Дилемма занятых пчёлок

Бесчисленные листочки, исписанные вдоль и поперёк изящным почерком, клочки помятой бумаги и толстая-претолстая книжка, раскрытая где-то посередине и опирающаяся на тройку таких же по величине. Настоящий творческий беспорядок, ну просто загляденье. Скарамучча облокачивается на дверной косяк и с равнодушным видом осматривает развернувшуюся перед ним картину, поднося спелое яблоко к губам. Кусает нарочно громко, наслаждаясь моментально метнувшимся к нему взгляду, и показательно вздыхает, будто сильно чем-то огорчён. — Всё над сочинением своим сидишь? Кадзуха кивает, вымученно улыбаясь, и Скару думается, что он никогда не устанет поражаться этой железной выдержке и безоговорочной преданности учёбе. Если бы ему приходилось тратить все свои выходные, количество которых и так можно пересчитать по пальцам одной руки, на выполнение кучи бесполезных заданий и проектов, он бы предпочёл взорвать университет к чертям. Ну или хотя бы просто отчислиться. Вернув всё своё внимание к перемешанным на столе листочкам, Кадзуха поправляет очки и вновь принимает сосредоточенный вид. Что-то обдумывает, пишет, решительно зачёркивает и снова пишет, периодически поднося ручку к приоткрытым губам. Скарамучча даже хрумкать перестаёт, опасаясь ненароком с мысли сбить. А может просто потому, что засматривается на точёный профиль, обрамлённый светлыми прядями, и то, как ресницы подрагивают при чтении. До чего же красивый. Однако не проходит и минуты, прежде чем усталость берёт верх над измученным сознанием. Кадзуха сдаётся и откидывается на спинку стула, устало выдыхая. — Не могу подобрать метафору. Скарамучча цокает, закатив глаза. Бубнит себе под нос что-то про неугомонных гуманитариев, но всё же отталкивается от двери, чтобы подойти ближе, получая в ответ тихий смешок, от которого сердце внезапно пропускает удар. Просто так не признался бы, да и за всё время их отношений успел привыкнуть к подобного рода учебным сеансам, но из раза в раз чужое состояние тревожило не на шутку. Неспроста он рядышком крутился в такие дни: то перекус приносил, то массаж предлагал, то нарочно отвлекал, чтобы хоть глаза от книжек отдохнули. Вон, и так уже очки носит! Красивые очки, в которых и так красивый Кадзуха смотрится ну очень уж красиво. Смертельная доза красоты. Протянув яблоко любимому и уложив свободную руку на его макушку, Скарамучча заглядывает в текст. Что-то про тёплый летний воздух, ночных сверчков и чары луны, отражающейся в воде… — Здесь нужно что-то необычное, — подаёт голос Кадзуха, откусив немного. — Величественное, достойное. Понимаешь ? Понимает ли он? Ну, как сказать… Негодование, слишком долго копившееся внутри, возрастает сильнее. Кадзуха, и так крутящийся-вертящийся в университете как самая настоящая занятая пчёлка, вынужден мучиться в свой законный выходной, так ещё и его приплетает! Нет, он, конечно, рад облегчить нелёгкую участь любимого, только вот толку от такого самопожертвования мало: едва ли его «печка-свечка» шло в сравнение с поэтическим мастерством Каэдэхары. — Просто влепи какое-нибудь прилагательное и скажи, что ты так чувствуешь. Вполне довольный собственным советом, Скарамучча принимается рассматривать другой лист, лежащий чуть поодаль. Там уже нет никаких сверчков, луны и прочей воды — описываются только опадающие листья и рябь на… а нет, вот снова о воде. — Не пройдёт, — снисходительно улыбается Кадзуха. Он поправляет чуть сползшие очки и, обречённо вздохнув, возвращается к работе. Снова впадает в раздумья, снова вчитывается в написанное, сверяясь с раскрытой книгой, и снова что-то чиркает, изредка прикладывая ручку к губам или принимаясь крутить её меж пальцев. И делает он это так быстро, так умело… Скарамучча сглатывает. — Да что такого в этих… — недовольно фыркает, направляясь обратно к двери. Всю жизнь литература была для него чем-то далёким, непостижимым. Чем-то, с чем не хотелось иметь дело ни за какие сокровища в мире, уж настолько скучной и неинтересной она казалась. Удивительно, как им с Кадзухой вообще удалось сойтись при таком разном отношении: для одного поэзия и всё связанное с ней — тоска смертная, а для другого — наивысшая радость в жизни. По крайней мере одна из. Впрочем, была и приятная сторона у такого различия… За спиной раздаётся тихий смешок, и Скар сам не понимает, зачем вдруг оборачивается. Алые глаза уже не прикованы к книге, а направлены прямо на него, не скрывая плещущееся внутри любопытство, а задорная улыбка расцветает на лице, приковывая к себе всё внимание. — Не недооценивай силу слов, драгоценный. Тебе прекрасно известно, каково истинное могущество языка, не так ли? О, а вот и та самая сторона. Скар застывает и моргает пару раз, пока мозг борется с обработкой нетипичного обращения. Нет, конечно, Кадзухе как студенту филологического направления и просто начитанному человеку не были чужды подобные… штуки. Его нежность и привязанность частенько выражалась именно словами: невзначай брошенные комплименты, спонтанные стихи, милые прозвища, в конце концов. Просто иногда Скарамучча забывал, насколько сильно всё это может тронуть. Коварная, очень коварная ловушка. Из которой, однако, находится выход: в голове рождается интересная мысль. И находит выход она, ни секунды не обдуманная, так же внезапно, как и возникает. — Разве? Сомневаюсь. Скар ступает ближе. Взгляд задерживается на нескольких точках, как бы оценивая, после чего возвращается к безмятежному лицу, на котором всё же успевает промелькнуть тень недоумения. Кадзуха приподнимает брови в немом вопросе и склоняет голову набок, ожидая пояснений. — Но ты можешь доказать мне это. Скар наклоняется ближе и упирается в ручки стула, отрезая единственный путь к отступлению. Хотя не то чтобы Кадзуху могло что-то не устраивать, если судить по отложенной в сторону — ох, ну наконец-то — ручке и поползшим вверх уголкам губ. Ох, губы… Не отрываясь от затягивающих в свой алый омут глаз, он касается чужих плеч и чуть надавливает на них, заставляя откинуться на спинку. Кадзуха смотрит с лёгкой насмешкой, не скрывая интереса, и стоит ему податься вперёд, Скар понимает, что его вызов принят. Целует сразу настойчиво, не желая тратить время на какие-либо нежности, и с нескрываемым удовольствием вслушивается в тихое мычание, ласкающее слух. Напирает сильнее и поддевает очки, подавляя собственную душевную мольбу не делать этого — как бы превосходно Кадзуха в них ни смотрелся, в конце концов они стали бы мешаться. Но у самого Кадзухи, кажется, немного другие планы. Он перехватывает напористые руки и, воспользовавшись секундной заминкой, поднимается со стула. Кровать в двух шагах от них выглядит весьма приветливо, но отчего-то предпочтение отдаётся не ей, а стенке рядом с письменным столом, и Скар едва успевает вдохнуть, прежде чем оказывается прижатым к ней. Мысль мелькает за мыслью, но действия всё равно оказываются быстрее: чужие руки устраиваются на талии и крепко сжимают её, а нежные губы утягивают за собой вновь, не терпя возражений и опьяняя лучше самого сладкого вина. Когда воздуха в лёгких становится совсем мало, а голова идёт кругом то ли от этого, то ли от такой желанной близости, заставляя вжаться в твёрдую поверхность позади, Кадзуха отстраняется сам. — Такой красивый, — вдруг выдаёт он и тепло улыбается, заправляя одну из выбившихся прядей за ухо. — Невероятный, безупречный, бесподобный. Самый лучший. Скарамучча вспыхивает. С трудом сдерживаясь, чтобы не отвести взгляд, он делает глубокий вдох, но едва ли его хватает, чтобы успокоить разбушевавшееся сердце. Слишком большая доза комплиментов для пяти секунд… Тихий звук срывается с губ, стоит Кадзухе опуститься чуть ниже и прильнуть к шее. Скарамучча задирает голову и кладёт ладони на светлую макушку, стремясь прижаться ещё ближе, и это его отчаянное рвение вознаграждается лёгким смешком снизу. С каждой новой лаской, каждым долетающим до слуха словом былая стойкость улетучивалась. Ноги слабели, лёгкие спирало, а в голове сгущался туман. В самом деле опрометчиво с его стороны было недооценивать эту сторону Кадзухи. Но ведь именно её проявления он и добивался, верно? Попытка привести мысли в порядок оказывается провальной, потому что губы, так отчаянно желающие исследовать каждый сантиметр любимого тела, добираются до ключиц. Припадают к одной из них особенно жадно и чуть прикусывают, добиваясь очередного чувственного вздоха сверху. Скарамучче думается, что он никогда не сможет привыкнуть к таким внезапным переменам между Кадзухой бесконечно нежным и Кадзухой неожиданно напористым, властным. Тот, к слову, сразу же зализывает место укуса, словно извиняясь за секундную боль, и запускает руку под бесформенную домашнюю футболку, в очередной раз выбивая из колеи. Скользит по торсу вверх и обратно, вызывая мурашки, пока наконец не останавливается в области груди, сдвинувшись чуть левее середины. — Я заставляю твоё сердце биться так сильно, м? — заглядывает в рассеянно моргающие глазки в поисках ответа и, кажется, находит в них всё необходимое самостоятельно — а как же иначе, если Скарамучча прямо сейчас весь такой искренний, доверяющий ему и словно бы обмякший от чувств? — однако не может подавить в себе желание услышать подтверждение именно из чужих уст и потому просто замирает в паре сантиметров от зацелованной кожи, опаляя её своим дыханием. И Скарамучча, знакомый с негласными правилами этой игры лучше кого бы то ни было, быстро понимает, что от него требуется. Понимает, а потому даже не пытается бороться и препираться, тут же давая услышать желанный ответ: — Да. Всегда. Чужие губы расплываются в довольной улыбке и возвращаются к прежнему делу. Спускаются, пока руки наоборот, скользят выше, сильнее задирая футболку. — Умница. Вдох… Стоит неясному взгляду ненадолго задержаться на кровати, как стена за спиной начинает казаться уж слишком неудобной. Скар делает шаг на пробу, и Кадзуха не видит причин противиться этому маленькому порыву. — Фарфоровый, — шепчет он, когда матрас беззвучно прогибается под двумя телами. Проводит кончиком носа по руке и целует запястье, улавливая боковым зрением, как вторая сжимает покрывало. — Изящный, хрупкий… — Хрупкий? — негодующе переспрашивает Скар и тут же кусает себя за язык. Тратить время на пустые расспросы и оттягивать самое приятное уж точно не хотелось. — Именно. Хрупкий и одновременно сильный, как никто другой. За это я тебя люблю. В последний раз дотронувшись до запястья, Кадзуха отстраняется и спокойно движется дальше, даже не подозревая, сколько вопросов успел вызвать в чужой голове. Снова припадает к груди и, не стесняясь кусаться, оставляет несколько меток рядом друг с другом. Да что уж несколько — он явно входит во вкус, когда уже четвёртая по счёту расцветает где-то под рёбрами, радуя глаз своим насыщенным цветом. Скарамучча терпеть такое не намерен. Приподнявшись на локтях, ловит любимого за подбородок и утягивает в поцелуй, желая отплатить сполна. Увы, его план разгадывают по-обидному быстро — Кадзуха смеётся и качает головой, прижимая любимого обратно к кровати. Он тепло выдыхает на ухо что-то об очаровательном нетерпении и дарит поцелуй в висок, прежде чем ненадолго отстраниться, чтобы найти смазку. Благо, самое нужное всегда на виду. — И не только люблю, но и обожаю. Безмерно. Незначительное препятствие в виде одежды без труда преодолевается. Скарамучча льнёт ближе и, готовый поступиться остатками устойчивости, тянется к флакону в чужих руках, желая подготовить себя самостоятельно, лишь бы только побыстрее. Однако Кадзуха снова качает головой, наверняка рассчитывая показаться строгим, и опускается ниже, всем своим видом показывая, что уже и сам готов приступить. Вряд ли кто-нибудь был способен делать это с большим трепетом и вниманием, чем он. И пусть за всё время, проведённое вместе, за все их бессчётные разы он изучил бесконечно любимую натуру так, что более искусно это сделать было попросту невозможно, каждый поцелуй дарился с той же нежностью, что и впервые, а касания были до того аккуратными, что было просто невозможно почувствовать себя хоть на каплю нелюбимым. Среди потока беспорядочных мыслей выделяется одна: с ним и в самом деле обращаются, как с какой-то драгоценностью. Пальцы двигаются медленно, растягивая стенки на уже привычный и прекрасно подходящий обоим лад. Дыхание сбивается сильнее, всё охотнее с губ слетают вздохи, и всё сложнее выносить жар, разливающийся по всему телу. — Боготворю. Хочешь? Сбитый с толку, Скарамучча пытается сфокусировать взгляд на возвышающемся лице, но мешает этому одно-единственное движение, окончательно выводящее из равновесия. Не получается и слова вымолвить, прежде чем крупная дрожь пробирает всё тело, и особо громкий стон заполняет собой комнату, отпечатываясь на задворках сознания обоих. — Да. Идеален. Кадзуха не сдерживает улыбки, наблюдая за часто вздымающейся грудью и зажмуренными глазами. Аккуратно вынимает пальцы и выжидает, пока любимый не придёт в себя, параллельно нащупывая что-то в складках покрывала. Кончить от одних лишь пальцев и… слов. Скарамучча бы предпочёл не вспоминать об этом. Тихий щелчок возвращает в реальность. Скар вздрагивает, ощутив знакомый холодок, но его щеки тут же ласково касаются, стремясь успокоить. Кадзуха склоняется ниже и заглядывает в приоткрытые глаза, выискивая в них хоть намёк на дискомфорт, но встречается только с искренним, пламенным желанием, умоляющим о большем. Всего пару секунд хватает на то, чтобы напряжение вновь возросло до максимума. Скарамучча льнёт ближе и роняет шумный вздох, стоит только почувствовать чужую руку на собственном возбуждении. Рассчитывая помочь, Кадзуха оглаживает головку и чуть надавливает на неё, чтобы тут же насладиться видом дрогнувших бровей и поддавшимися навстречу бёдрами. Придвинувшись ближе, он лёгким прикосновением просит закинуть ноги на плечи и с трогательной нежностью целует дрогнувшую коленку, после чего с тихим выдохом закрывает глаза, наконец позволяя забыться и себе тоже. Прерывистые стоны вновь заполняют комнату. К ним присоединяются другие, новые, и Скар правда старается контролировать себя, чтобы без препятствий вслушиваться в бархатный тембр, но каждый глубокий толчок, достигнув именно нужного места, выбивает не только весь воздух из лёгких, но и ничтожные остатки выдержки. Всё вокруг словно меркнет, и только образ любимых глаз, заглядывающих в самые укромные уголки сердца, изредка мелькает перед глазами. — Люблю. Как же я тебя люблю. Голос тихий, мягкий-мягкий, но слова оглушают. Раздаются в голове эхом, сопровождающим каждое движение, и заставляют хотеть отдаться полностью, без остатка. Тело, сердце, душа — всё это уже давно не принадлежит ему самому, пусть забирает. Кадзухи много, но одновременно с этим как будто мало. Но вот же он, буквально внутри! Это ежесекундно подтверждается дрожащим голосом, формирующимся во что-то неразборчивое и беспорядочное, реакцией организма в целом. Жгучий жар одурманивает, в уголках глаз собираются слёзы, и Скарамучча, кажется, впервые в жизни благодарен своей восприимчивости. Было ли это занятие таким потрясающим без неё? Хотя, пожалуй, дело не в этом, не только — Кадзуха сам по себе весь такой непосильный, невозможный. Дурманящий разум, заставляющий сердце неистово биться из-за одной лишь улыбки, обыкновенного взгляда… Напряжение завладевает каждой клеточкой тела наравне со сладостной негой, по-настоящему жестоко испытывает выдержку в ожидании разрядки. Отчаянная нужда требует подаваться навстречу, насаживаться самому, толкаться в чужую руку — всё что угодно, лишь бы быть ближе, чувствовать отчётливее, ярче, больше. Мечтая о волне, Скарамучча совсем не замечает, как к берегу подбирается цунами. Ухватившись за чужие плечи, он выгибается в спине и жмурится, считая мелькающие перед глазами вспышки. Запоздало вскрикивает и принимает ещё несколько толчков, пока наконец не слышит протяжный стон у самого уха. Как же… хорошо. Скарамучча опускается обратно, утягивая любимого за собой. Поддевает малость запотевшие очки, которые ему так и не удалось снять раньше, и откидывает их куда-то в другую часть кровати, не особо заботясь о том, как проявить аккуратность. Зарывается рукой в светлые волосы и позволяет подобраться ближе, что Кадзуха тут же и делает: утыкается носом в часто вздымающуюся грудь и чуть ли не мурчит, счастливо улыбаясь. Удивительно, как мало времени ему требуется, чтобы прийти в себя. Сквозь пелену подступившего сна Скарамучча чувствует влажный мазок в области груди. Следуя спонтанно выстроенному в голове маршруту, Кадзуха снова и снова припадает к покрывающейся мурашками коже и успевает оставить ещё парочку поцелуев около ключиц, прежде чем накрывает чужие губы своими. — Я справился? Сонному разуму требуется несколько секунд, чтобы понять, о чём идёт речь, и восстановить события в памяти, а когда это происходит, Скарамучча не выдерживает и слабо усмехается. А ведь он успел забыть об их маленьком споре ещё в самую первую минуту… Вместо слов он выбирает более наглядный способ ответить на вопрос: снова тянется к любимым губам и сминает их своими.