Угнаться за осенним призраком

На крыши опустился туман, но Аделла видела далеко внизу асфальт. В душе тоже был лишь туман, но Аделла просто видела выход. Просто каждый день она всё выше забиралась по этажам отрицания и бессмысленных размышлений о смерти. На шестом закурила первую сигарету. А в голове было так пусто… В душе что-то скреблось, стремясь испортить вредное чувство. И получилось. Тлеющий кончик соприкоснулся с бетонной стеной, пустив густой дым, а после этот дым пропитал салфетку. Просто не вышло. На тринадцатом она очень внимательно рассматривала уже узор асфальта, как капли разбиваются о него, как недовольно прохожие на них смотрят. Особенно когда их так же много, как ошибок того человека, на которого положился. Просто всех подвела. Девятнадцатый этаж… Ей просто хотелось жить, но всё так просто пошло не так. Осталось просто сделать шаг… Просто избавить мир от дефекта! Ей же самой так будет просто лучше… Эта личность просто не срослась, как надо. В ней были лишь цепи. Всё просто… Под одежду забрался ветер — Аделла расставила руки. Пусть внутри лишь цепи, она решила в последний раз обхватить весь этот мир. А он отозвался лишь промозглостью. Но в тот момент… Что-то исчезло, пробралось сквозь кожу. Словно ледяная змея оплела все цепи, первое время душила, а потом взяла и сломала металл. И голова немедленно поднялась. Она увидела высоту. Именно высоту, а не небо. Но, словно в воздухе что-то порвалось, во всём этом текло нечто голубое… От длинных проводов между более высокими, чем этот, домами, медленно росли сизо-голубые заветки, как мороз по стеклу… А на них налегли серые отражения туч, под ними до горизонта растянулись пустые дороги и застывшие между ними площадки… Странное чувство сжимало нос, стоило взгляду этого коснуться. Весь этот город разросся по равнине, как трещины по асфальту, ждал и верно расцветал только от прикосновений этой странной сизо-голубой материи… Как изящные круги на луже могут проявиться лишь под дождём… И это в целом… Действовало, как дождь или дым: странно и обволакивающе… Аделла поморщилась. То, что она видит сейчас… То видят все. Это чувство — миф, обман. Все это чувствуют. Но все, в отличие от неë, удивляют, сочиняют и они любимы тысячами людей. Они чего-то стоят. Она же не стоит ничего, кроме денег. Мать так и сказала, чтобы Аделла становилась шлюхой, если не способна помогать. Вот единственная ценность. И она делает… Шаг. Настоящий роковой шаг. — Ивэсен, подойди! Пускай это не её имя, она уже идёт... Она идёт по воздуху… Удивление... Или испуг. Надо удивиться, испугаться, но… Всё осталось позади, как и зовущий голос… Этот шаг… Он… Оставил всё позади. Ей казалось, что подними руку — сможешь кончиками пальцев дотронуться до звезд. Они как-то призрачно появились прямо в тучах. Они единственные не вписывались в эту сизую голубизну, а разрывали её, плели свое полотно. А усеянное ими небо было единым и живым озером, от касания к которому пойдут рябые волны. И она касае… Вспышка Гулкий, короткий звон… Без излишеств. Он мешал… — Да убери ты ключи, дай посмотреть хоть гребанную секунду! — Хорошо, ты любишь природу, но, Аделла, может хватит уже… — злость вспыхнула сильнее наваждения, и Аделла рванула прямо на голос, но чужие ладони, тут же раскрытые перед носом, сработали, как стоп-кран. Вспышка Аделла проморгалась, а напряжение, наконец, слетело с губ, пустив по ним десятки болезненных огоньков… Стоп. Напряжение слетело с губ..? Она сейчас... Рычала? Глаза расширились на дерево за плечом Винсента. Лиственные гроздья мерцали под фонарным светом свежевыпавшими каплями. Стояла ночь… — Аа? — Аделла выпрямилась; по асфальту бил дождь. Взгляд сместился: да, вон полёт блестящей капли. Точно нить. Нитей всë больше… Точно кружево эти нити зашили взгляд, заставив проскользнуть мысли… А для чего дождь или звезды плетут полотно? Кого они ищут? Если дождь перемещается по миру, как странник… То что он ищет, падая на землю? Знает ведь, как это нелегко… С земли обратно в небо подняться и продолжать искать. Шорох листьев успокоил остальные шумы, забрал их, так что дождю будет нелегко выбиться из этой хватки… Ключи упали на землю. Опять с этим звоном… Вспышка — Аделла..? — лицо Винсента оказалось опасно близко, так что она отшатнулась, — Ты чего? Пошли дом… Аделла знала, что сейчас будет гром. Она мысленно молилась, чтобы он заглуш... — о… й… — это ненавистное слово... Всё внутри застыло: Винсент нагнулся за ключами, и… Следующий раскат всё-таки потопил их звон..! ...на грани восприятия что-то надломилось… Она снова зарычала, а Винсент поднял ключи и замер. И в ту короткую паузу, повисшую между ними, проскользнул шорох капли, которая упала точнехонько в то место на асфальте, где только что лежал ключ. И Винсент наступил на неё. Его лицо начало медленно приближаться, но… Нарастающий шорох листьев всё успокоил. Аделла развернулась, и в следующую секунду Винсент начал стремительно отдаляться, а звук бега не стал прорываться сквозь грозу. Асфальт ложился прямой дорогой в неизвестность. А Аделла хотела вырваться, как крик из горла, как звезда из одеяла голубизны, в небесное озеро! Там хорошо. Аделла покрутила головой: мимо размытыми кадрами струились дворы, а по ним струилось нечто голубоватое, неясное… Вполне ясное, когда оно образовало прямо перед ней единую лужу. Единую ступень, от которой Аделла оттолкнулась выше сразу на несколько. Как если бы у лестницы на стене забрали высоту, и люди могли бы просто скользить… Нет. В голове вспыхнуло голубым. Она могла скользить. И не просто, а сложно скользить ввысь, в рябь, успокоенную голубыми ступенями, к звездам… Там хорошо. Вспышка Рассвет открыл небо. Аделла знала, хоть и сидела с закрытыми глазами, знала, что солнце ставило шах тьме, шах на время, до следующего шаха, предназначенному уже ему. И она кончиками пальцев касалась его лучей, знала их слишком хорошо, знала это чувство победы. Как и они её постоянное чувство... Она открыла глаза. Рука парила над утренней дорогой, занятой пробкой, а пальцы поблескивали в лучах рассвета, сильных и чистых. Аделла проследила за полётом света и поняла, что сидит на краю какой-то крыши. А рассветный ореол вихрился на горизонте, натягивал облака, как одеяло. Этот вид пускал мурашки. Почему? Потому что при взгляде на этот золотистый, песком занявший облака, обозначавший каждый их изгиб и полупрозрачные края… На этот тёплый оттенок и объятое им небо на горизонте… Прекрасно ощущаешь, как от холода волоски на руках ходуном ходят. Только Аделлу это отпускало уже через секунду. Она сидела на ограждении, низком и нешироком, свесила ноги в утреннее стекло, занявшее воздух. Утром он резал стеклом, а не обнимал мягкой периной. Она вздохнула, разглядев внизу вывеску и осматривая глянцевую букву, пока под ногами текла изредко вскрикивающая пробка, а по улице только неслись листья, чей осенний огонь оказался не задетым светом солнца. Ведь весь его свет и все тепло вихрились в облаках, оставляя миру лишь стекло воздуха и холод покинутости. Такое стекло не везде заблестит и подобный холод не всегда обожжет. Тело медленно опало. Пробка продолжала течь, как и ручейки из-под множества колес, захватывающие с собой всё, что на дорогу попало. Кроме листьев. Поднимая над головой короткие белые пряди Алеллы, ветер уносил листья над дорогой. Им открыто небо, где облака окутывали солнце, рождая этот странный световой песок. Листьям было по пути с этим песком. Ему бы подошёл их запах. В её голове он будет пахнуть именно так. А лучше сженными листьями. Волосы на руках даже от этой мысли не шевелились, нос уже ничего не резало. Всё проносилось мимо, как во сне, расцветая где-то на периферии зрения ярчайшими образами. Там им и место. Когда-то давно Аделла тоже носилась за этими листьями, ловила на пальцы световой песок и разговаривала со звёздами. Всё это несло её по краям крыш. Такая романтика… Там она и встретила его. Винсента. Рыжий бунтарь пятнадцати, как и ей тогда, лет, два года назад был для неё всё равно, что для листьев периферия зрения, где можно сгореть, издавая мощный запах, и расцвести сквозь этот запах самым сильным, незримым огнём… Там, где все видят сны. Где питаются желания, образы, грезы... Все листья туда стремятся осенью. Ведь осенью в холоде скользит нечто инородное. Раньше Аделла уходила с улицы в теплый дом. Раньше она поддавалась, потирая волосы на руках и шмыгая носом. Потом неслась за листьями… А сейчас. Раньше она была другой. А сейчас? Станет ли она сейчас возвращаться куда-то? Ведь возвращаться заставляли крохи тепла, затаившееся в носу и на волосах. А сейчас… Раньше между пятном и материей была разница. Был вопрос. «А для чего дождь или звезды плетут полотно? Кого они ищут? Если дождь перемещается по миру, как странник… То что он ищет, падая на землю? Знает ведь, как это нелегко… С земли обратно в небо подняться и продолжать искать» Сейчас подняться с земли в небо — нетрудная задача. Аделла даже вспрыгнула на ноги, потянула носом за рыхлую дымку атмосферы, растопырила пальцы… И спрыгнула, пролетев пару метров, аккурат на карниз. Дверь сзади скрипнула И Аделла предпочла не высовываться, а выслушать холодный глас бетона, верно впитавшего в себя историю этого дома, кончиками пальцев. По крыше уже не в первый раз шёл парень с альбомом, термосом и пледом к противоположному концу — туда, где стелилась уже другая, пустая дорога, пролетали прямо над ней лиственные стайки, отражаясь во все таких же пустых ручьях. Наблюдение за тем, как он устраивался на шатком ограждении, было не важнее, чем то, как она в очередной раз поднимется в небесную обитель. И с течением времени ничего важного не произошло. Никто не пришёл, никто и не ушел. Все замерло, и сейчас время казалось не более, чем узором памяти, идущем от проводов с электричеством, тем, что их зажигает — других людей. Но этот узор уже ничего не значил. Жизнь брожила. И теперь Аделла просто пила её, поворачивая в ладонях сизо-голубой поток то в одну сторону, то в другую… Ведь он был предназначен лишь ей. Чирк. Чирканье карандаша по альбомному листу оказалось похоже на чириканье зажигалки. Она не забыла, как тогда, на шестом этаже, подожгла чью-то недокуренную сигарету, сделала затяжку, а потом просто прожгла этой сигаретой салфетку. Чирк… Чирк… Мерно потрескивал карандаш. Он тоже поджигал бумагу. Поджигал чужими мыслями. Чирк. И трещала она, как угли, в его огне, в огне вдохновения и музы… Наверное, этот художник сжег бы очень много бумаги, если бы его тяга сесть на самый край, забыв о шаткой опоре, даже светиться, лишь бы быть ближе к желанному образу, эта тяга была бы удовлетворена полётом сквозь рябые небесные волны… Ноги сами воспарили над карнизом, и Аделла отдалась лёгкой турбулентности, возникшей от ветра, который унёс безвольное тело прямиком к парню. — Эй! — с присущей грацией она приземлилась за его спиной, — Не хочешь увидеть поближе то, что рисуешь? Парень вздрогнул и резко обернулся, явив весьма красивое лицо, светящееся фиолетовыми глазами. Но глаз Аделлы мог уловить не только это. Стекло утреннего воздуха разбили алые розы, растекаясь вокруг парня кровью на снегу. Она слишком хорошо знала этот тип людей. Розы растут из земли. Земля образовалась из первобытного хаоса, из мертвечины, из гнили. Это всё — цена мира, жизни, наслаждений. Живое стремится из мёртвого. Стремление — это бежать от смерти ради наслаждения. Свет — это то, к чему стремиться роза. И её белые розы когда-то тоже стремились из её самоубийства. Но потом это стремление просто исчезло. А осталась ли она сама в этом мире? Когда мыслей не осталось, она позволила себе как-то вскользь услышать парня напротив. — Кто ты? — он внимательно смотрел на Аделлу. С губ мягко сошел тяжёлый вздох. — Считай, что я — мимолётное видение, — и, схватив его за предплечье, она, не останавливаясь, сорвалась с края крыши. Карандаш полетел вниз, альбом подхватил ветер, а парень не издал ни звука. Ощутив лёгкое шевеление от молчания, повисшего в осенней пелене, Аделла перевернулась, пустив хаос ветра гулять по спине и присмотрелась. И снова встретила этот фиолетовый, словно не от мира сего. Он хорошо сочетался с тьмой волос, словно из аниме, и изящным худым телом, которое навевало ностальгию по былой жизни, полной стремлений и стараний. Парень раскрыл рот от захватывающего чувства, что заставило розы вокруг него сплестись в густой туннель, не пропускающий осколки воздуха. Его предплечье так легко легло в тонкую, но крепкую ладонь Аделлы, что удержаться было невозможно: она резко притянула его к себе, еле касаясь гладкой щеки кончиками пальцев. Фиолетовые глаза распахнулись от невесомого прикосновения, и Аделла загляделась. Голубизна замедлила время, протаскивая двоих сквозь холодную пелену ветреного стекла, как иголку сквозь ткань, чтобы зашить то, что творилось у обоих в душе. Ведь душа — это не более, чем тонкое полотно? Или это отражение той бесконечности, что представляет из себя Вселенная? А нет ли здесь связи? Множество вопросов оставалось без ответов в жизни Аделлы. И её устраивала эта незавершённость. Казалось, что иначе пропадёт то, что делает её такой. Потому что быть такой, хоть и с пустотой внутри, ей нравится больше, чем человеком. Хоть она и медленно исчезает… Она как призрак, навек связанный с голубизной. Призрак, что предпочитает ту часть голубизны, что в небе… Пожалуй, его она и покажет этому художнику сегодня.