Что-то новое, что-то старое… Что-то настоящее

— Ее величество Катарина изволила потеряться! Лишь огромным усилием воли Фридрих сумел удержаться и не добавить: «Опять!» Ее величество Катарина Ариго-Оллар соизволяла теряться с удручающей регулярностью, начиная с того знаменательного во всех отношениях дня, когда его величество Фердинанд вообще обратил внимание на их будущую королеву — и немедленно потерял ту из виду. Но тогда еще это не было ни малейшей проблемой, по крайней мере для Фридриха. Нет! Все проблемы Фридриха ограничивались в те славные времена тем, что изредка его величество вежливо осведомлялся: в самом деле ли ему необходимо пронзать золоченой иголкой имена будущих глав провинций, записанных на пергаменте (потому что ему, мол, неловко тыкать острым в дядю Алваро). Или вот еще: в самом деле ли необходимо ждать, пока стол в трапезной сервируют шестнадцатью блюдами, если он, король Фердинанд, пожелал подкрепиться фельсенбургером с эпинэйской горчицей у себя в комнате — да потом еще и звать глашатая, дабы во всеуслышание объявлять, что король-де уже отобедал. Как-то раз молодой монарх даже набрался смелости и деликатно предложил упразднить целый ряд должностей, включая: Королевского егеря. — У нас есть министерство природных ресурсов, и мы все равно не охотимся! Королевского постельничего. — Маркиз не приближается к нашей постели, и, должны вам признаться, мы искренне рады этому! Королевского пробовальщика. — Мы уверены, что последний наш предок, пострадавший от яда, умер более Круга назад. Кстати, граф, ведь на прошлой неделе мы действительно отравились теми деликатесами из Нухута — и вот где барон был тогда? И хранителя ночной вазы, и прочего, и так далее... Фридрих был неплохим отцом. Только этим он объяснял, что практически до восемнадцати лет дорастил свою дочь в безопасности, прежде чем внутренняя безуминка, свойственная любому Манрику, подтолкнула ее на тернистый путь правоохранения. Также себе в заслугу он ставил, что Нэл выбрала не экстремальные риски сферы крупных финансов, как практически все в их семье, а всего-то теперь охраняет покой целой Олларии с табельным пистолетом. Вероятно, любовь к порядку передал ей отец. И намного ли было трудней объяснить венценосному подопечному абсолютную необходимость любого освященного Кругом-другим соблюдения ритуала? И стола на шестнадцать блюд. — А когда еще ваша свита поест, мой король? Ведь при вашем величестве все они на работе, следует позаботиться о сотрудниках. Фрейлины же от голода в обморок могут упасть. Начинать вкушать прежде монарха карается заключением по закону сто тринадцатого года Круга Скал — очень важно сообщить придворным, что можно приступить к трапезе. Отменить закон, ваше величество? Вы вольны приказать господину Квентину Дораку, он внесет предложение в слушания парламента... Да, конечно же, очень мудро, лучше пусть остается так! И иголки с пергаментом. — Как, конечно же, ваше величество помнит, сей обычай возник в период царствования Вашей пращурки, королевы Алисы Дриксенской. Так случилось, что в час, когда ее величеству по обычаю принесли к утверждению список кандидатов на роль управителей всех провинций королевства Талиг, королева как раз вышивала, а значит, не имела в руках пера, потому отмечала имена сих вельмож золоченой иголочкой. Должен также сказать, королева Алиса и сама вполне понимала значимость церемонии, оттого ее и соблюла. Вы же знаете, ваше величество, что еще со времен короля Франциска Баст... м-м-м... Основателя не назначить, к примеру, повелителем Кэналлоа очередного Алву она, в общем-то, и не могла — оттого, как я слышал, исколола этой иголкой тот пергамент под именем Алваро Алвы до... тише, Дэвид, идемте, у его величества сейчас послеобеденный сон. Кстати, его величество соизволил уже завершить свою трапезу, но, пожалуйста, попросите глашатая прокричать это шепотом. Хорошо. И конечно же: королевского егеря, и постельничего, и хранителя ночной вазы... — Неужели ваше величество первым же приказанием повлияет на рост безработицы? — Вы хотите сказать, что маркиз, граф, барон и другие работают? Они делают что-то полезное? Даже ночные вазы нашей династии совершенно спокойно хранятся сейчас в Королевском музее. — Они хранят традиции, ваше величество! Традиции — суть монархии! Говорят, что король Фердинанд Четвертый безоглядно доверял лишь двоим: старикану Алваро Алва и Квентину Дораку. И робел перед ними — немного. Фридрих Манрик, генерал-церемониймейстер, знал правду. Знал правду и его величество. И, к несчастью, двое других. И когда появилась она — те коварно не возражали. — Мальчик вырос так быстро, — заметил сентиментально премьер-министр Квентин Дорак, слушая, как разгневанный Фердинанд Четвертый запрещает возражать ее величеству Катарине и препятствовать ей в прославлении всея Талига. — Так и есть, ми амиго, он просто ун гран деспота! Фердинандо, сынок! — растроганно восклицал Первый маршал Алваро Алва. — К кошкам наших пиарщиков! К кошкам нашу пресс-службу! — бушевал «гран деспота» король Фердинанд Добрейший. — А хранителя ночной вазы мы повелеваем направить на... на курсы сантехников! — Не желаете шадди, Фридрих? — дружески осведомился Дорак. — Нандо долго держался, теперь долго будет кричать. — Лучше «Крови», — с зубастой улыбкой поправил приятеля Алва. Фридрих правда позволил тогда увести себя и сперва напоить крепкой «Кровью», потом — еще более крепким шадди, потому что к ним из дворца продолжали поступать новости, уже не по секретным каналам, а прямо из Талиграма — а потом они опохмелялись рокслеевским виски, потому что от шадди Квентину становилось нехорошо, — а потом... А потом позвонила она и сказала, что ей совершенно необходимо провести церемонию, и ей нужен церемониймейстер, и лишь Фридрих спасет ее, господин генерал, граф, ну дядюшка Фридрих, пожалуйста... И затем Фридрих вдруг осознал, что снимается для Талиграма в разгар — видимо, освященной Кругами — церемонии ежегодного руферского соревнования и находится аж на крыше самой Багерлее — вместе с ее величеством Катариной Ариго-Оллар, балансирующей на осыпающихся зубцах и счастливо щебечущей в камеру о красоте Олларии. «Пап, с ума сойти вообще, не думала, что ты так можешь!» — написала ему Нэл тогда и прислала один из разошедшихся среди юного поколения снимков: уже немолодой человек, с поредевшей, рыжей некогда шевелюрой, он стоял над столицей в своей парадной форме, и его эполеты сверкали в рассветных лучах, а остатки волос вспыхивали огнем в ореоле поднимающегося за спиной солнца. Фридрих Манрик был подле ее величества, охраняя ее от падения сквозь провал крыши в алчущую утробу кошкиной Багерлее, и смотрел — чуть тревожно и гордо, и с долей фамильного их безумия, каждый раз отправляющего очередного оседлого, консервативного Манрика вслед за очередным Олларом, — на столицу Талига. Что-то в этом было не так... С Багерлее их вызволили сотрудники Талигспаса, в частности очень вежливый молодой человек по имени Джастин Придд. Вскоре тот перевелся куда подальше из прекрасной столицы, но, кажется, от свиданий с монаршей особой перевод его толком не спас. От нее нельзя было спастись. — Повторяю, ее величество потерялась! — рявкнул Фридрих в бормочущую нецензурщину трубку. — Срочно примите меры! Выезжайте, возьмите собаку! Двух собак! Четырех собак! Как куда? В Королевский музей! Разве вы не следите за планом ее репортажей? Годовщина окончания Смуты же впереди! Вопиющий непрофессионализм! И возьмите с собой фельсенбургер, королева еще не изволила вкусить трапезу! От нее нельзя было спастись. Но ее — нужно было спасти.

***

— Полиция Олларии, офицер Эммануилсберг, что у вас случилось? Офицер Эммануилсберг ненавидела дежурства в участке. Она знала, что это важная и ответственная работа, требующая внимания к мелочам, деликатности и отличной реакции. Нэл готова была признать, что выполняющие ее постоянно коллеги заслуживают уважения. Офицер даже бы постаралась не скривиться, произнося «уважение». От кривляний морщины на физиономии появляются, а у Нэл с ее физиономией и так сложная была жизнь. Но ведь ужас — сидеть, бормотать, как ворона Ариго, эту скороговорку на каждый звонок (еще слушать, как запинаются на фамилии Нэл наиболее одаренные из потерпевших), узнавать о случившихся бедах, подхватываться, отправлять патрули, успакаивать, выяснять и поддерживать... оставаясь на месте. Проблемы случались там, на другом конце линии, а ей, ей-то было просто нельзя запихнуть Колиньяра за руль и рвануться на вызов с ним! (С Колиньяром они успевали почти каждый раз, даже если в поездке Нэл и чувствовала, что седеет, это было бы вообще круто к прочим ее проблемам — поседеть в кошкины двадцать пять). Нет, другие будут спасать от грабителей или убийц, другим выпадет пару раз совершенно случайно заехать в пах поколачивающему жену пьянице, и другие будут распивать переслащенный пряный домашний тизан в кухонке у какой-нибудь тети Молли в надорском квартале, слушая трескотню о буяне-соседе и несносных соседских мальчишках, совмещая составление протокола с яблочным пирогом. Или с тыквенным. Или с морковным. А Нэл будет сидеть здесь, в участке, еще час, пока ее не сменит этот увалень Давенпорт. Ведь тоска! К счастью, Нэл была многозадачной. За ночь она успела накрасить, и затем перекрасить ногти (обязательно сфотографировав), набросать финансовый план по развитию видеоблога (приносившего ей основной доход, потому что работа в полиции приносила скорее убытки с точки зрения ее напарника-богатея, ее родственничков-экономистов, да и ее самой, и была у офицера Эммануилсберг «для души»), потихонечку пофлиртовать в чате со своей девушкой и в конце концов даже отправиться изучать конкурентов. Основным конкурентом Нэл считала Катари Оллар. Вообще-то она не могла объяснить почему. Ролики или стримы Лионеллы Манрик были или про красоту, или — реже — про криминал. Ее блог балансировал на сочетании беззаботно щебечущей рыженькой Лионеллы (идеально наводившей ультрамодные стрелочки на глазах, но не пудрившей даже бросающиеся в глаза шрамы) — и серьезной Нэл со стальным взглядом (иногда хваставшейся не очередным задержанным после гонки по проспектам сквозь пробку и чьим-то задним дворам, а покрытым зеленой глазурью пончиком «смерть фигуре»). Это самое сочетание и контраст позволяли ей взять сердца аудитории в клещи и больше не выпускать. Ее девушка говорила, что все это до жути реально, потому что от рафинированных блогерш все устали, от крутых, будто яйца, парней — тоже, а она, Нэл, она настоящая, но и сама крутая, и забавная, и сексуальная... Офицер Эммануилсберг вздохнула в сторонку. Вот вам и многозадачность. Замечталась о своей Ани. — Повторите, эрэа. Так у вас ограбление или нет? Я же слышу сигнализацию! Что «Корона»? Ювелирная мастерская? Ювелирная выставка? Назовите ваш точный адрес! Нэл досадливо глянула на экран телефона. Через пару минут должен был уже начаться стрим Катари. Нэл хотела увидеть его и понять, так ли все плохо, как она думала, а тут эти — то ли кто-то пролез в их витрину, не поймешь, то ли все-таки не пролез. Раньше «девушка из Эпинэ», «королева сердец», Королева Талига, от скуки, наверно, заведшая тревел-блог, ну ни капельки Лионеллу не волновала. Волновала она большей частью отца, регулярно то перекраивая устоявшийся за Круги и столь важный для него порядок (Нэл могла только поаплодировать: спорить с ее милым, добрым, но чопорным и упертым папулей — занятие не для слабых). Волновала она Константина, потому что весь Талигспас уже в шутку начали называть «королевской ратью» — так им часто случалось снимать венценосную путешественницу со стен. Волновала она Иоланту и Леонарда, но приятно — после каждого снятия венценосной особы с дерева им немедленно перепадало небольшое пожертвование на премии или новую технику, «Талигойские Розы», опять же, шли с немаленькими наградными, награждаемый проставлялся... Ну а Нэл до того дела нет, что какая-то знатная дурочка-домохозяйка вертит обгоревшим на солнышке аккуратненьким носиком, сверкает голубыми как небо глазами и красуется своей точеной, тоненькой (после третьих-то родов!) фигуркой. Тоже невидаль, скукота... А потом Катари родила еще раз. И тогда что-то вдруг изменилось. Во-первых, она перестала бессистемно скакать по стране. Говорили — врачи запретили, роды были не то чтобы очень тяжелыми, но пока королева решила побыть с малышами, позаботиться о малютке Октавии, провести время с мужем... Только раньше она уже через три-четыре недели засовывала малыша (принца или кого из принцесс) в (моментально поднимавшуюся в цене вдвое) аллийскую перевязь, прыгала в самолет и неслась то на ветреную и «магическую» гору Хексберг, то на маковые поля Эпинэ, то в Фиеско, а то в Варасту... Но теперь королева мало того что вовсе не выезжала — она сделала паузу в съемках! Никаких «о, в Олларии снег, подойду-у-у — падаю-у-у-у!», никаких «мы находимся прямо на крыше знаменного флигеля посольства Кагеты в Олларии, а вот тот золотой шар... что? Как я сюда забралась? Не волнуйтесь, ваше превосходительство, господин посол, забирайтесь ко мне! Обязательно слезем! Как-нибудь...» Никаких даже самых простых, умилительных, набирающих миллионы лайков «а вот маленький Шарли пускает пузырики и улыбается!»... День за днем — ничего. Тишина полнила Талиграм королевы, слухи полнили форумы. Заболела? Она? Ребенок? Король стукнул по столу, запретил ее блог? Может быть, старик Дорак прижал вертихвостку к ногтю? Может, что-то плохое случилось? А жива ли наша королева? Да все это обычный пиар! Дошло до того, что фанаты запустили хэштег «QueensBalcony», под которым вовсю признавались исчезнувшей Катарине в любви. Историческая отсылка какая-то, Лионелла не разобралась. — Это что, Королевский музей? Что, корону украли? Попытались украсть? Если нет, почему у вас воет тревога? — Нэл решила, что задолбалась. Она подобрала бланк для рапортов, скомкала его в шар и закинула в комнату отдыха. Немного подождала. Можно было кинуть обычную смску, только Нэл все еще караулила стрим. Вскоре выглянул Колиньяр. По идее, он должен был спать, но вот если судить по расстегнутым верхним пуговицам и тому, что ему почему-то очень, очень была нужна папка с делом на уровне пониже пояса — вместо этого трахался по смс со своим кэналлийским приятелем. Нэл кивнула на трубку, закатила глаза и жестом приказала налить себе шадди. Колиньяр, очевидно, хотел показать рукой что-нибудь грубое, но вовремя вспомнил про папку. Нэл беззвучно, но очень глумливо и отчетливо расхохоталась. — Так у вас в бронированной камере заперся похититель? Что «нет»? Не заперся? Автоматика, понимаю. В смысле «не похититель», эрэа, кто, сотрудник музея? Да скажите же вы словами! Странно, стрим почему-то задерживался. Когда Катари вновь вернулась в эфир, что-то в ней изменилось. «Королева сердец» по-прежнему щебетала и таскала в широкой перевязи очередного блондинистого младенца, снова вечно куда-то летела... — Путешествий не будет — пока, — говорила она своим зрителям, — но я думаю, что уделяла недостаточно много внимания совершенно другой незнакомой вам части Талига. Я веду репортаж — представляете? — из дворца! «Пф! — подумала тогда Нэл. — Еще кухню бы показала: здесь мы завтракаем, здесь я ращу бегонии, а вот тут занимаются дети, ну же, милый, улыбнись в камеру... Будто все, кому не наплевать, еще не рассмотрели твой Новый дворец на экскурсиях». Нэл — и многие остальные — ошиблась. Катарина проигнорировала все маршруты экскурсий. Королева сама, на глазах у своих зрителей открывала тяжелые створки годами закрытых дверей, проходила в них и начинала снимать, не стесняясь совсем неожиданных небольших пятен плесени на обоях и чехлов, стаскиваемых с мебели, или пыли на старых картинах. А потом начинала рассказывать... — Мы сейчас в том крыле, где уже Круг назад со своим окружением проводили дни королевы. Посмотрите, вот на такой арфе, вероятно, могла бы играть сама она или одна из фрейлин, — пальцы ее величества робко и деликатно коснулись тихо тренькнувших пыльных струн. — Другая могла бы читать. Если это была бы фрейлина королевы Алисы, то, скорее всего, роман про далекие времена рыцарства. Как вы знаете, королева Алиса Дриксенская начала период, в истории искусства называемый эпохой «Талигойского Романтизма». Замечательные балы и прославленные поэты, смелые философские мысли, необычные постановки в театре... После прихода к власти церкви направление это в искусстве ненадолго как бы затаилось, но уже при правлении ее внука короля Карла Ученого оно расцвело опять. Если же мы представим, что это двор Катарины, жены Фердинанда Второго... Королева на миг замерла, огляделась... — То вон там вышивала юная герцогиня под присмотром дуэньи. У окна, ближе к свету, читала всем вслух Писание молодящаяся графиня, иногда тайком улыбаясь офицеру королевской гвардии, что стоял на посту в саду — все ужасно ее осуждали и ужасно завидовали. Кто-то сплетничал потихоньку, кто-то лакомился вкусняшками... В общем-то, дни они проводили скучно. Жизнь придворных дам была строго, так строго регламентирована, и лишь та королева, что могла окружить себя преданными соратниками, обретала какую-то власть и свободу — а преемницу ее опять запирали в покоях, обкладывая шелками, бархатом и запретами строже, чем прежде, — она вдруг улыбнулась. — Сейчас быть королевой куда веселее. Не надо постоянно находиться на людях, если тебе не хочется, но не надо и беспокоиться о том, с кем тебе следует разговаривать, а с кем нет. Теперь не угодить в Багерлее или монастырь из-за сплетни, зато можно в любой момент улететь на другой край Талига, повстречать там хороших людей, таких разных, но трудолюбивых и добрых, что даже порой не верится. Катарина опять попыталась прикоснуться к струне инструмента... улыбнулась немного печально: — Это инструмент новый, конечно, тогда были другие педали. Может быть, настоящую арфу я все-таки покажу вам, но как-нибудь в другой раз. — М-хм... Да... Мхм. Да, я понимаю, вы обязаны соблюдать правила. Вы абсолютно правы, эрэа, при срабатывании сигнализации вы обязаны вызывать полицию. Да, про самопроизвольное захлопывание двери я тоже все поняла. Эрэа, так нам выезжать или нет? На какое правонарушение? Попытка кражи была? Нэл держалась за голову, тупо уставившись в потемневший экран телефона. Отражение офицера полиции в нем предвещало кому-то серьезные неприятности. Колиньяр сунул в руку стаканчик с ужасным шадди из автомата. На стаканчике были короны — мол, торговец снабжает дворец. Только не тем же самым, да? Нэл пила то, что подают в Новом дворце — дочка самого генерал-церемониймейстера, как-никак. — Здесь качался на маленькой деревянной лошадке когда-то малютка кронпринц, будущий король Карл, и играла с куклами Анжелика. Только стены тогда были розовыми, и еще не установили столько перегородок. Вы же знаете, во времена Второй Двадцатилетней королева Каданы в изгнании приняла... Это не были прямо уроки истории или искусства. Катарина бродила по залам и, казалось, искала в них что-то, попутно болтая о графах и королях, войнах или интригах, поэтах или научных открытиях. Онемевшие поначалу от такого внезапного изменения парадигмы подписчики вскоре как-то втянулись. Ощущение странной интимности, доверительности подкупало их даже круче прежней неисчерпаемой жизнерадостности Катарины. И куда же без сплетен и теорий заговора. — Подменили?! — Смертельно больна! — Король болен, она потихоньку готовится занять трон! — Будет переворот?! — Уже была попытка свержения! Ей теперь запретили выходить из дворца! — А Дорогу Королев покажет? — Не было никакой Дороги никаких Королев, это просто теория заговора! — То есть всё предыдущее — нет?! Но она вышла и из дворца. — Мы сейчас в галерее искусств! Посмотрите, вот это картина со сценой «Марк и Лаконий». Вы, наверное, удивляетесь, потому что известная всем картина великого мастера Нувокаро выглядит совершенно не так. Правильно — здешнее полотно создано неким столичным, совсем неизвестным художником, и ценна эта вещь вовсе не как пример мастерства. Только как исторический казус, иллюстрация к некоему пикантному слуху о несуществющей связи двух дворян. Картина, как предполагалось, их обоих скомпрометировала, что и стоило одному из них жизни. Вот только эта была нарисована после кончины обоих, причем одного от старости, пару десятилетий спустя. Полотно — просто поздняя спекуляция на истории славных героев. Если спросите у ученых, а была ли та, настоящая, роковая, то узнаете: в те времена не нужны были ни фоторетушь, как сейчас, ни масляные полотна. Просто слуха хватало, чтобы сгубить человека, — королева нахмурилась с долей горечи. — Ложный слух... и картина поддельная. Так что не увлекайтесь ни слухами, ни фоторетушью, — неожиданно улыбнулась она, обернувшись в кадр. Вот, наверное, чем она зацепила публику. Королева оказалась не отретушированной симпатяжкой в возмутительных шортиках. Все вдруг вспомнили, что она, вообще-то, сама была из дворян и, наверное, изучала историю, и, наверное, она что-то имеет в виду, и, наверное... — Повзрослел человек, вот и все, — проворчала однажды мама. — На четвертых-то родах пора! — А вот парадный портрет королевской четы. Перед нами король Фердинанд Второй, — Катари с легким недоумением посмотрела на короля, полного и какого-то странно расслабленного, почти рыхлого человека. — И рядом его жена, королева Катарина Оллар. — Катари вдруг вздохнула прерывисто. — Обратите внимание на ее бледность. Такой ее воспевали романтические поэты начала Круга Ветра. Но она такой не была. Просто существовала мода — казаться хрупкой и бледной. Не так трудно при случае падать в обморок, если носишь тугие корсеты, да и частые кровопускания в профилактических целях не всех довели до добра. Тем не менее королева была очень, очень здоровой женщиной. Столь ценимый тогда цвет лица достигался пуховкой свинцовых белил с добавлением мышьяка, томный взгляд получался при помощи белладонны, а известное успокоительное из кошачьих ушек в больших дозах слегка угнетало дыхание, заставляя скромно шептать. Говорят, тогда люди не знали об опасности этих снадобий. Как вы считаете, неужели они и не чувствовали, от чего им становится дурно? Может быть, они подозревали, но считали, что цель того стоит? Стоит ли того мода, чтобы терять здоровье? А чтобы потерять свою личность? Изменилось ли что-то сейчас? Это было до ужаса скучно. Должно было быть нудно и скучно. Но вскоре Нэл поняла, что подсела сама — потому что не понимала, куда именно ведут все эти поиски, о чем именно постоянно их спрашивает королева Талига. Да, бывали другие ролики. Те, где ее величество весело хохотала со старшим принцем и старшей принцессой в театре на постановке одной из немногих «детских» пьесок Веннена. Или где она вместе с его величеством «убежали» с международного то ли форума, то ли конгресса в Дораке и отправилась посмотреть на цветущие вишни — очень, очень короткий, стопроцентно обрезанный ролик, в котором чета, держась за руки, романтично уселась под дерево, и король трепетно вынимал из распущенных пепельных локонов королевы белые лепестки. Но вот все остальное казалось Нэл то ли тонкой интригой, то ли многоходовочной гениальной маркетинговой стратегией, то ли вовсе пустышкой... то ли чудом, которое вот-вот откроется — если их августейшая блогерша соизволит о нем рассказать. К появлению Чарли Нэл смирилась, что стрима не будет. — Нет, эрэа, я не понимаю, почему мы должны выезжать, если не было ни попытки кражи со взломом, ни взлома, ни грабителя. Если это не телефонный разговор, приезжайте в участок, офицер Давенпорт непременно... Да, полиция обязательна для охраны в момент вскрытия броневитрины. Пусть нас вызовет служба, ответственная за... да, днем! Точно — официально! Почему это «вы не можете»? И кто... Кто?! Кто — еще раз — сидит у вас там?! Через восемь минут Колиньяр уже гнал по утреннему шоссе свою понтовую тачку изумрудного цвета, а с ним рядом Нэл кусала пальцы, думая, что дождется-таки этой кошкиной новой серии королевского стрима. Офицер Эммануилсберг была копом, в конце концов, и ей очень не нравились тайны. А что до Лионеллы — то та просто, похоже, подсела на сериал.

***

Иногда Катарине Ариго снилась картинная галерея. Впрочем, нет. Не картинная, а портретная, как в том замке, который когда-то, кажется, был семейным гнездом ее предков, а теперь стал районным культурным центром. Катари его не любила и бывала там редко, особенно в детстве, хотя их настоящий дом стоял теперь совсем неподалеку, и, пожелай Катари, то могла бы, как делал Ги, бегать туда хоть каждый день. Но она не любила тот замок. И немного боялась ту портретную галерею, с темных, старых полотен которой из-под бликующего стекла на нее смотрел кто-то формально родной, но совсем незнакомый. Галерея из снов почему-то ее не пугала. Катари ту почти и не помнила, только знала, что бродит по ней, узнавая все лица и взгляды, и порой ищет что-то — что-то самое настоящее, правильное. И что коридоры раздваиваются и троятся, а она все идет и идет. Эти сны были даже уютными, после них она просыпалась полной сил с ощущением важного дела, которое нужно сделать, с чувством странной собственной правильности. Может быть, из-за этого сна она вечно путешествовала. Собиралась еще до замужества, получила диплом в сфере туризма, но в студенчестве вместе с Ги увлеклась ненадолго участием в активистских движениях, по рассказам Жермона наслушалась про Талигспас, разработала собственный план по развитию и реформированию — практически возрождению — этой организации, и на Доракской конференции она встретила Фердинанда. Катарина Ариго никогда не мечтала стать ни принцессой, ни королевой — в смысле, не собиралась выходить замуж за короля. В подростковых журналах, когда она была девочкой, обсуждались и принц Фердинанд, и младший сын Первого маршала, и племянник премьер министра, и старшие Савиньяки... Катарина немного была влюблена в Лионеля, и рассказы Ги, учившегося с тем в Лаик, до чего это высокомерный, красивый, отвратительный гад, не особенно ей помогли. Потом это прошло, стоило им случайно пересечься во время защиты ее проекта — все же ее работа касалась его министерства. С Савиньяком ей показалось... холодно и немного тревожно, словно небезопасно. Да и он ее не замечал. Когда страшно волнующуюся за свой неожиданно победивший в конкурсе проект молодую эрэа Ариго повели представлять королю, она... кажется, ожидала совершенно другого. Для начала ее поразило, до чего Фердинанд был худ. Она видела снимки в Сети и журналах, но все равно представляла монарха почему-то унылым и полным, и робким... Он был робким, конечно. Но как все молодые ребята, в первый раз пробующие ухаживать за эрэа всерьез. Он терялся в словах, но смотрел на нее, словно уже любил. Он забавно бегал по саду, где она занималась проектом, забравшись на дерево — Катари обожала прятаться, — и потом радостно улыбался, отыскав ее, и она помогала ему тоже забраться наверх. Мать твердила, что она дерзит и ведет себя как провокатор... может быть, так и было. Но юная Катари не хотела, совсем не хотела ни жить во дворцах, ни быть королевой Талига... А потом поняла, что ей нравится быть с Фердинандом. Очень сильно. С ним она, молчаливая, говорила и говорила — о проекте и про Талиг, и про все уголки, где хотела бы побывать. А он слушал и тоже рассказывал иногда — словно бы виновато, мол, ну что тебе предложить — про дворцовую скуку, про порядки, про строгих друзей его папы Франциска, дядьев Алваро и Квентина, и про жуткого, но хорошего Фридриха, про обед из шестнадцати блюд и про то, как король торопливо и понемногу ест, потому что конца его трапезы дожидаются эти голодные люди. И про Росио, приучившего его к теннису вместо крокета, а потом разлюбившего теннис, как и поло, и греблю на веслах. «Росио во всем лучший, но бросает так быстро, а нам... мне — не с кем было играть, как не с ним, остальные в командах — придворные, что с них взять... Половина имеет дурацкие должности, вроде хранителя вазы». Катари приносила мороженое и фельсенбургеры и рассказывала о том, как уехал Жермон и ушел в политику Ги, и они с Фердинандом сходились, что все братья, родные или двоюродные, — это просто кошмарные, ужасающе вредные люди, но ведь как же тоскливо без них. Когда он сделал ей предложение, Катарина опять накануне увидела сон. Кажется, в этот раз она все же остановилась перед неким портером и смотрела на ту картину, словно смогла найти... пусть не самое важное, но что-то правильное. Нужно ли было дальше идти? Свадьба вышла красивой. Невеста была красивой. Фердинанд был красивым. И она его правда любила и хотела порадовать чем-то — только вот что поделать: ни она, ни сам Фердинанд не умели особенно заниматься государственными делами, даже этот проект Катари передали в итоге на финальную доработку министру ЧС Савиньяку. В то же время и впрямь счастливым Фердинанд ей казался, когда слушал про свой Талиг. Катарина тогда долго думала — что же может сделать она, королева, помимо того, чтобы просто махать с балкона и быть симпатичной? Впрочем, многие девушки превращали даже это в профессию, рекламировали кто товары, а кто фонды благотворительности. Но не в Красную же Эсперу идти? Катари никогда не была медсестрой, она менеджер по... Утром она составила план. Фердинанд сказал «да». Уже после она узнала, что сказал бы «да» в любом случае, но не это в тот день стало важным. Когда ей, королеве, ответили «нет» — Фердинанд опять сказал «да!» Фердинанд защитил ее и перед дядей Алваро, и перед дядей Квентином. Фердинанд велел гнать дармоедов из отдела пресс-службы — заодно и многих других дармоедов, видимо разойдясь не на шутку. Фридрих Манрик вообще сбежал сам! Катарина тогда аккуратно отодвинула ноутбук, попросила доставить из кухни кусочек их свадебного пирога и уволокла мужа в спальню дальше праздновать свадьбу. Им, конечно, потом было стыдно, особенно Фердинанду. Да и дядюшка Квентин ехидно спросил, позвонив, куда ему девать Манрика. Катарина вздохнула и попробовала сначала: — Господин генерал? Ваша светлость, граф Манрик? Ну дядюшка Фридрих, пожалуйста! Как-то так оно и сложилось. И все шло замечательно! Даже ее Талигспас стали ласково называть за глаза «королевская рать» — замечательный все-таки оказался проект. И они — все они — жили долго и счастливо. Пока не случилась гроза.

***

Спустя годы была та гроза и прогулка в веревочном парке. Не ждала Катарина тогда никаких гроз, ведь попросила проверить погоду! А еще, не желая мешать рядовым посетителям, пробралась в этот лагерь ночью, при луне там должно было быть совершенно прекрасно, и она даже не собиралась лезть куда-то, а должна была поснимать с вышки свою ассистентку Дрюс-Карлион. Но та, вот неуклюжая, умудрилась свалиться и ногу вдобавок сломать, и пришлось до нее добираться, а канаты и лесенки так раскачивались под дождем, Катарина в них просто запуталась... Их обеих спасли. Но когда вертолет Талигспаса тряхнуло, и нож этого мальчика Росио, этого спасателя (Рональда? Роберта? — вспоминала тогда она) неопасно, но больно скользнул по груди, разрезая тугие ремни, не дававшие ей дышать, она вдруг вспомнила галерею. Все портреты в ней, каждый. Расплывшегося Фердинанда. Дорака с желчно сжатым ртом и пятнами на щеках. Росио с его колючей улыбкой и Фридриха — торжествующего, злорадного. Не таких совсем, как сейчас, — кроме этого. Кроме юноши с полным ужаса, но отчаянно твердым взглядом — и кинжалом в руке. Когда она пришла в себя, Ричард Окделл сидел рядом с ней, прижимая повязку к царапине. — Как жить дальше? — спросила она. Ричард, кажется, ответил что-то, как ему свойственно было и раньше, раздражающее своей наивностью. «Просто жить». Невозможно, не ей! К счастью, роды ее отвлекли, и какое-то время она приходила в себя, не спуская с рук то маленького Октавия, то других детей... — Что? Детский лагерь? Где, в Ноймаринене? Нет, нет, я так соскучилась, лучше вместе поедем. Когда? Лучше летом! Ну да, сейчас осень. Дорогой, ну зачем им туда? Новым взглядом смотрела на мужа, тихо, но вполне твердо возражающего Дораку («дорогой, осторожней, он страшный человек, правда, я же помню!»), и на Фридриха, хлопотавшего над ней хуже наседки («это вы, Манрики, Колиньяры, это все началось из-за вас»). Жизни путались, пересекались, и нынешняя прекрасная, безопасная, вольная и интересная — начинала ее пугать. И тогда Катарина двинулась на поиски. Кажется, Фердинанд счел, что в старом крыле дворца она ищет сюжеты для видеоблога. Это было отличной идеей, Катарина могла заниматься своими делами без каких-либо подозрений (что-то ей говорило: мол, королева ведь может просто ходить по музеям и по собственному дворцу без особых проблем, ну какие еще подозрения! Но ей было спокойнее так). Она снова принялась сниматься. «Я хочу показать вам Талиг», — написала она в своем Талиграме когда-то. Что ж, показывать можно было не только поля и леса, совершенно надорские фермы и обычаи Марикьяры. Можно было показывать что, о чем знала только она! Катарина даже ощутила отзвук прежнего своего азарта. Но вот тут все пошло по-старому. Если в самом начале ее нового предприятия генерал-церемониймейстер тайком осенил себя святым знаком, бормоча что-то про «в музеях оно безопаснее», то уже через несколько роликов Фридрих осведомлялся, не пора ли куда-нибудь съездить? В Торке зимние праздники, а в Надоре как раз ждут прихода святого Алана под Излом. Да, лавины, горы, снега, но все это хотя бы привычно, там привычный к ней Талигспас.

***

С Катариной все время случались дурацкие неприятности. Она просто хотела примерить свою корону. Свою, старую, ту, что была на ней в день ее свадьбы — но не этой, а в Круге Скал! Может быть, ощутив ее тяжесть, она уже перестала бы путаться в том, реальнее прошлая жизнь или нынешняя, те сошлись бы в одну наконец... Но корона была мала. Королева примерила ее — спросив разрешения у смотрителя, строго в перчатках и на тоненькую вуаль, ей совсем не хотелось бы портить музейные экспонаты! Ощущения были... странные. Тяжело, неудобно и давит. И она не смогла ее снять, ни с вуалью, ни без вуали. Потихоньку позвали реставратора ювелирных изделий, с тем едва не случилась истерика. А потом пришлось звать Талигспас.

*

Отдохнув от досадной оплошности (и поправив стрижку у парикмахера), Катарина попробовала снять еще один ролик. На этот раз показать зрителям кое-что интересное. Удивительно, но никто до сих пор так и не разгадал, как открыть старинную шкатулку с неизвестным пока содержимым. Катари же помнила точно! Гайифские мастера подарили ей для драгоценностей точно такую! Если быть осторожной и не уколоться... Помнится, иглы смазаны ядом... Но шкатулка была не та — и, конечно, она укололась. К счастью, яд за Круг выдохся. А шкатулку пришлось разобрать, потому что она умудрилась застрять указательным пальцем в проклятой замочной скважине. Внутри, кажется, нашли письма времен очередной Данарии, ничего интересного для Катарины — хоть историки мало не плакали от восторга. Королева досадовала на другое — опять пришлось звать Талигспас.

*

Ее заперли в зале на ночь! Как возможно забыть королеву?! Да, она загулялась, снимая свой репортаж о моде конца Круга Скал и начала Круга Ветра — она женщина, в конце концов, и все платья казались такими знакомыми... Но теперь ее фрейлина-ассистентка, бедняжка, уже в туалет хотела, и пора было кормить Октавия, и... Алло, это Талигспас?

*

Катарина усвоила этот урок и в картинную галерею с классиками эпохи пришла сразу же после открытия. К сожалению, еще прежде нее там была Беатриса Борраска. Катарина всего-то хотела прикоснутся к изображению как-то странно знакомого — не по той жизни и не по этой, но такого знакомого — человека на картине суда над Ринальди Раканом... А потом не смогла оторвать от музейного стекла руку. — Это снова какая-то акция? — уточнил у нее Колиньяр в удивительно ладно сидящей на нем униформе полиции. Это точно был Колиньяр, тот ужасный, тот наглый щенок, сын Жоана-Эразма! И смотрел почти так же — ехидно и невпечатленно. — Кто-то намазал клеем стекло, — сообщила ему Катарина, чуть приподнимая солнечные очки (в этот раз она была инкогнито). — Мы хотим, чтобы нас отклеили. И хотим обойтись, по возможности, без Талигспаса! Тут, к ее удивлению, этот дерзкий жестокий мальчишка кивнул с долей сочувствия: — Да, меня они тоже стебут. Ладно, ваше величество, сейчас мы вас отклеим, уж чему-то у Окделла я научился, не только он у меня! Как ни странно, но среди спасателей, полицейских, врачей их действительно было много — тех, кого она знала когда-то. Может быть, Катарина всего лишь сходила с ума?

*

Как-то раз она остановилась погладить музейных котов, местных официальных работников. Неожиданно расчихавшись (знать не знала, что у нее есть аллергия), попыталась от них сбежать, спряталась по настойчивому указанию перепуганного смотрителя за дверьми архивного зала. Раз уж оказалась там, пожелала немедленно осмотреть архивные экспонаты («бы в подядке, в подядке, бы пдекдасдо себя чувствуем!»), но от пыли на полках опять начала чихать, а потом еще и отекать... В этот раз обошлось без спасателей, попросту вызвали доктора — разумеется, наилучшего. Магдала Эпинэ, светило токсикологии, с шуточками всадила ей пару уколов, дала что-то понюхать, что-то закапать в глаза, рассмешила, потом успокоила. Катари никогда не общалась с ней толком в той жизни. Да недолго та и прожила...

*

А когда ее осторожно провели в бронированную витрину с драгоценностями короны (там была даже ройя королевы Этери, ее ройя, Катаринина, но теперь она стала черна), дверь закрылась буквально сама, а открыть ее оказалось никак нельзя без полиции. Ассистентка куда-то исчезла (может, в обморок? Нет, сейчас так не делают) вместе с техникой, запланированный и разрекламированный стрим задерживался уже на час. — Офицер Лионелла Эммануилсберг, — представилась рыжеголовая симпатичная девушка, дочка Фридриха Манрика, видимо, — и со мной офицер Колиньяр. Колиньяр отдал честь, а рыжуля продолжила без какого-либо пиетета, но дружески: — Открывайте уже витрину! Извините, но, вашвеличество, у меня телефон с крутой камерой, знаете, я же тоже... Ну так вот, пока слесари возятся, не хотите стрим все-таки снять?