос основаниями ладоней обхватывает уверенно, до хруста. Он будто в пазы вставляет себя, как конструктор, и тихо ругается. Дима готов по рукам этим (тоже золотым) бить ладонью, как псу выкрикивая «фу», но дело сделано, и улыбка возвращена на лицо. Наклеена на него каким-то невидимым клеем. — В травмпункт всё равно отведу, — обещает Дима. Игорь не спорит, ведь знает, как это бесполезно. Протягивает свой свёрток Диме и спрашивает: будешь? — Хочешь угостить меня своей едой? — Хочу убедиться, что ты только обо мне думал, когда всё это покупал. — О тебе, о ком же ещё? — О себе, — говорит Игорь и ждёт, когда Дима чуть к нему потянется, чтобы увести шаурму в сторону, дразня. — Ты ведь о себе думать не разучился? Дима не разучился, слово честное. Честнее, чем у пионера. И Гром говорит ему «ладно». И даёт откусить. А потом говорит «я передумал». А Дима не просто проглатывает, он едва не давится едой, потому что Гром обхватывает его лицо и тянет к себе. И целует. И обнимает. И даже волосы на затылке сжимает своими пальцами. — Спасибо тебе, родной, — шепчет Игорь в губы. Спасибо, что не отстранился. И обещает, что такого больше не повторится. Хотя бы по тому, что он не уверен, что будет в порядке и дальше. И что этот город не похоронит его в руинах и рекламных билбордах с его лицом. Перед смертью не надышишься, говорят люди. А Игорь не против попытаться. * — Как ты меня назвал? — спрашивает Дима. Запоздало, потому что Игорь уже не понимает, о чём идёт речь. Он пытается прочитать по жестам ответ, пытается в голову пробраться… Но, если честно, Игорь не умеет читать мысли, как это делает Дима. — Как? — переспрашивает Игорь, приподнимая брови. Прошло только десять минут со встречи, а он уже сказал что-то не так. Он прокручивает в голове их недолгий диалог из мешанины привет-как-дела-ты-сегодня-такой-солнечный-что-то-случилось-а-тебе-идёт-бежевый-родной-прям-жених-ходишь-тут-красивый-не-даёшь-людям-нормально-работать-совесть-поимей-Дим-даже-я-взгляд-отвести-не-могу-ну-красивый. Красивый. — Да никак, — Дима мотает головой. Смущается что ли? Игорь за плечи его обнимает и к себе притягивает, извиняясь, как говорит обычно Дима, самым наглым и паскудным образом: — Не бери в голову, я лишнего могу сболтнуть. Это на нервах. Сам же просил меня не отмалчиваться. Теперь жалеешь, родной? Если Дима о чём-то и жалеет, то только о том, что не может Игоря ударить прилюдно. Но, если быть откровенным — наедине он тоже не сможет его ударить. Поэтому терпит. И ладонь его с плеча не убирает. — Дурак, — говорит Дима. — Зато твой, — улыбается Гром. И в груди сразу теплеет. «Мой». Игорь играет нечестно, играет как тот, кто собирается весь мир поставить на колени, но Дима помнит его выражение лица на прошлой неделе. Помнит, как тяжело даётся ему эта весёлость. И вместо того, чтобы закрыть глаза и насладиться ложью, он руку Игоря накрывает своей и говорит: — Мой, мой. Поэтому и присматриваю. «Мы в ответе за тех, кого приручили». Вот Дима и отвечает. * Игорь говорит, будто бы извиняясь, хотя больше похоже на то, что он эти слова пережёвывает у себя во рту, смешивая «я там, на крыше» с «переборщил, наверное, не знаю уже», а потом поднимает вопросительный взгляд на Диму. И Дима должен из этой мешанины вычленить главное. — За что ты пытаешься извиниться? Не извиниться, говорит Игорь, хотя если нужно — он и скажет прости. Но пока пытается только объясниться. Просто, говорит, когда ты рядом, говорит, всё кажется не таким уж и дерьмовым. Дима имеет представление о том, как работает собачья преданность. Как привязываются люди, не умеющие доверять. Игорю сложно поднимать взгляд сейчас, смотреть на Диму и ждать его вердикта. Дима качает головой: Игорь, ты совсем дурак? Сыщик, а в собственной жизни никаких улик найти не в состоянии. Дима говорит, что он очень в нём разочарован. — Потерять нюх, будучи майором, — вздыхает он. — Ничего не потерял я, — Игорь смотрит уже уверенней. Плечом своим Диму толкает. — Я, вообще-то, пытаюсь тут с тобой поговорить. — Так говори в открытую. — Я и говорю! — Пока я слышу только «я идиот и хочу найти этому оправдание». А Игорь и правда идиот. Ощущает он себя, по крайней мере, максимально глупо. — Ты прости, если я позволяю себе порой лишнего. — Например? — Дима приподнимает брови. Игорь чувствует себя в серой допросной комнате, со скованными руками и металлическим холодом со всех сторон. Он ёжится, поправляет футболку и даже жалеет, что пустил Диму на порог своего дома. Пустил, чтобы говорить о работе, а не о своих чувствах. Но сейчас эти две жизни переплетены у него в одну. Все чувства у него в работе, вся работа у него в чувствах. Запутался он, вот что. А Дима не хочет смягчиться и сделать вид, что он всё понял и что всё у них в порядке. — Да на крыше, например, и вообще… — Нет, Игорь. Если ты хочешь сказать о чём-то конкретном, то приводи примеры. Дима уже понимает, что к чему, но продолжает настаивать. Он даёт подсказку: — Ты хочешь поговорить о том, что поцеловал меня на крыше? Игорь кивает. Да, да, это именно то, что он хочет. — И потом. Объятия. Что лезу с ними везде. Дима спорит: не везде. Только тогда, когда это нужно. Кому нужно, Дим? А Дима бы ответил: тебе, Игорь. Это всё нужно тебе. И если это нужно одному, не значит, что не нужно второму. Дима не одолжение делает, раскрывая свои объятия. Дима делает вещь куда важнее: он принимает их странные отношения и даёт им шанс. Он эту мёртвую почву пытается прорастить. А Игорь всё ходит со своим «прости, что я такой тактильный пёс». Прости, что это единственное, что заземляет меня в настоящем. Что все эти касания напоминают о жизни. Что Игорь кожей ощущает, что Дима тёплый и живой, и всё ещё с ним. Игорю хочется, если честно, вцепиться в него клешнями и не отпускать, пока не станет легче. А Дима бы даже порадовался, если бы легче не стало и понадобилось ещё. — Не понимаю, за что именно ты извиняешься, — врёт Дима. И Игорь лбом своим прижимается к его плечу. С отчаянием таким выдыхает, что внутри не остаётся ничего. — За то, что я вот такой. А какой именно — молчит. Дима руку запускает в его волосы, треплет по загривку, пока Игорь не расслабляется и не льнёт ближе. Нежный такой сейчас, что щемит в груди. — Я всё усложняю? — вздыхает Игорь. — Немного. Но поверь, если бы я этого не хотел, ничего бы и не случилось. Дима хотел. Вопрос в том — хочет ли ещё? Игорь голову поднимает и касается его губ. Дима разрешает, приоткрывая их навстречу. Поцелуй не отдаёт едой, только крепким кофе. Игорь жмурится, целует, как в первый и последний раз, и так постоянно. Каждый раз, начиная новый поцелуй, он начинает не с языка во рту, а с отчаяния. С мысли, что может такое больше и не произойти. Игорь не готов потерять кого-то ещё. В особенности он не готов терять Диму. Нехорошо выделять одного человека из всех остальных, но Игорь не ощущает с другими того трепета, который ощущает сейчас. С ним. Дима ждёт новых поцелуев: когда Игорь наклоняется, когда Игорь большим пальцем мажет по его губам, когда гладит по щеке, когда касается дыханием щек. Дима ждёт поцелуев, когда Игорь говорит, что он может остаться здесь. — Просто могу? — Я бы хотел, чтобы ты сегодня остался, — Игорь раскрывает эту мысль, как старую рану. Бередит её, оттого так сложно произносить слова. Если ты так просишь, говорит взгляд Димы, если ты так настаиваешь… А Игорь и просит, и настаивает, и убеждает, и советует. Да, оставайся. Вот так просто — возьми и останься. Дима уверен, что это непросто, но сложности его никогда не пугали. Игорь весь состоит из сложностей, и что с того? Дима всё ещё смотрит на него, как и раньше — с восхищением и теплом. И он не против, что Игорь стягивает с него одежду. Он очень даже «за», что Игорь решается рассказать о том, как он им дорожит. В кожу шепчет «родной мой», и по всему телу посылает мурашки. Волосы на затылке шевелятся от его дыхания на шее. Игорь спрашивает «можно» перед тем, как начать новый поцелуй. Дима рукой цепляется за спинку дивана, когда Игорь поднимается, стягивает с себя футболку и штаны. В одном белье он похож на Адониса. Дима сглатывает шумно, Игорь над ним смеётся. — Ты и не такое видел, — напоминает Гром. Он не понимает, что Дима любуется, а не ужасается количеству синяков. Дима оставляет этот маленький секрет только для себя — он восхищён и не смеет отвести взгляд. Игорь стягивает и бельё без всякого стеснения, и нависает над ним. Дима постепенно скатывается ниже, пока лопатками не оказывается вжат в диван. Игорь сверху — и это красиво. Его член оставляет на штанах влажный след. — Тебя нужно раздеть. — Правда? А я и не догадался, — Дима улыбается. Игорь видит его защиту — эту вечную иронию на лице. Его шутки, переходящие в строгий взгляд и короткое, жёсткое «Игорь». Гром целует шею. Целует ключицы. Целует его грудь, постепенно расстёгивая рубашку пуговица за пуговицей. Целует живот, языком ведёт вдоль пояса брюк, которые расстёгивает двумя руками. Торопится куда-то, стягивает одежду. И снова целует. Одно бедро, другое, гладит под коленом. Игорь так много касается, что его руки будто бы ни на секунду Диму не отпускают. По внутренней стороне он оставляет влажные дорожки от языка. Дима смотрит — и не помнит ничего, кроме одного имени. «Игорь». Они действуют слаженно, будто заранее всё обговорив. Действуют так, словно уже делили этот диван. Игорь растягивает бережно, двигается в том самом ритме, который Дима бы назвал необходимым. Чувств становится так много, что они из тела вырываются со стонами. Слов не нужно. Впервые не нужно слов. Хотя Игорь всё равно тишину прерывает своим на выдохе «вот так, молодец, ты так хорошо стараешься, ты так принимаешь». На выходе «умница». На выдохе «мой хороший, потерпи ещё». Когда он входит, Дима теряет с реальностью всякую связь. Остаются только чужие руки и плавные толчки. Диме нравится, когда их ощущения смешиваются, когда их стоны звучат в унисон. Игорю нравится, что Дима себя не сдерживает. Что он раскрывает губы в беззвучном стоне, когда Гром обхватывает его талию и тянет на себя, опуская глубже на член. — Мне с тобой хорошо, — говорит Игорь. И эти слова совсем не про секс. Дима отвечает взаимностью. Ответными поцелуями. Его руки тепло и нежно скользят по плечам и спине. Игорь не может прекратить смотреть. В его взгляде видна только нежность и забота. Дима выгибается, Дима сжимает мышцы. Игорь замедляется, чтобы не сделать больно, а потом ускоряет темп. Их отношения никогда не были только про дружбу. В них было столько интимности и тепла, что Игорю кажется таким закономерным итогом одна спальня на двоих. Игорь опускает Диму до шлепка. Полная растворенность друг в друге и сцепленные крепко руки. Игорь кончает со стоном, ещё долго не прерывая объятия. — Я сойду с ума, если с тобой что-то случится. Это ложное ощущение, скажет ему Дима после, но не Дима спустя неделю будет смотреть на огромный экран монитора и видеть перечёркнутую красным крестом серую фотографию. Не Дима будет смотреть на экран и думать, что всё же был прав. Это Игорь будет стоять в здании, которое нельзя штурмовать. Игорь будет видеть координаты и дату смерти. Это Игорь будет смотреть. Это Игорь будет терять почву из-под ног. И это Игорь будет жалеть о том, что сказал недостаточно слов, чтобы Дима поверил ему, что это не от отчаяния и одиночества, а от всей души. Что каждое «родной» было пропитано любовью. Это не Дима будет смотреть, как кто-то умирает. Он будет умирать сам. Лучше бы всё было наоборот. * Игорь не верит своим глазам дважды за стуки — и это для него многовато. Обычно он полагается на все органы чувств, но в этот раз не верит ничему. И никому. Он всё ещё мысленно стоит перед большим экраном, на котором рябят фотографии людей. Эти люди его знают. Игорь не знает ничего. Мысленно он проводит огромную параллель по своей жизни и точками отмечает переломные моменты. Знакомство с Димой. Первое совместное дело. Первая ссора. Первое перемирие. Первый портрет. Крыша. Разговоры. Потом длинная полоса и первый поцелуй. Игорь выделяет этот момент в памяти особо, потому что думал тогда, что больше не сможет этого повторить. Кто же знал, что он будет прав и что детали обернуться таким образом. Игорь смотрит вперёд — и не верит своим глазам. Перед ним будто призрак. Или зомби. Дима имеет тело, и его голосовые связки ещё работают. — Игорь, — доносится его имя, как из-под толщи воды. — Игорь, ты в порядке? Этот вопрос должен задать он. Дима — как живой — касается его плеч и так трясёт, что мысли в голове прыгают как мячики. Звенит в ушах. Реальность прорисовывается постепенно. Во главе всего стоит только он. Дима. Живой, думает Игорь. Не может быть, думает он. Но как же рад. — Дим, ты… я же видел, ты… Дима лицо его обхватывает ладонями (тёплыми, замечает Игорь, а у мертвецов тело тёплым не бывает). — Не знаю, что ты видел. Мне сказали, что ты весь в крови. Ты скажи мне, ты в порядке? Игорь не чувствует собственных ран, но пытается прощупать чужие. Дима вот-вот снял бронежилет (судя по всему). У него рубашка вся измятая и порванная (пробитая патронами девятого калибра). И вот он, недавно умерший, спрашивает у него, Игоря Грома, в порядке ли он? Нет, Игорь не в порядке, он за одни сутки свихнулся два раза. — Главное, что ты не ранен, — Игорь руками по его телу шарит быстро, Дима не пытается остановить, потому что чужой взгляд слишком дикий и потерянный. — Игорь, — зовёт Дима. — Игорь, остановись. Гром заставляет себя остановиться; сжать в пальцах испорченную рубашку и посмотреть в глаза напротив. Дима с его лица вытирает кровь. Игорю больно, потому что эти раны слишком свежи, но Дима не лезет глубже, не пытается пальцами пробраться под кожу, в его черепную коробку. Дима был бы удивлен, если бы обнаружил, что уже там. Без всяких стараний и манипуляций. Он всегда там. — Я так рад, что ты живой, — Игорь смотрит, Игорь говорит. — Родной мой, я же чуть тебя не похоронил. — Рановато. — Я же видел. — Ничего подобного, Игорь. Ты же чувствуешь, что я в порядке. Чувствуешь же? — Дима прижимается своим лбом ко лбу Игоря. Чувствует его едва уловимый кивок. — Вот и молодец, Игорь. А теперь прекращай так дрожать. А Игорь и не замечает мандраж. Его всего трясёт. Он будто беззвучно плачет — бесконечно долго и много. В нём нет слёз, он полностью обескровлен. Дима позволяет себя поцеловать (или сам начинает этот поцелуй). Игорь не знает, сколько это длится, но когда Дима снова смотрит ему в глаза, Гром ощущает его живым. И себя ощущает живым. И потихоньку становится легче. * Беда собственной квартиры в том, что ты слишком хорошо её знаешь и все детали в ней уже не цепляют взгляд так, как цепляют взгляд новые вещи. Или новые люди в ней. Игорь не может отвернуться, потому что Дима здесь и он, если признаться честно самому себе, смотрится очень красиво. Когда он в порядке — это целое ответвление в искусстве. — Ты скоро прожжёшь во мне дыру. Игорь даже после этих слов не отводит взгляд. Садится в кресло и наблюдает, как Дима ходит у панорамного окна, рассматривая прикреплённые вырезки их старых газет. На одной из них крупным шрифтом написано «ДЕЛО РАСКРЫТО». Дима дальше пытается читать, но там всё выцвело давно и буквы, которые складываются в слова, на самом деле складываются неправильно. Дима поворачивается к нему. — Хватит уже смотреть. Игорь не извиняется и прислушиваться, честно, не собирается совсем. Ему немного тоскливо, но больше — хорошо. Как он вообще мог поверить в то, что Димы нет, когда он везде? Игорь не сходит с ума, потому что реальность никак не связана с вымыслом. Если бы Димы не стало, он бы представлял его точно так — улыбающегося, любопытного и смущённого. Он бы представлял его одежду, его походку и его голос. Он бы представлял, но не смог бы коснуться. А этого Димы коснуться он может. Просто пока не решается. Ждёт. — Не могу не смотреть, родной. Ты же у меня в гостях. Тут ничего интересного нет, кроме тебя. — Я бы поспорил. В своей квартире столько раритета, что тут… явно есть на что смотреть. — Если хочешь — смотри. — Не под твоим внимательным взглядом, — Дима подходит к дивану, но, ожидаемо, не опускается на него. Он присаживается на корточки перед Громом и приподнимает брови. — Игорь, ну что с тобой? — Со мной? Ничего. — Сам не свой ты, вот что. — Преувеличиваешь, — Игорь рукой упирается в колено, чтобы наклониться ниже, ближе к диминому лицу. Второй рукой он касается его щеки. Может же теперь вот так коснуться. Раньше тоже мог, но ощущения другие. Игорю важно то тепло, что исходит от кожи. Очень важно. Он на нём зациклен. — Ты сам-то как? — Живой, — улыбается Дима. И даже не представляет, как важны его слова. Как они режут тупой стороной ножа по открытой ране. Живой. Как полоснуть сильнее. Живой. Как ощутить болезненную пульсацию. Живой. Как среди всего мёртвого обнаружить признаки дыхания. Живой. Как запотевшее зеркало. Как ещё не истраченное тепло. — Да я вижу, что живой. Болит где? — Подуешь на ушиб и поцелуешь? — смеётся Дима. — Подую, поцелую, — без тени улыбки заключает Гром, — и мазью намажу. Показывай. Дима не знает, что показывать. У него остались только синяки. Там штук десять — не больше. И они болят, но не так сильно, чтобы жаловаться или переживать. Игорь в задумчивости гладит щеку. Кого бы действительно отвести в травму — так это Игоря. Сидит весь ещё в крови, а что-то лечит про чужие раны. Дима притирается к его ладони, целует в основание. — Лучше о своих ранах подумай. — О своих потом, — Дима готов закатить глаза, но Игорь с чего-то дёргает уголком губ. — Да и мало ли, может, просто ищу повод тебя раздеть? — Для этого тебе не нужен повод. — Нужен. Ещё как нужен. Без повода ещё пока не дорос тебя раздевать. Дима хмыкает. Можно было бы обидеться, но это Игорь — его честность умеет обезоруживать. — Садись, — Игорь кивает на диван, а сам достаёт аптечку. Они меняются местами: Дима оказывается на мягкой обивке, а Игорь коленями на полу. Тот, что смотрел снизу вверх, теперь смотрит сверху вниз. Это Дима. Он теперь так смотрит. А Игорь аккуратно расстёгивает его испорченную рубашку. — Я ж поначалу думал, что ты шутишь, что всегда в бронике ходишь. — Какие шутки? С тобой всё серьёзно. Игорь улыбается шире — это звучит слишком двояко, чтобы продолжать. Но и замять теперь не получается. Игорь всё думает… о всяком. Думает о них. О том, что успелось, о том, что могло быть упущено. — Насчёт серьёзности, — Игорь складывает его рубашку на пол. Её не спасти, заштопав. Теперь только новую доставать. Но это подождёт. Игорь смотрит на его бледную кожу и пальцами касается синяков. Могло бы быть красивым, не будь таким опасным. — Хочу, чтобы ты кое-что знал. — Внимательно слушаю. И правда ведь внимателен. Игорь смотри ему в глаза, стараясь не поддаваться нервному желанию увести всё в шутку. — Я, если и пытаюсь от себя оттолкнуть, то это только от страха потерять. Понимаешь? О, это Дима понял давно. Он понимает, ведь он кивает. — Я спать нормально не могу, когда кем-то дорожу. Постоянно снится, что я подвергаю его опасности. Что из-за меня он оказывается в беде. А если уж привязываюсь сильно, то обычно стараюсь всё это отрицать. А сам забочусь излишне. Не даю и шагу ступить в сторону. Наседаю, мол, я главнее, значит, будет так, как скажу я. Это не недоверие, Дим, понимаешь? Это что-то вроде такого защитного механизма. Если я всё на себя возьму, то и с последствиями никто не столкнётся, кроме меня. А оно выходит… не так. Вышло совсем не так. Игорю жаль, вот что он пытается сказать. Игорь кое к кому сильно привязался, вот что он пытается сказать. Игорь говорит: ты «кем-то», «его» и «он» замени на себя, и получишь правду. — Ты пострадал. Ты столкнулся с последствиями моих действий. И столкнёшься ещё. Я ж тобой дорожу так, что поверить сложно. Но Дима верит. Знает, что его любят. И чем сильнее, тем дальше отталкивают от себя. Игорь руку его обхватывает своими с двух сторон. И совсем становится похож на провинившегося пса. Метафорические уши к затылку жмёт и едва не скулит. — Если с тобой что-то случится, я не горевать буду, а как с цепи сорвусь. Я себя знаю. Сделаю много того, о чём буду жалеть. — Игорь, со мной всё в порядке. — Это сейчас. Послушай меня, родной. Я ведь сказать пытаюсь… сказать, что ты мне важен. И что сейчас мой главный страх заключается в том, что ты можешь пострадать по моей вине. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через год. У Игоря, для справки, большой послужной список тех, кого он обидел, посадил и кому перешёл дорогу. Игорь раньше не так ярко осознал этот факт. — Тебе бы подальше от меня держаться, — Игорь чувствует, как напрягается димина рука, но он её не отпускает. — Сам я уже не смогу. Ты у меня вот здесь… Игорь пальцем стучит по голове. Дима бы показал на свою шею и сказал «а ты у меня вот здесь», но только Игорь так смотрит, что не хватает времени и сил пошутить. — Я знаю, что в безопасности ты уже не будешь, но хотя бы постарайся, ладно? — Как и всегда, — обещает Дима. — Я умирать не собираюсь. И тебе не дам. Я собираюсь в «долго и счастливо». Ты со мной? Игорь улыбается, но не отвечает. Хотел бы, он бы очень хотел. — Что бы ни случилось дальше, — говорит Игорь. — Я приму любое твоё решение. Захочешь ты со мной остаться или пойти дальше. Дима говорит «хорошо», это всё очень хорошо. Принятие, поддержка, ч то бы ни случилось. Только почему эти слова звучат в таком порядке. Дима говорит: почему это всё так сильно похоже на прощание? Потому что это оно и есть? * — Как думаешь, мне пойдёт новая причёска? Он находит в себе силы шутить. Дима думает, что это хороший знак, а ещё — это очень нервно. Так, что хочется Игоря толкнуть в плечо и попросить раньше времени не выписывать себе приговор. Он же всё равно не будет смертельным. Ничего не случится, ведь худшее осталось позади. Дима меньше всего рассчитывал на то, что его жизнь повернёт в такую среду, что сразу после тёплого признания придётся затягивать галстук, чтобы выглядеть в суде презентабельно. — Ждать меня будешь? — шутит Игорь. Но в каждом его смешке чувствуется надежда, а на что именно — не понять. Он обещал принять любое димино решение, а Дима ничего не решал. Самое главное он принял ещё давно, как только Игорь впервые протянул ему руку и сказал «спасибо». Теперь всё проще. То есть, должно быть проще. — Иди сюда, галстук тебе поправлю, — Дима подзывает Игоря ближе, и тот, пытаясь сам всё исправить, только сильнее развязывает узлы. Ему хотя бы есть чем дышать в таком положении, а Дима затягивает со смешком. — Дыши, Игорь. Я тебя тут совсем не пытаюсь задушить. — Разве не этим ты занят прямо сейчас? — Я этим займусь, если ты не успокоишься. Игорь спокоен. Как удав. Или как дребезжащий на столе будильник, до которого рукой так просто не дотянуться. Руки он сжимает и разжимает. Смотрит прямо, чтобы Диме было удобнее. — Ну? — Игорь нервно ждёт. — Что «ну»? Я уже давно всё. Игорь смотрит вниз — и правда. Дима даже его не касается. Игорь вздыхает и закатывает глаза. — Хочется есть, — делится он. — А я говорил, что либо завтракай, либо останешься голодным. — А я говорил, — передразнивает Игорь. Дима его по бедру точечно ударяет. Прямо в мелкий синяк. Попадает именно по нему — Игорь уверен. Вот же изверг. — Я вот тебя сейчас съем. — Подавишься. — Проверим? — Игорь выгибает бровь. Дима бросает короткий взгляд на часы: он следит за тем, чтобы они не опоздали. А Игорь следит за тем, чтобы не схлопнуться в одну точку. Он хочет в этих нескольких часах раствориться. Ну или хотя бы задержаться. Дима остался у него на ночь — это особенно приятно. Дима утром стоял у его плиты. Дима сказал, что он ненормальный, раз предпочёл чай вместо кофе. — Хороший мой, — тянет Игорь, не так внезапно, как думает Дима. Просто он всё же мысли его читать не умеет, иначе бы понял взаимосвязь. — Меня судить будут, а нарушаешь все нормы морали ты. — Каким образом? — Дима тянет его за галстук (снова придётся потом поправлять). Игорь наклоняется ниже. Дима минует его губы и целует в щеку. — А вот таким, — Игорь без уточнений прижимает Диму к себе. Руками бесстыдно прослеживает путь от боков до бёдер. Бесстыдно сжимает ягодицы в ладонях. Это и становится для Димы знаком, что пора остановиться. — Опоздаем. — Плевать. — Нет, Игорь, не плевать. Это ты готов со всем распрощаться, я же собираюсь сегодня же вечером в этой квартире готовить для нас ужин. Для тебя и меня. Услышал? Игорь услышать-то услышал, но руки с задницы и не подумал убрать. И не убирает. Наоборот, толкает Диму к столу и прижимает так, что не остаётся шанса увернуться и сбежать. Вместо того, чтобы обводить взглядом квартиру, как в последний раз, Игорь осматривает Диму. — Красивый ты у меня. — Я это уже слышал. — Раньше просто красивый был. А теперь у меня. Большая разница. Дима не закатывает глаза, но очень хочет. Никогда и никому он в жизни не признается, как ему нравится, что Игорь говорит с ним нежно. Никогда и никому он не скажет, что все эти «родной», «хороший», «умница» доводят его до дрожи в коленях. — Руки, Игорь. Игорь прислушивается, поднимая руки выше. Одна ладонь прижимается к пояснице, другая — гладит лопатки. Он так нежен, что никаких моральных сил не хватает, чтобы его от себя отстранить. — Не опоздаем, — обещает Игорь, и наклоняется к губам. Целует коротко, тут же опускаясь к шее. Дима голову вбок наклоняет, даёт Игорю пространство. Усыпляет бдительность, чтобы расстегнуть первые пуговицы на рубашке. Дима не успевает позвать его по имени. Игорь губами прижимается к яремной впадине, прослеживает поцелуями путь до нижней челюсти. Когда находит губы снова, Дима уже готов ответить. Готов впустить его язык в рот, готов обнять за плечи. Гром с особой осторожностью начинает поцелуй. Он как можно дольше его не углубляет, уделяя внимание именно губам: провести языком, немного смять, замереть, прижаться ближе, обхватить получше, отстраниться на секунду и снова втянуть в рот. На себе эту нежность ощущать до боли странно. Игорь осторожничает, руками гладит по рубашке. Особо меняются его касания, когда пальцы задевают обнажённую кожу. Игорь гладит его шею кончиками пальцев, поднимается к ушам. Чего Дима никогда не испытывал — так это массажа мочек ушей, пока чей-то язык вылизывает его рот. Стон вырывается тихий, осторожный, как и все эти касания. Игорь проглатывает этот звук с утробным и довольным рыком. И улыбается, отстраняясь от покрасневших губ. Он собой доволен, когда смотрит на Диму. Доволен тем, как тот размазан его заботливостью. Осторожностью. Нежностью, в конце концов. — Глаза потемнели, родной, — Игорь плавно указательным и большим пальцами массирует всю ушную раковину. — На себя бы посмотрел. — Не интересно, на тебя хочу смотреть. Пытается налюбоваться. Снова дышит, как перед смертью — жадно и во всю грудь. Дима не хочет его останавливать, но то, куда всё идёт, заставляет замереть в напряжении. — Расслабься, мой хороший, — Игорь гладит его плечи. Всё с виду прилично, но в паху всё равно тянет. Гром губами прижимается к правому уху. Целует по всей ушной раковине, а после лезет языком. Это щекотно и странно, но, определённо, приятно, потому что Игорь не лезет внутрь, а обводит всё влажно и вбирает мочку в рот. Посасывает. Его руки не остаются на месте. Стоит Диме сосредоточиться только на одном, как Гром пользуется возможностью и усаживает его на стол. Руками гладит бёдра. Дима начинает всё осознавать, когда эти руки шарят по внутренней стороне. Нежно-то нежно, но вместе с тем так жадно, что кажется вот-вот — и они сожмутся до боли, притянут к себе и больше не отпустят. Игорь до такого не доходит. Он гладит, дразнит, но не заходит дальше. Его ладонь накрывает ширинку и давит немного. — Задержимся, родной? Или ты куда-то торопишься? Они оба торопиться должны, но Игорь… Игорь. Дима до дрожи любит это «родной», а уж когда это слово произнесено в таких интонациях, становится почти что жутко, как хорошо. Нутро переворачивается от хриплого и по слогам произнесённого родной. Хороший. Мой. Красивый. Мой. Так бы тебя и целовал… и ласкал. Дима сам начинает поцелуй. Игорь считывает это, как положительный ответ на задержимся, а не торопимся. И он расстёгивает ширинку на штанах. Рукой лезет за пояс и пальцами обводит кожу у резинки белья. Дима вздрагивает — там слишком чувствительное место. Игорь повторяет поглаживания, отвечая на поцелуй, который всё длится и длится. И длится. — Люблю тебя, — шепчет Игорь в губы. — Съел бы… какой ты сладкий в моих руках. Сладкий? Это уж очень вряд ли, думает Дима, но в поцелуй улыбается, и сам лезет руками под пиджак Игоря, расправляет его рубашку, чтобы забраться и под неё. Кожа у Игоря будто горит: где Дима его не касается — он везде готов обжечься от этого жара. Гром лезет под резинку белья. Диму передёргивает, когда сухие пальцы сжимают головку. Он ощутимо сжимает волосы на затылке Грома, оттягивает, чтобы языком широко провести по шее. Дима впитывает в себя всё, что только может. Игорь бы назвал его жадным, только в сравнении… кто именно из них жаден? Ответ очевиден. Игорь всей рукой обхватывает член. Ласкает неторопливо, неудобно, пока Дима сам не приспускает с себя бельё достаточно, чтобы Игорь мог обхватить сильнее, провести от головки до основания, прокручивая запястьем. Да, вот так намного лучше. Дима прикрывает глаза, одной рукой упираясь в стол, а второй направляя поцелуи Игоря через крепкую хватку на затылке. Игорь даже чувствует, когда его пальцы дрожат и становятся слабее. К сожалению, положение у них не такое, где Игорь может всего его изучать, но такое, где можно по-быстрому сделать хорошо. У них ограничено время (как, впрочем, и всегда), и в этих ограничениях Игорь вполне привык работать. Вполне привык к тому, что не бывает нужного и подходящего времени. Не будет дня, когда их отношения будут уместны и правильны. Поэтому Игорь решает хватать эти моменты, которые он упускал раньше. — А громче можешь? — Игорь слышит тихий стон и улыбается. Дима тянет за волосы и губы его направляет к шее, опускает ниже. Гром языком обводит его ключицы. Нет там ни сантиметра кожи, которую он бы не поцеловал. — Люблю тебя, — повторяет Игорь в кожу. — Золотой мой. — Между поцелуями. — Хороший. Родной. Пальцы у Игоря чуть шершавые, но ощущений это никак не меняет. Становится теплее от осознания того, что это Гром и что это его руки. Дима готов расплавиться от каждого движения. Он дрожит, подаётся навстречу, и это просто невозможно — быть так близко и так далеко. Игорь стонет почти в унисон с ним — от поцелуев, от ощущения горячей и твёрдой плоти в руке. Игорь пальцы смыкает плотнее, оглаживая под головкой и растирая смазку по чувствительной уздечке. Диму от этих ласк едва не подбрасывает. Он хочет ответить тем же, но все силы уходят на равновесие, на то, чтобы держаться за стол и за Игоря. — Даже не представляешь, какой ты сейчас горячий и соблазнительный. И снова — красивый и родной. Игорь за все годы столько приятных слов ему не говорил. А сейчас будто прорывает плотину — и эти слова льются ему в сознание. Остаются на коже вместе с касанием губ. Игорь видит, как Диме хорошо, и поэтому не прекращает двигать рукой вверх-вниз. Он ускоряется, надрачивая сильнее и активнее. Он не знает, как будет лучше, но сменяет плавные движения кистью, на ровный и быстрый темп. Плотнее вокруг ствола сжимая пальцы, оттягивая крайнюю плоть. Рукой он работает так, что снизу всё слышно. Все эти влажные звуки отпечатываются на них. Они громче дыхания и не прерываются, как стоны. Игорь большим пальцем мажет по головке, смещается, чтобы потереть уздечку, и снова вернуться к быстрому темпу. Он подставляет кулак под попытки Димы толкнуться самостоятельно. — Умница, — хвалит Игорь, подстраиваясь под его темп. Дима краснеет не от смущения, а жара внутри. Гром губы раскрывает, приглашает к поцелую, и Дима стонет ему в рот, а после влажно заполняет своим языком всё пространство. Глубокий поцелуй сводит внутренности от наслаждения. Мокро, грязно, пошло, но так хорошо, что не тянет отстраняться и вытирать губы от слюны. В паху сводит сильнее. Игорь чувствует, как возбуждённо дёргается член в его ладони. Одними губами Игорь шепчет «давай, родной, кончай». Хватает нескольких резких движений, чтобы Дима задрожал на столе и, прижавшись крепче, кончил ему в кулак. Игорь ближайшее полотенце со стола хватает и вытирает наспех, чтобы семя не попало на одежду. Свою руку он вытирает об это же полотенце. Улыбается, довольный. Свою натянутую ширинку игнорирует подчистую. Когда Дима тянется, чтобы коснуться, Игорь его руку уводит к своему лицу. — Не нужно, родной, — говорит Игорь, и кивает на время. — Нам уже пора. — А ты? — Дима кивает на то, что считает проблемой. Он кивает на эрекцию. — А я потом, родной, — Игорь со смешком целует уголок губ. — Уж уважишь ещё одним разом? Без спешки. — Только если сегодня. Единоразовая акция. Потом не будет. Игорь улыбается мягче. Его здесь ждут, он это знает. Всем нутром своим понимает. И кивает. — Я постараюсь успеть. * Перед судом Игорь хочет нервно задержаться, хотя бы на перекур. Но понимает неожиданно, что он не курит и никогда не курил. Понимает, что ему протягивают сложенный в несколько раз листок со спасением. — Это твоя речь, — говорит Дима. — Юля подсуетилась. Я у ребят поспрашивал, каждый готов за тебя поручиться. Игорь почему-то представляет, что Дима не спрашивал, а наседал. Что Дима устроил разнос. Что его спокойный и улыбчивый своим взглядом и серьёзным тоном уведомил, что, если кто-то не будет на стороне Игоря, этот кто-то потом ещё об этом обязательно пожалеет. Это вызывает улыбку. Во-первых, это не методы Димы, а, во-вторых, было бы забавно посмотреть, как он «спрашивал». — Ты утопающего спасаешь? —интересуется Гром. — Я тебя сам сейчас утоплю в ближайшей луже, если не прекратишь. — А что я? — Игорь приподнимает брови. Речь свою он сжимает в руке. — А что ты? Может, сам догадаешься или подсказать? — Подскажи, — Игорь едва голову наклоняет. Отвечает тише. — Лучше прямо мне в губы. Дима со смешком приподнимает брови. — Даже так? Не знаю. Не помню, чтобы у тебя были проблемы со слухом. — Сегодня утром появились. Громкие стоны, сам понимаешь. — Ну ты и мерзавец. — Всегда таким был, родной. Дима ладонь на его затылке устраивает и вместо поцелуя прижимается лбом ко лбу. — Всё будет хорошо, — говорит он. Игорь не обещает, что будет хорошо, но Диминым словам верит от начала и до конца. — Люблю тебя, родной, — повторяет Игорь. — Никаких прощаний, — напоминает Дубин. — Никаких, — соглашается Игорь. — В суде таким красивым не будь, а то всё моё внимание к себе привлечёшь. Дима смеётся. — Иди ты. — Уже иду, — Игорь легко касается губами его щеки. Действует быстро, остаётся непойманным и незамеченным. — И ты иди, за мной. Как и всегда, говорит Дима. Я, говорит он, и не переставал за тобой идти. Игорь говорит «знаю». И теперь его, Игоря, очередь идти за Димой.