Угнаться за осенним призраком

На подкорках сознания играла какая-то иностранная песня, кричащая о том, что девушка любит то, что осталось в прошлом, видит перед собой некую иллюзию, мешающую жить настоящим. Но она искренне верит в воссоединение. «То, что отражается в моих туманных глазах — иллюзия. Мечта, которую мы видим в конце времен, заключается в том, что когда-нибудь мы будем вместе» Почему-то в сердце Аделлы отозвались слова из перевода. Слова про мечту и ощущение времени. Мы сами разделили время, чтобы почувствовать его. Такова наша природа. Природа — это стремление к существованию. И защита от неизвестности, преследующей существование, хотя, казалось бы, существовать — это бродить без цели. Но в этом и заключена неизвестность — нет цели. Есть только чёткий план работы. И неизвестно, зачем и к чему он приведёт. И защитой от этой неизвестности для людей является, как ни странно… Любовь. Следующие строчки заглушили мысли. «В моих туманных глазах иллюзия. Это уменьшает количество утренних отблесков, освещающих надежду» Кому как ни ей знать, что туман и утро — одно и то же? А им без иллюзии никуда. Разве её жизнь — не иллюзия нового дня? Ведь начало формирует историю. А иллюзия… Это и есть её история. От начала и до конца. «На звездном небе, в конце падения метеора, красочные цветы никогда не расцветут» И это тоже ложь. Цветы, а уж тем более красочные — это не только то, что мы подразумеваем. Разве это не наше безумие? Когда то, что мы подразумеваем превращается в то, чего мы и не можем себе представить. Как тахионы, о которых она однажды слышала на экскурсии, соединяют в себе два времени. Времени, приносящих свет и тьму, чередующих их в разных уголках Вселенной. А наша вселенная больше, чем больше любви, интереса, любопытства, она расширяется, пока хаос, вроде хаоса ветра, просачивается сквозь него, как свет сквозь море, позволяя увидеть всю глубину. Хаос же направляет Вселенная, как преломляет свет. Поэтому та буря, что вдыхает жизнь, изменчива, словно преломленный свет. Разве есть смысл за неё хвататься? Подумав, Аделла сорвалась с места, позволяя голубизне захватить её… …И выкинуть на какую-то улицу. Осеннюю и яркую улицу. Солнце в ней распространилось по всему: по высоким аркам окон, матовому камню кладки, создавая странно-живые тени. Солнечный костер разгорелся, но Аделла не отводила взгляд. Солнечные пятна постепенно выделяли разнообразие уличного орнамента, и она ждала, когда это разнообразие полностью выделит рыщущий сквозь людей огонь. Но ничего не изменилось в подрагивающем от предзакатной дымки воздухе. И его красоту солнце выделило штрихами, повисшеми на лёгкой пыли. Это лучше, чем яростный огонь, которому нужно лишь топливо? Словно утром солнце даёт возможность полностью раскрыться во всепоглощающих рассветных лучах, днём изучает, обогревая любую суету, а на закате выделяет лучшее... Ведь люди находят красивым закатный лес, где сами находятся. Выходит, они — часть этой красоты. И она становится частью этого леса. Аделла не знала, откуда такие мысли. Но конкретно сейчас она ощущала странное спокойствие. И увидела тихую, именно тихую, не броскую… Розу. Розу с длинным гибким стеблем, больше похожим на плющ, который оплетал солнечные штрихи, ведя куда-то… За спину. Но Аделле не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, что там, на другой стороне дороги, стоит тот самый художник. Аделла не хотела оборачиваться, показывать лицо, ведь… — Забудь меня. …Она стерла из его памяти свой образ. Пусть думает, что это был сон. И что он там был один. И увидеть его привычное выражение лица после этого было невыносимо, это рушило те самые воспоминания. — Эсен! Этот голос… Женский, молодой, бархатный, слегка сорванный, раздался совсем рядом с художником. Так вот, как его зовут. — Ариэль! — похоже, Эсен был рад видеть обладательницу голоса. Его же оказался нежным-нежным с лёгкой хрипотцой. И почему она раньше этого не заметила? — Ну как продвигается? — похоже, той девушке было искренне интересно то, что делал Эсен. И он со всем радушием ответил: — Вчера я увидел чудо, — выделив последнее слово особенно нежно, и Аделла, прежде чем усмехнуться, удивилась, что, оказывается, подобные звучания ещё существуют: такие, как если убрать из звуков птичьего полёта этот лёгкий свист и заменить на хрипотцу, смешанную с невесомыми хлопками, а затем дать послушать отъявленному музыканту, — Меня несло по осеннему небу, и там, с высоты, я видел нечто… Ариэль звучала очень по-доброму: — Вот это у тебя сны. — Это был не сон. Аделла вскинула брови: Эсен звучал так серьёзно и непреклонно, словно, наконец, птица взмахнула крыльями со всей силой и свободой, обдавая слух уже не хрипотцой, а настоящим воем… Да он безумен! А не безумие ли само её существование? — А кто эта девушка? — похоже, Ариэль не поверила и решила перевести тему. Эсен ей это позволил. Но ответ не потерял былого радушия: — Эта девушка подарила мне высоту. Это было против воли, но… Аделлу резко крутануло, пробив на холодный пот, а глаза, полные голубизны, распахнулись, чтобы сквозь нее, наконец, увидеть этого художника по имени Ивэсен. Откуда она узнала?.. Впрочем, важнее другое. Она же стерла воспоминания о себе!.. Как это возможно?! А возможна ли вообще ее жизнь? Глазам предстала его улыбка. Тихая, как розы, что теперь росли в самое небо и распространились аккурат по каждому солнечному лучу, и яркая, как глаза Моны Лизы. — Вот как… — и теперь Аделла обратила внимание на Ариэль. Это была девушка #сумеречный_закат. Судя по всему, она всё же верила Ивэсену, но не могла принять этого, потому что сумеречные облака ауры вокруг неё смешали в себе полупрозрачную серость, путающую мысли, и одновременно зажглись вишнёвым. Но серость оплела этот вишнёвый, а он всё же горел. В волосах, близко к голове, и излучал тусклое сияние под рёбрами. В сердце, в волосах, в глазах, но не в голове… Эта девушка была полна противоречий. И Ивэсен это тоже понимал. — Я же знаю… — но быстро одернул себя, — Впрочем, твой выбор. Ариэль опять решила перевести тему, а вишнёвый засиял сильней. — А ты у нас и сейчас рисуешь? — похоже, её вдохновила его новая картина. И она вправду была вдохновляющей. Всю красоту ветвей осенних деревьев, занявших полотно, ярко впитывал, изучал рассвет. Это был именно рассвет. Те самые лучи, что похожи на тонкие, но крепкие иглы, та самая гамма цветов, что несет в себе настроение безразличия, ведь пока что, пока они не изучат мир, они пусты, им нечего знать и у них нет мнения. И поэтому они так отчаянно путаются в ветвях. Ведь отчаяние в той или иной мере — залог любого стремления. И это стремление приведёт эти лучи… К свету. Они вернуться к Солнцу, отразившись от земли, потому что поймут всю её суть, раскроют тайну, позволяющую подняться в небо. Аделла это не только в учебнике читала, но и видела теперь сама. Слишком хорошо их знала. —...Это тоже на продажу или по заказу? — наконец, донеслось до неё. Сердце Аделлы замерло. На… Продажу?! А чего она ждала? Но злость отравила органы, пустив частички себя в ноги, сорвавшиеся с места. Голубизна зажглась ярче вишнёвого, разорвав пространство солнечной осенней улицы, разрушив странное спокойствие. Перед ней расступилось абсолютно всё, осталось лишь нечто, давно забытое чувство, пробудившее её суть. Она пронеслась сквозь это абсолютное всё и схватила Ивэсена снова за предплечье. Вспышка. — Аделла! Девочка развернулась на ветру. Напротив стояла мама с улыбкой на всё лицо. — Мамочка! Смотри, что я нашла, — Аделла без стеснения показала грязного жучка. Мамино лицо вытянулось, она прикрыла рот руками и засмеялась. — Вот это да! — и присела, — А ты знаешь, как называется этот жук? Сердце пропустило удар. Вспышка. Глаза распахнулись и, не обращая внимания на грязный ветер, расширились. Она снова здесь. В месте, где её впервые ударили. — Прости, мама, я не знаю… Кулаки сжались. Тогда было лето, но теперь, наконец, это место гниёт в сизом полумраке, как будто хоть в чём-то виновато… Но порой вина — единственное, что держит живым. Издалека доносился запах болота, земля теперь была сухой и рассыпчатой, из-за чего ветер стал грязным, а деревья согнулись вниз, уже не стремясь в небо. И уже не охраняя маленькую поляну от мнимых и реальных угроз. Им бы самим охрану. Аделла подошла к ближайшему дереву, коснулась шершавой ветки… И коснулась так, что лишь хруст был последним, что эта деревяшка сказала миру. Больше она не сыграет шершавую музыку, ударяясь с другими на ветру, не прошепчет ничего листьями, не оставит в живительной почве коры, грязи, себя по сути. Того, что делает её такой, какая она есть на вид и ощупь. Сейчас последние её частички липли к ладони Аделлы. Она хотела уже было их смахнуть, как вдруг… …На грани восприятия что-то надломилось… Подул лёгкий ветер, скрипнули ветки, вспорхнули волосы, послышался гул… И сквозь всё это она ощутила запах, что хранила эта ветвь в своих недрах. Запах… Всё равно что показатель того, что эта ветвь собрала в себе. По сути душа. Душа ли? Что вообще есть душа? То, что наполняет нас жизнью? Или то, чем наполняет нас жизнь? Это ли то, что останется от нас или всего лишь одно мгновение в бесконечной реке времени? А не вечны ли все мгновения, что когда либо были в этой реке? Это ли то самое отражение той бесконечности, что представляет из себя Вселенная, о котором она думала, пока падала с Ивесеном? Ведь время вездесуще, верно? Может, мы все состоим из времени? Жестоко ли это? Вечны мы или скоротечны? Есть ли вообще течение у этой реки? Поток мыслей резко оборвался, когда её плеча мягко коснулись. Аделла хотела развернуться, но застыла. Поток мыслей? Если подумать… То и во время того падения были вопросы о душе. В какой момент это состояние любопытной меланхолии вернулось? — Прости… Ивэсен? Аделла, наконец, развернулась. Ах да. Она же перенесла их сюда, чтобы он узрел изнутри то, что нарисовал. И, вздохнув, Аделла переключилась на то, что хотела сделать изначально. Она глубоко вдохнула душу этого места, как бы узнавая, а не против ли она того, что Аделла собирается сделать. Запах вдруг стал невероятной силы, Ивэсен даже на миг осмотрелся с недоумением. Деревья хрустнули, отдавая свои жизни ввиде ветвей безжизненной земле. И сизый полумрак разорвало золотое сияние, появившееся прямо из воздуха. Солнце… Где ты сияешь на самом деле? Далеко в космосе ли?.. Аделла вдохнула поглубже и со всей силы выдохнула, возвращая жизнь этому месту. С болезненным ударом сердца закружилась голова, а от тела раздалась голубая волна, окутавшая стену деревьев впереди морем новых ветвей с листьями. Ивэсен пораженно выдохнул. — Голубое... Стоп. Аделла крутанулась в его сторону. Он тоже видит голубизну?.. И, словно этого было мало, от его выдоха полыхнуло алым, как розы, светом. И этот свет, стоило за ним уследить, тоже коснулся деревьев, окрашивая листья во все оттенки красного, а затем сорвался вниз, превращая сухую землю в грязь. И тут... Аделла резко вдохнула, когда и голубизна, и алый резко устремились в её сторону. А затем... Её словно окунули в обжигающе ледяную реку. Это была река времени. Душа Ивесэна. И эта река, быстро ворвавшись внутрь, так же быстро покинула тело и унеслась куда-то за спину пугливым чудом. Аделлу резко крутануло назад, и перед глазами растянулся лес алых листьев, как трепетавших на ветвях, так и покоящихся в жидкой грязи под ногами. А самое интересное, что деревья до сих пор гнулись вниз. Словно эта река существовала за счёт двух противоположностей — жизни и гнили. Но от неё не осталось ни алого отблеска, кроме лиственного, ни голубой дымки. Осталось лишь золотое сияние, рождающееся из воздуха. Но у Аделлы не осталось сил на то, что она хотела показать этому художнику. Она сорвалась и показала то, что творилось у неё в душе. Она закричала и сияние разделилось на четкие лучи, что заметались подобно рою пчел, почему-то постоянно преломляясь в чистом воздухе. И по итогу они сложились в спирали, идущие от земли перпендикулярно в небо и параллельные друг другу. И сквозь крик пробились слова: — Вот скажи мне, как им пересечься! Слезы вырвались из глаз. Эти спирали олицетворяли две её жизни — нынешнюю и прошлую, по которой она невероятно скучала. И в этот момент… Чьи-то руки резко обхватили её и прижали к холодной одежде. — Скажу.