заметки о гниении

      Говорят, если долго смотреть в бездну, бездна посмотрит на тебя в ответ.       Дом, на который Сандей смотрел из окна черной машины, бездной, конечно, не был, но тоже смотрел на парня, негостеприимно настолько, будто обладал собственным сознанием. Сандею казалось, что ему должно быть комфортно смотреть на этот дом. В конце концов, он видел эти белые стены, покрытые плющом, деревянное крыльцо и большие окна бесчисленное количество раз, когда он был ребенком, но даже мысли об этом не помогали избавиться от ощущения, что что-то не так.       Если глаза — это, окна в душу человека, то окна, наверное, глаза домов. По крайней мере так Сандей думал, когда был ребенком, когда дом ещё смотрел на него более гостеприимно. Тогда, если бы окна и вправду были глазами, они были бы прищуренными в улыбке глазами друга, с которым вы давно не виделись и который встречает вас с распростертыми руками и подарит вам долгие и крепкие, невероятно теплые объятия, когда вы к нему подойдете. В детстве Сандея, слуги, приезжавшие сюда чтобы помогать Гоферу Вуду и его детям летом, часто оставляли окна приоткрытыми, чтобы проветрить дом от присущего ему запаха старости до того, как семейство Вуд приедет. Часто можно было увидеть, как кружевная тюль развивается на ветру.       Робин в такие моменты говорила, что дом им будто бы машет белым кружевным платком, как делают женщины в старых фильмах, которые они смотрели вместе с Сандеем.       Ха… Может, в этом и крылась угроза, исходящая из этого дома. Его сестра, письмо от которой Сандей аккуратно держал у себя на коленях, не сидела рядом с ним на заднем сидении. Если бы она была здесь, она бы уже болтала без умолку о том, насколько она скучала по запаху роз в саду, и как ей хотелось наконец пойти поиграть на улице как только они с Сандеем разложат свои вещи по местам. Сандей бы предложил ей помощь в том, чтобы разложить её вещи (тогда он ещё был заметно выше Робин из-за возраста, и она действительно нуждалась в его помощи чтобы доставать до полок повыше). Одно слово вело к другому, и вскоре машина наполнялась планами на летние игры и обсуждением того, куда же они разложат все игрушки, что привезли с собой.       Сейчас же машину заполнял только шум мотора, а Робин нигде не было видно. В машине были только Сандей, Гофер и таксист, который сейчас занимался парковкой. Наблюдение за таксистом наскучило ему ещё в первые несколько часов езды. Он мог бы начать с Гофером разговор, но тот настолько не любил шум в машине, что, стоило им подъехать к воротам дома, даже попросил выключить радио, заставив замолчать телевангелиста, ведущего по нему свою пламенную речь. Сандей почти скучал по голосу того пастора, ведь, не выключи Гофер радио, он бы смог отвлечься от своих мыслей хотя бы на размышления о словах телевангелиста.       Радио было выключено, с Гофером говорить было нельзя, а шум мотора совсем не помогал отвлечься. Увы, кроме гляделок с домом, Сандею ничего не оставалось, и парень уже чувствовал, что это лето будет долгим. Возможно, самым долгим в его жизни, если он вообще сможет пережить столько времени вдали от сестры. Сандей, конечно, драматизировал, ведь июнь уже подходил к концу, вернуться они должны были где-то в середине августа, но все же… Это слишком долгое время разлуки для того, кто привык, что сестра всегда рядом.       Что, если что-то случится? Что, если Робин будет плохо, а Сандей не сможет быть рядом? Что если они отдалятся друг от друга...?       Робин ведь скорее всего будет гораздо интереснее в Балтиморе чем здесь, с Сандеем. Там с ней этим летом будут работать репетиторы по вокалу и фортепиано, там она сможет видеться с подругами… Робин ждет отличное лето, а Сандея здесь ждут полутьма церкви, в которой они с Гофером будут подрабатывать, сплетничающие прихожане, тошнотворный запах ладана и тревога. Ужасная тревога за сестру и за их отношения, которую Робин в своем письме, конечно, попросила Сандея не испытывать, но с которой он все равно ничего не мог сделать.       Он никогда не умел ничего отпускать, будь то любимая игрушка, привычка есть одни и те же блюда каждый день или человек. Ему хотелось плакать когда изнашивались его любимые рубашки и приходилось их выбросить… А как отпустить в вольное плавание сестру, если он не умеет отпускать даже вещи?       Когда Сандей и Гофер вернутся в Балтимор, Робин уже будет студенткой престижной консерватории, а Сандей останется все тем же человеком, которым был до этой поездки. Гофер, конечно, хотел использовать это лето чтобы подготовить Сандея к тому, чтобы тот стал его наследником, выработать в нем нужные для этого смирение и скромность, но разве что-то у Сандея получится? Он не умел менять ничего, тем более свой характер. В итоге все просто останется на своих местах.       Робин взлетит после этого лета, а Сандей спрячет клюв в крыле и уснет в гнезде, вот что будет.       Смогут ли они вообще после этого общаться?       — Перед тобой дверь открыть, чтобы ты из машины вышел? — голос Гофера вырвал Сандея из размышлений, резко и беспощадно. Сандей только сейчас заметил, что деревья за окном уже не двигались, и машина остановилась, а Гофер уже успел из нее выйти и теперь стоял, смотря на Сандея свысока и скрестив руки на груди. — Не заставляй таксиста тебя ждать.       — Простите, отец, — сказал Сандей, опустив взгляд. Отстегнув ремень, парень поспешил выйти из машины, прижав письмо к груди. Стыд неприятно обжег щеки, Сандею всегда было некомфортно опаздывать и заставлять кого-то ждать, а здесь это ещё и случилось из-за того, что он задумался о том, о чем не стоило. Знал бы Гофер, о чем он думал, точно отчитал бы за эгоизм и неумение искренне порадоваться за младшую сестру.       — Не забудь сумки, — Гофер проигнорировал извинения Сандея и, развернувшись к нему спиной, пошел к дому, оставив парня наедине с ожидающе смотрящим на него таксистом, и своими мыслями.       Осознав, что Гофер взял только свой деловой чемодан, оставив Сандею все остальные сумки, парень в панике посмотрел на письмо в своих руках. Поджав губы, он свернул конверт, искренне надеясь, что на нем не останутся заломы, и засунул его в карман светло-голубых брюк.       Из багажника нужно было забрать три чемодана: два коричневых, принадлежащих Гоферу, и один черный, в котором лежали аккуратно сложенные вещи Сандея. Чемодан был достаточно большим, но Сандею все равно казалось, что в него помещалось слишком мало вещей. Не то чтобы у Сандея в Балтиморе было много вещей, но все же в чемодан все засунуть было невозможно. Сандею, привыкшему к идеально подобранным друг под друга элементам гардероба, было непонятно, как он должен одеваться, когда привычные ему пиджаки, за исключением одного, пришлось оставить дома, а из обуви у него было две пары туфель, одна повседневная и одна воскресная. Обиднее всего было за то, что ради того чтобы сэкономить место Сандею пришлось оставить недочитанную книгу дома, на тумбочке. Он ненавидел недочитывать что-то, как ненавидел не заканчивать дела в принципе, но в чемодан эта книга просто не влезла, а значит концовку Сандею придется узнать потом.       Оставалось надеяться на то, что копия будет в библиотеке загородного дома, на которую Сандей в принципе возлагал большие надежды, как на единственное доступное ему развлечение.       Сандей посмотрел таксисту вслед и неловко помахал мужчине. Вина за то, что он заставил себя ждать, тяжелым комом осела в его желудке, когда мужчина покачал головой, уезжая, и стала только тяжелее когда Сандей заметил, как на него смотрел Гофер. Он уже стоял на полпути к дому и, обернувшись к приемному сыну, сверлил его взглядом. Опущенные брови и уголки губ не сулили ничего хорошего, и по спине Сандея пробежались мурашки, словно его тело заранее готовилось к тому холоду, с которым к нему будут относиться весь последующий вечер.       — Теперь и меня заставишь ждать? — спросил Гофер.       — Нет, отец. Простите, — Сандей взял в руки чемоданы и побежал к дому.       Дом встретил его скрипом крыльца, напоминающим Сандею скрежет зубов. Парень прижал плечи к шее от вновь пробежавшихся по его спине мурашек, оказавшись в тени веранды, и невольно осмотрелся по сторонам. Плетенные кресла, некогда яркие горшки и некогда живые цветы в них, которые то ли просто выглядели сухими сейчас, то ли засохли намертво — все это нравилось Сандею в детстве, но сейчас потеряло свои краски и было похоже на призрак того, чем раньше был этот дом. На призрак самого детства Сандея, которому через полгода исполниться двадцать и которому должно быть стыдно бояться дома, некогда очень хорошо знакомого ему.       Но даже чувство стыда не помогало Сандею избавиться от кома в желудке и ощущения того, что в этом доме случится что-то очень страшное.       Ему захотелось бросить чемоданы и уйти, когда Гофер звякнул ключами, но он смело остался стоять на месте. Почему ему вообще так тревожно?       Надо будет выпить успокоительные, подумал Сандей, подходя к двери дома, когда она открылась.       Это лето обещает быть очень, очень долгим.

***

      Вещи были разложены по местам, последние лучи солнца уже давно спрятались за горизонтом и утонули в листве деревьев, а Сандей лежал с выключенным светом и безучастно смотрел на дубовый шкаф. За то время, что он безуспешно пытался уснуть, глаза уже привыкли к темноте, и Сандей разглядывал резной узор на шкафу.       Парень помнил, что в детстве ему очень нравился этот шкаф. Было в нем что-то волшебное: огромный дубовый шкаф, до верхних полок которого было невозможно достать, пахнущий деревом и лесом, приключениям, с резным узором из желудей и дубовых веток. Даже в детстве Сандей понимал, что было что-то ироничное в том, чтобы вырезать дубовые ветки из дуба, и эта ирония привлекала его, придавая шкафу ещё большее ощущение волшебства. В нем Сандей прятался, когда они с Робин играли в прятки. В какой-то момент Робин даже поняла, что это любимое место Сандея, но упорно делала вид что не знает этого, продолжая искать где угодно, но не в шкафу. Когда Сандею было девять, Гофер подарил ему полную коллекцию Хроник Нарнии, и на следующее лето этот шкаф стал порталом в волшебную страну в их с Робин играх.       Нарнией тогда был весь этот дом и окружающий его сад, ведь в детстве он не казался Сандею и Робин пугающе большим, он казался огромной неизведанной землей, требующей исследования и хранящей множество тайн. Их личная Нарния, волшебный мир, так отличающийся от шумного и серого Балтимора. Они могли бегать, кричать и играть, не волнуясь о том, что будут мешать соседям или попадут под машину, строить домики из камней и веток для кукол Робин и лепить куличи из грязи. Сам дом напоминал им тогда замок, полный закрытых комнат, скрывающих тайны, картин, статуэток и других старинных предметов, которые при помощи детской фантазии очень легко превратить в источники магии.       Тогда дом был уютным… Сейчас, без Робин и детской наивности, он казался Сандею монстром, проглотившим его. Вот он и лежал, Ионой в брюхе кита, и ждал чего-то. То ли момента, когда это чудовище его переварит, то ли момента когда он наконец-то провалится в сон.       В сон он так и не провалился. Он перевернулся с правого бока на левый, с левого на правый, обнял подушку, в порыве раздражения откинул её на пол, перевернулся на спину и, наконец, сел и включил светильник. Сквозь стеклянный абажур в виде цветка, свет распространился по комнате, и Сандей увидел в зеркале туалетного столика свое отражение, злое и уставшее, но ни капли не сонное.       Ночь была нужна для того, чтобы спать. Если Сандей не поспит ночью, он будет злым и тревожным весь предстоящий день, а ведь он уже сейчас злой и тревожный, и весь день пробыл таким. Даже Гофер это заметил, когда за ужином в ресторане Сандей не смог съесть вообще ничего, и заказанную им еду пришлось взять домой по просьбе самого парня. Он, конечно, улыбнулся и сказал, что все в порядке, но Сандей знал, что, если он проспит и будет завтра угрюмым, все перестанет быть в порядке.       Гофер разочарованно покачает головой и скажет, что Сандей может лучше, и ему стоило бы себя контролировать.       Если Гофер разочаруется в Сандее уже сейчас, парень не сможет себе найти место до тех самых пор, пока они не вернутся в Балтимор, и он не сможет оказаться в объятиях сестры.       Как же ему плохо из-за того, что Робин нет рядом… Сандей чувствует это уже сейчас, так же, как чувствует, что ему жмут шею тугие галстуки и рубашки, застегнутые до конца, но не позволяет себе ни расстегнуть пуговицу, ни попытаться избавиться от тоски по сестре. Зачем это делать? Робин не приедет. Чувство удушения, с которым Сандей живет с детства, тоже никуда не денется. Пытаться что-то сделать, когда Сандей не может изменить обстоятельства, просто бесполезная трата времени, он не умеет принимать, отвлекаться, делиться эмоциями… Все способы, которыми другие люди справлялись со своими чувствами, были Сандею недоступны, а значит все, что он мог делать, когда ему становилось плохо, это гнить.       Вот только сестра не хотела бы, чтобы он гнил. В своем письме она пожелала ему хорошо провести это лето… Упав обратно на спину, Сандей посмотрел в потолок, отчаянно пытаясь найти хоть какой-то способ себя подбодрить. Прогуляться нельзя, уже ночь. Сладкое Гофер ему есть запретил, чревоугодие все-таки грех, и Сандей морщит нос, поймав себя на желании снова утолить душевную боль сладостью… Может быть, книги? Сандей оставил недочитанный сборник Шекспира в Балтиморе, но кто знает, может он найдет что-то интересное здесь, в домашней библиотеке?       Да, это решение Робин бы одобрила.       Сандей поднимается с кровати медленно, и так же медленно опускает ноги на ковер рядом с ней. Дерево в этом доме старое, и что кровать, что доски под его ногами имеют свойство скрипеть, а шуметь Сандею сейчас не хочется. Одного чересчур громкого звука достаточно, чтобы Гофер проснулся и пришел к сыну, смотреть на него со скрещенными на груди руками и нахмуренными бровями, от которых Сандею тут же станет не по себе, и он захочет зарыться обратно под одеяло, пока Отец будет спрашивать, что не так на этот раз. Даже от того, что эта фраза просто прозвучала в воображении Сандея его уже передернуло.       Приоткрыв дверь, Сандей сначала выглянул из комнаты, а затем вышел из нее, набравшись решимости. Парень шел медленно, тихо, стараясь наступать только на те части пола, что были укрыты длинной ковровой дорожкой, ведь так вероятность того, что полы заскрипят меньше. Сандей помнил это ещё с тех пор, как ребенком крался в комнату Робин по ночам, чтобы вместе с сестрой читать книги сказок и разглядывать картинки в них. Библиотека была в другом конце коридора от комнаты Сандея, и те минуты, что он шел до нее, казались ему мучительными. Мало того, что нужно было идти тихо, так и делать это стоило в темноте, ведь включи он что-то кроме слабого светильника в своей комнате, Гофер тут же бы проснулся. Спал он невероятно чутко.       В библиотеке Сандей уже позволяет себе включить свет, но тут же закрывает за собой дверь, чтобы тот не проникал в коридор. Здесь нужно быть ещё тише, спальня Гофера находится через стенку, но Сандей тут же расслабляется, стоит ему посмотреть на эту комнату. Высокие стеллажи, встроенные в стены, два кресла и диван в выцветшей коричневой обивке и журнальный столик между ними, кушетка у большого окна, в котором было видно убывающую луну… Для Сандея эта комната всегда была самой красивой из всех в этом доме. Он мог часами лежать на кушетке, то глядя в окно, то на страницу книги, подолгу разговаривать с сестрой, обнимая декоративные подушки на диване и играя с золотистыми кисточками на их углах, целыми днями рассматривать полки, находя все новые и новые названия книг, которые ему хотелось прочесть.       Сандей бы с радостью остался здесь, кушетка приносила ему больше спокойствия одним своим видом, чем кровать в его комнате даже когда он с головой накрывался на ней одеялом. Но нельзя. Днем или вечером, когда у него будет на это время, Сандей обязательно сюда придет, а пока что ему нужно найти книгу и сбежать обратно к себе в комнату, пока он не разбудил Отца.       Сжав руки в кулаки, Сандей подходит к одному из стеллажей. Если он правильно помнит, здесь собраны все пьесы, а на полках под ними лежат сборники поэзии. В этой библиотеке все было организовано по жанрам. Сандею гораздо больше нравилась организация по алфавиту, как в школьной или городской библиотеке, она сильно облегчала поиск, но эта библиотека принадлежала Гоферу, так что он вполне себе заслужено решал, где и что в ней будет лежать. Пробежавшись взглядом по полке, Сандей слегка улыбнулся, увидев на самом краю уголок с книгами Шекспира, но потом снова поник. Дома он читал Сон в Летнюю Ночь, и надеялся найти эту пьесу и здесь и продолжить чтение, но, увы, придется подождать осени чтобы узнать, чем же закончится история.       Читать пьесы перехотелось. Теперь он из упрямства не сможет прикоснуться ни к одной из них до тех пор, пока не дочитает ту, что уже начал…       Фыркнув на себя же самого и нахмурив нос, Сандей опустил взгляд ниже, на полку с поэзией. Роберт Фрост, Уолт Уитмен… Но его взгляд упал на книгу в мягкой обложке, выделяющуюся среди всех остальных, что были в твердой. Слегка наклонив голову вбок, Сандей прочел название, написаное синими буквами (его любимым цветом!) на белом фоне. Книга Любовной Поэзии Пенгуина… Это сборник! А сборник его более, чем устраивает, он сможет увидеть работы и язык разных авторов, услышать разные мнения на предложенную тему любви, которая не оттолкнула, как обычно, а даже привлекла внимание Сандея сейчас…       Сандей собирался уже потянуться за книгой, как резко застыл, услышав скрип половиц. Он оглянулся через плечо, в ужасе посмотрев на дверь. Там стоит Гофер, точно стоит Гофер, и его ночной вылазке с книгой конец, придется лечь спать и вернуться за ней завтра, и это если его не накажут, запретив чтение на неделю, а то и месяц или…       Гофера в дверном проеме нет. Дверь вообще до сих пор закрыта… Сандей опустил взгляд на свои ноги, думая, что, возможно, он просто сместил вес с одной ноги на другую или сделал шаг, сам того не заметив, но нет… Он стоял на месте.       Ещё скрип. А за ним ещё и ещё, будто бы кто-то ходил… Вот только ходил он не за дверью в библиотеку, а на чердаке.       Сандей круглыми глазами посмотрел наверх, туда, где находился чердак. Теперь шаги звучали прямо у него над головой. Парень замер, перестал дышать, боясь, что то, что находится на чердаке задышит вместе с ним и станет реальнее. Но ведь и здесь оставаться нельзя, уже слишком поздно, и он слишком близко к спальне Гофера, чтобы тот его не услышал, если Сандей издаст хоть малейший звук…       Решив, что гнев Гофера страшнее, чем звуки на чердаке, Сандей делает один шаг ближе к книжной полке.       Ничего под ним не скрипит, над ним тоже.       Может, ему все показалось?       Успокаивая себя этой мыслью, Сандей хватает книгу, и, сделав глубокий вдох для смелости, прежде чем выключить свет, закрывает за собой дверь и преодолевает расстояние между библиотекой и своей комнатой.       Все ещё тихо и осторожно, но уже быстрее, чем когда он шел из комнаты в библиотеку.

***

      Ночь.              Непривычно маленькие ноги, которые на самом деле никогда и не станут намного больше, спускаются по покрытым ковровой дорожкой ступеням, быстро, но по-мышиному тихо.       Мальчишка останавливается, увидев, как прихожую через окна осветила молния, и вжимает голову в плечи, готовясь к раскату грома. Слишком уж громкий этот звук, чтобы мальчик мог просто не обратить на него внимание.       Сандей любил грозу, но не любил все, что было с ней связано. Он терпеть не мог грязь и лужи, из которых после гроз состоял примерно весь двор этого старого дома, ненавидел мокнуть под дождем… Если ночью пошла гроза, то играть на улице ему будет запрещено ближайшие пару дней, пока земля не просохнет. Если гроза пошла днем, что ещё хуже, его тут же заставят вернуться в дом (даже будут тащить за плечо, если он будет сопротивляться или попытается переждать дождь в беседке или под навесом веранды), и игры на этом закончатся. И выходить на улицу ближайшие пару дней тоже будет нельзя… И какой тогда смысл в запахе земли после дождя или в каплях, красиво падающих с листьев деревьев в причудливой гонке… Днем даже из окна на молнию не посмотришь, её просто толком не видно… Сандей любил молнию, но ненавидел гром. Он слишком громкий и всеподавляющий, от него хочется спрятаться. Но молнии без грома нет, они всегда вместе, так что Сандею приходится мириться с существованием громких взрывов в небе. В конце концов, он может даже понять гром.       Сандей и Робин тоже всегда были вместе, но всем нравился не мальчик, а его сестра, более яркая, красивая и шустрая, как молния.       Маленькие ножки в синих тапочках (его любимый цвет!) добегают до кухни. Мальчик закрывает за собой дверь и подбегает к плите. На ней стоит чайник, уже наготове к тому, чтобы кто-то утром сварил в нем чай, но у Сандея на чайник другие планы.       Он хочет чай сейчас.       Мятный. Чтобы уснуть быстрее, потому что одиннадцать с половиной часов ночи, как никак, время уже позднее. Мальчик, конечно, по-детски рад отговорке в виде грозы чтобы не спать и посидеть подольше, читая и иногда смотря на молнию за окном… Но нельзя. Гофер будет злиться, да и завтра воскресение, а значит завтра в церковь, а для этого ему нужно быть выспавшимся, бодрым и красивым. Круги под глазами уж точно не помогут ему в этом.       Уже тогда мальчик мог стоять часами перед зеркалом, ища в своем лице изъяны, и неизменно находя их.       Наполнив чайник водой, мальчик поставил его рядом с плитой и потянулся к спичкам. Зажигать их самому было, конечно, страшно, но мальчик умел это делать. Служанка показывала ему, как зажигать плиту, нет в этом ничего сложного.       Над головой снова гремит, и Сандей снова прижимает плечи к ушам. Хорошо, что загремело пока он ещё не зажег спичку, иначе он мог бы её уронить, поджечь что-то… Было бы плохо.       Когда спичка зажглась, Сандей поднес её к уже включенной конфорке, и улыбнулся, когда вспыхнул синий огонек. Получилось!       Поставив на конфорку чайник, Сандей прислонился спиной к кухонной стойке и посмотрел в окно. Воды на нем было столько, что она стекала по нему просто стеной, даже не формируя капли. Мир за окном из-за этого становился расплывчатым, но не то чтобы Сандей мог хоть что-то разглядеть за ним в такое позднее время ночи, даже если бы окно было полностью сухим. Да и не любил мальчик долго смотреть в окно ночью когда он был на первом этаже… Особенно в грозу. В мультиках гроза всегда сопровождает злодеев, и мальчику не хотелось видеть, какие же злодеи стоят сейчас на улице и ждут, когда он обратит на них внимание.       Да и женщина в церкви как-то советовала ему никогда не смотреть ночью в окно. Сказала Сандею что-то о том, что так он приглашает в дом нечисть. Сандей послушно не смотрел, даже закрывал шторы.       Гофер, конечно, говорил, что это глупости…       Но мало ли что Гофер считал глупым, Сандей все равно не хотел смотреть в окно. Так, иногда с высоты второго этажа поглядывал на молнию, но не более.       Услышав, как чайник засвистел, Сандей поспешил снять его с плиты (свист мог разбудить Гофера). Пододвинув к шкафу стул, мальчишка залез на него и принялся рыться в настенном шкафчике, где хранились кружки. Найдя свою любимую, белую кружку с рисунком голубки, несущей в клюве веточку сирени, Сандей спрыгнул со стула и полез уже в ящик, в котором были коробочки с разными видами чая. Из голубо-зеленой коробки он достал пакетик мятного чая, и с довольным видом опустил его в воду в кружке, уже предвкушая, как будет сидеть у себя в комнате, читать пока не уснет, и пить вкусный-вкусный чай…       Сандей вернул стул на место, чтобы Отец не обнаружил его ночную эскападу, и взял в руки кружку. Энтузиазма, правда, оказалось слишком много. Вода из кружки выплеснулась на руки мальчика, окрасив их в розоватый цвет ожогов.       От неожиданности и обжигающей боли мальчик закричал, и тут же услышал, как тяжелые шаги несутся по полу второго этажа.       Нет… Нет-нет-нет-нет… Нет!       Если Гофер увидит его на кухне, среди осколков кружки, очень старой и принадлежавшей ещё его родителям, Сандею конец.       Опустившись на колени и не заметив, как осколок кружки впился в его ногу, мальчик судорожно начинает собирать осколки белого фарфора. Ожог горит, но он не обращает на него внимания, ровно как не обращает внимание и на то, что осколки окрашиваются в красный от все более глубоких порезов на маленьких детских ладошках, сжимающих острый фарфор. Сандей просто не знал, куда деть осколки, кроме как спрятать их в своих руках. Он спрячет фарфор в руках, а руки за спину, Отец спишет это на самую обычную привычку своего непутевого сына, еще одну причуду Сандея, покричит и отправит спать, в комнате Сандей уже поймет, что ему делать с осколками (вскрыться ими) и…       Он попадет в Ад за вранье, но лучше уж Ад, чем разозлить Отца.       Звуки грома смешиваются со звуками шагов, уже бегом спускающихся по лестнице. Нет. Они звучат вместе. Один шаг, один раскат грома.       Может, бежит к нему никакой не Гофер, а тот самый злодей, которого Сандей боялся увидеть за окнами, на самом деле оказался дома?       Раскаты грома прекращаются на пару секунд. Сандей поднимает голову, прислушиваясь, как заяц, вставший на задние лапы в лесу, и вертящий ушами в разные стороны, прислушиваясь к окружению. Сердце замедляет свой темп, успокаиваясь, ощущение боли в руках возвращается и становится невыносимо ярким.       А потом оно снова заглушается и перестает существовать. Дверь распахивается так резко и громко, что у Сандея звенит в ушах от этого звука, и на несколько секунд единственное, что он видит и осознает, это то, что Отец стоит перед ним в дверном проеме.       А потом тьма.

***

      Сандей открывает глаза утром, и тут же недовольно мычит, переворачиваясь на другую сторону. Спал он невероятно плохо — уснул ещё с книгой в руках, сидя, и так и не опустил голову на подушку. Шея болит, спина ноет, и все тело протестует, требуя, чтобы парень не двигался и дал ему поспать подольше.       Или ещё лучше, немного подвигался, положил голову на подушку, укрылся тонким покрывалом, и уснул уже нормально.       Сандей с телом не согласен. Он распахивает глаза, как только осознает, что проснулся без будильника, и резко садится, выпрямив спину.       Он не настроил будильник вчера. Он проспал!       Посмотрев на круглые часы, которые должны были служить ему будильником, Сандей ужаснулся. Десять часов утра! А в церкви он должен был быть в восемь… Гофер будет в ярости.       А почему Гофер не разбудил его…?       Немного подумав, Сандей решает, что это глупый вопрос. Гофер, наверное, спешил, и решил, что лучше уж выполнить работу по церкви в одиночку, чем будить своего непутевого сына, не способного даже вспомнить о том, что ему нужно настроить будильник.       Дебил. Идиот. Сдохнуть бы где-нибудь в канаве.       Сандей накрывает голову подушкой, отгоняя от себя неприятные мысли, и делает глубокий вдох. Вдох, медленный выдох… Все хорошо. Вряд ли Гофер будет устраивать скандал в первый же день их пребывания в Техасе. Возможно, он просто решил дать Сандею отдохнуть, привыкнуть к новому часовому поясу и к тому, что вставать теперь нужно на час раньше… Это маловероятно, но не невозможно ведь? Да и если Сандею не нужно сегодня помогать в церкви, он может просто отдохнуть… Даже перспектива отдыха не радует парня, он все еще недоволен собой. Он проспал ведь даже не час, а на целых три. Это даже нельзя списать на часовые пояса, в Балтиморе сейчас вообще одиннадцать. Дебил… Идиот.       Хуже, чем проснуться поздно, это проснуться поздно и ещё тратить время на то, чтобы жалеть и ненавидеть себя в постели, решает Сандей. Парень собирался уже сесть, свесив ноги с кровати, протереть глаза и встать, но его поторопил звук звонка в дверь.       Кто это вообще может быть?       Может, Сандей все перепутал, у них с Гофером выходной, и Гофер сейчас звонит в дверь, потому что вышел куда-то и забыл ключи? Может, Сандей ничего и не проспал.       Маловероятно, но не невозможно.       Сандей встает с кровати, накидывает на белую пижаму темно-синий халат, и бежит на первый этаж, спеша открыть дверь.