заметки о гниении

      За дверью стоял не Гофер.       Вообще, стоявший за дверью человек не мог быть большей его противоположностью. На крыльце стоял высокий парень, возраст которого должен быть примерно таким же, как у Сандея. Черно-белые волосы украшала черная ковбойская шляпа, в которую кто-то воткнул коричневое перо, а из одежды на нем были черные штаны, обтягивающие бедра и расклешенные от колена, и серая майка, которая совершенно не выполняла свою задачу… Если её задачей, конечно, не было подчеркивать накаченные и сухие руки и плечи парня, за которые взгляд Сандея зацепился, стоило ему начать рассматривать нежданного гостя. Дальше взгляд скользнул ниже, по неприлично глубоким вырезам для рукавов, позволяющих увидеть часть мышц груди и впадинки над бедрами…       Хватит пялиться!       Сандей возмущенно посмотрел на гостя, посмевшего прийти к нему без предупреждения, и тем более в таком вызывающем виде, но лицо парня тут же его обезоружило. Сначала парень смотрел на него с нетерпением, постукивая ногой, словно долго ждал и ожидал увидеть кого-то неприятного… А потом его лицо засияло, как лучи солнца, вышедшего из-за тучи, и Сандей увидел добрую, искреннюю и совершенно не вызывающую желание и дальше возмущаться улыбку.       — О, привет! — парень дружелюбно помахал ему рукой, зазвенел ключами от машины и множеством брелоков на них. — Ты же Сандей, да?       — М? — сонный Сандей не сразу осознал суть вопроса, и ему от этого захотелось ударить себя рукой по лицу. Он только что осуждал внешний вид гостя, но сам выглядел не лучше. Стоит в пижаме и халате, как ни в чем не бывало, не умывшийся и не принявший душ, да ещё и тупой, как пробка, чтобы с ним было уж совсем невыносимо общаться сейчас. Заспанный взгляд и волосы, вечно растрепанные и пушащиеся по утрам, тоже шарма ему не придавали, а он ещё что-то плохое думал о госте, хотя сам его вид тоже вызывающий. Вызывает ударить его кулаком по лицу за невольное выражение и то, что проспал, вот что… — Да, Сандей… А ты…?       — Да брось! Бутхилл! — сказал парень так, словно это что-то совсем очевидное. Увидев, как глаза Сандея ещё больше прищурились от непонимания, парень продолжил свою попытку заставить его вспомнить. — Ну мы же виделись… Бутхилл, сын ваших соседей! Мы ещё за домом следим пока вас нет! Нет? Не вспоминается? Эх, ладно, что с тебя взять, все равно не общались почти.       Сказав это, Бутхилл махнул рукой и пошел к машине.       Сандей же вспомнил о ком была речь. У Ника и Грей, чья ферма была прямо рядом с территорией загородного дома Гофера, было много детей (всех их Сандей просто не помнит), и один из них даже отказывался говорить свое настоящее имя, с детства требуя, чтобы к нему обращались по «дурацкому прозвищу» по словам Гофера. Это прозвище, кажется, и есть «Бутхилл». С этим парнем Гофер говорил ему не общаться, называя его хулиганом и грубияном без будущего, но смотря на него, Сандей видел достаточно дружелюбного парня, вовсе не грубияна… Может, он опять запутался в детях Ника и Грей?..       Спрашивать об этом Бутхилла он не стал, тем более тот, кажется, был очень занят перебиранием коробок в багажнике своего старого красного пикапа с кучей царапин.       — Что стоишь, как истукан? Иди сюда, поможешь, раз уж ты здесь! — сказал Бутхилл, повернув голову к Сандею так быстро, что его волосы не успели за ним, и красивой копной сначала поднялись в воздух, а потом упали на его спину. — Я вам овощей и фруктов привез, твой батя их у нас купил…       Сказав это, Бутхилл вручил Сандею деревянный ящик, полный яблок, который Сандей едва не уронил. Тяжело же, о таком предупреждать надо!       Бутхилл возмущения Сандея даже не заметил, или просто не обратил внимание, ведь снова начал рыться в своем багажнике в поисках еще чего-то. Вскоре он поставил на ящик в руках Сандея что-то накрытое полотенцем с цыплятами.       — А ещё…! — парень резко снял полотенце с того, что оно до этого скрывало, и Сандей увидел форму с пирогом. — Грей испекла для вас пирог!       Сандей посмотрел на пирог и проглотил слюну. Круглый, с золотистым тестом, сплетенным в корзинку, сквозь дырки в которой было видно бордовую начинку. Он был или вишневым, или ягодным, но Сандею это было и не важно… Главное, что он выглядел сладким! Сандей поджал губы, осознавая, что ему скорее всего нельзя будет это есть, особенно после того, как он проспал, но может быть Гофер сделает исключение, раз это подарок от соседей? Сандей уж точно на это надеется.       — Ну все, неси это домой, я остальное уже сам донесу, — сказал Бутхилл, толкнув Сандея в плечо, чтобы тот развернулся.       Сандею не хотелось отказывать Бутхиллу, да и выглядеть перед ним неспособным даже ящик яблок донести тоже, так что парень послушно понес овощи и пирог в дом, с удивлением смотря на продукты в своих руках, даже толком не понимая, как его успели впрячь в процесс доставки еды самому себе.       Ему срочно нужно было умыться, сделать себе чай и позавтракать… Сандею не нравилось чувствовать себя настолько глупым и медленным.       Войдя в прихожую, Сандей тут же поставил ящик на пол, решив, что донесет его уже потом. Руки отказывались двигаться после такой тяжести, но тут в дом нагло вошел Бутхилл, несущий сразу два ящика поставленных друг на друга, и резво прошедший мимо Сандея прямиком на кухню.       Так вот откуда у него такие мышцы на руках… Сандей еле один ящик донес, а Бутхилл нес целых два, и его дыхание даже не сбилось. Сандей же до сих пор пытался отдышаться. Выйдя из кухни, Бутхилл встал, руки в боки, и посмотрел на Сандея.       — Слушай, тут такое дело… — он неловко почесал затылок. — Меня Грэй из дома метелкой выгнала под крики «займись уже чем-то полезным наконец», я даже позавтракать не успел… Ты случайно не угостишь меня завтраком, если вдруг сам ещё не ел?       У Сандея чуть глаз не задергался. То есть этот парень мало того что застал Сандея в непристойном виде, заставил его нести товар, который сам должен был доставить, так ещё и просится к нему на завтрак? Кажется, Сандей начинает понимать, почему Гофер считал этого парня грубияном…       Но отказать ему Сандей не решается. Это будет как-то грубо и невоспитанно, да и… Если он угостит гостя пирогом и сам съест кусочек, у Гофера будет меньше причин его ругать. Так ведь?       — Я действительно ещё не ел, и буду рад компании, — кивнул Сандей, и даже не сильно соврал. Есть один он не любил, с детства слишком привык к тому, что во время любого приема пищи с ним сестра и Гофер, если ему это позволяет расписание в тот день. Когда Сандей ел один, он начинал много думать, а когда он много думал, он терял аппетит, и начинал думать уже об этом, снова загоняя себя в угол. Бутхилл, конечно, не выглядит, как самая приятная и воспитанная компания… Но он хотя бы много разговаривает, а не молчит, как Гофер, это уже глоток свежего воздуха.       — Отличненько. Спасибо, дружище, — сказал Бутхилл, широко улыбнувшись. Сандей поднял брови, услышав такое обращение. Легко же с ним подружиться, раз Сандей, согласившись накормить его, уже стал «дружищем». Решив не заострять на этом внимание, Сандей пошел на кухню, и Бутхилл пошел за ним.       — Будешь чай? — спросил Сандей, зевнув. Парень прикрыл рот рукой и мысленно ударил себя по голове. Только зевать перед гостем ему не хватало.       — Ага, — коротко ответил Бутхилл. Пока Сандей стоял к нему спиной, парень уже успел принести на кухню ящик, оставленный Сандеем на полу, и поставить его на кухонную стойку. Сонный Сандей не переставал поражаться его шустрости.       — Какой? — спросил Сандей, сдерживая порыв зевнуть снова.       — Да какой ты будешь, мне по барабану, — Бутхилл снова махнул рукой и, выдвинув стул, сел, чтобы не мешать Сандею заваривать чай.       — Хорошо, — коротко ответил Сандей, доставая из ящика с чаем два пакетика черного чая с ягодами.       — Ты это, прости, если разбудил, — сказал Бутхилл, почесав затылок. Кажется, он только сейчас осознал всю неловкость этой ситуации для Сандея. Хорошо, что хотя бы сейчас заметил, лучше поздно, чем никогда.       — Ничего, я уже не спал, когда ты пришел, — Сандей покачал головой и слабо улыбнулся Бутхиллу, параллельно наливая воду в металлический белый чайник. Как бы он не был раздражен сейчас, выливать это на гостя (пусть и того, что сам напросился в дом) было бы невоспитанно, да и особого желания делать этого у Сандея не было. Все-таки если бы не Бутхилл, он бы сейчас готовил себе чай в тишине и одиночестве. Да, в тишине было бы меньше раздражителей, и Сандею не приходилось бы ни с кем разговаривать, но тогда в голову лезли бы мысли о том, как он проспал и подвел Гофера… И мало ли что Сандей бы натворил, если бы остался с ними наедине.       Так что лучше уж с Бутхиллом.       — Тебя часто так выгоняют из дома? — спросил Сандей спустя несколько секунд молчания. Он не знал, почему задал этот вопрос. Было интересно узнать, почему Ник и Грей, методы воспитания которых Гофер называл «излишне либеральными», выгнали своего сына из дома метлой и даже не дали ему поесть. Даже строгий Гофер никогда не оставлял Сандея без еды без справедливой на то причины.       — Что? Нет, почти никогда… — Бутхилл выглядел так, будто вопрос Сандея его озадачил, но все равно ответил, и снова неловко почесал затылок. — Я просто вчера отличился…       — Отличился? — спросил Сандей, сев на стул напротив гостя сразу после того, как поставил чайник на плиту. Не хотелось долго стоять к гостю спиной.       — Ну да… Я вчера возил брата в город, чтобы он с детьми поиграл, а какой-то милашка… Ой, блять! Пиздюк! С этой мелочью я совсем уже материться разучился, — завозмущался Бутхилл, прежде чем продолжить свой рассказ. Сандею мат резал слух, но он не стал ничего об этом говорить. — Короче, какой-то выпиздыш начал толкать его, я вмешался, попытался его остановить, когда это стало на игру похоже так же, как я похож на балерину. По-хорошему он не понял, начал мне заливать, что я ему никто и не имею право ему указывать… Вот я и нашел его старшего брата, он вместо того чтобы следить за своей мелочью пузатой с дружками пиво пил. Я честно пытался по-хорошему с ними, но этот милашкин сукин сын начал защищать своего придурошного брата и смеяться надо мной и Эмметтом, моим братом… Я и распустил кулаки, потому что над моими младшими ржать могу только я! А потом их родители пришли устраивать скандал Нику и Грей, и так получилось, что я теперь вроде наказан дополнительной работой по ферме, потому что обещал им, что драться больше не буду после того, как мне зуб сломали. Но я же не мог просто дать кому-то обидеть Эмметта!       Сандей задумался над словами Бутхилла, по привычке приложив пальцы к подбородку. Раз Бутхилл нарушил обещание, то наказание это справедливое последствие. Гофер всегда говорил, что труд избавляет от грехов, как помогая искупить их, так и лишая человека времени на то, чтобы грешить. Обычно после этой фразы Сандея загружали работой в церкви.       — Справедливо, наверное… Хотя и ты поступил хорошо, попытавшись защитить младшего брата, — пожал плечами Сандей, даже не зная, на чью сторону встать во всей этой истории. Уж точно не на сторону тех двух братьев, что издевались над Эмметтом. Если Сандей ничего не перепутал, то это последний из детей Ника и Грей, и ему всего пять или шесть…       — Вот и я так думаю, так что не жалею, что пахать ближайшую неделю придется вдвое больше… Думаю ты, как старший брат, тоже можешь меня понять.       — Да, я бы тоже постарался помочь Робин в такой ситуации, пусть и решил бы проблему не физическим насилием, — признал Сандей. Он всегда был сторонником переговоров и компромиссов, и обычно осуждал тех, кто начинал размахивать кулаками от малейшего косого взгляда в свою сторону… Но Бутхилла в этой истории осуждать не хотелось, все-таки он все это делал ради ребенка. — Эмметт в порядке?       — Да, отделался синяком. Я ему по дороге домой купил шоколадку и наклейки с машинками для его коллекции, ходил довольный, как кот, дорвавшийся до миски с молоком, — уголок губы Бутхилла приподнялся в улыбке, и Сандей улыбнулся в ответ. Вот он и нашел первое сходство между ним и этим парнем. Они оба не могут сдержать улыбки когда радуют своих младших.       — Ты, кажется, очень близок с ним, — Сандей снимает чайник с плиты и достает из шкафа две своих любимых кружки в этом доме — синюю, которую удобно обнимать руками, и походную с рисунком умывающегося котенка с голубым бантиком.       — С Эмметтом? Да, я присматриваю за ним сейчас, чтобы у родителей меньше головной боли было. Во время учебы вожу в школу, летом играю с ним и слежу, чтобы он ничего не натворил… Он славный малый. Видно, что вырастет творческим, он много рисует, даже пишет свои рассказы и в рисунках изображает, что в них происходит, а потом скрепками собирает это в книги, как он их называет… — Бутхилл рассказывает о младшем брате с таким теплом в голосе, что Сандей заслушивается. Пусть он даже не знает, как Эмметт выглядит сейчас, ему интересно слушать о мальчишке даже просто из-за того, как Бутхилл рассказывает о своем братике.       Сандей до этого вообще не слышал, чтобы кто-то во время общения с ним так открыто говорил о своей семье. В тех кругах, в которых существует Сандей в Балтиморе, принято рассказывать о достижениях своих детей, а не об их детских играх, чертах и причудах. Поэтому Сандей знал, кто из детей друзей и бизнес-партнеров Гофера занимается гимнастикой, кто верховой ездой, а кто фигурным катанием, кто получает одни пятерки в школе… Но никогда бы не узнал, что этот ребенок любит при помощи скрепок создавать свои собственные книги. Теперь Сандею даже жаль, что он пропускает столько интересных и забавных деталей. Бутхилла интереснее слушать, чем всех этих важных людей вместе взятых.       Да, Бутхилл не был таким же образованным как они, в его говоре «что» превращалось в «че», он проглатывал согласные или, наоборот, окал и экал… Его речь была грубой, он даже матерился, но вместе с этим он звучал живым, и рассказывал интересно. Все те важные профессора, с которыми Сандей общался, назвали бы Бутхилла деревенщиной и «никем, из кого вырастет никто», и Гофер бы с ними согласился, но Сандею все равно хочется слушать, как тот рассказывает о своей семье.       Поэтому Сандей тянется за тарелками на верхнюю полку, надеясь, что Бутхилл не заметит, что ему для этого нужно встать на цыпочки, и просто молчит, позволяя Бутхиллу рассказывать о том, что было в последней «книжке» Эммета, а потом о том, как тот залез на дерево и сломал себе руку в прошлом году, когда Бутхилл отвернулся от него на секунду, и ближайшие пару месяцев ходил в разрисованном чуть ли не половиной города гипсе. Когда Сандей ставит рядом с тарелками и вилками на стол пирог, сняв с него полотенце, Бутхилл рассказывает уже о том, как он сам в детстве упал со сделанной Ником качели и сломал себе руку, и как расстроился из-за того, что никто из одноклассников не хотел подписать его гипс. И расстроился он по его словам не столько потому, что они отказались, сколько потому что он не мог набить им за это «хлебальник».       — Меня вообще дети в школе не любили, вечно… О, ты хочешь пирог сейчас есть? А Гофера не подождешь? — спросил Бутхилл, резко отвлекшись от своей речи когда Сандей взял в руки нож и принялся разрезать пирог.       — Гофер ненавидит сладкое, — усмехнулся Сандей, пожав плечами. Он воткнул нож в центр пирога и провел им до края, а потом повторил это действие, отрезая первый кусочек, и уже на тарелке отдал его Бутхиллу. — Так что этот пирог наш. Да и у нас пока что недостаточно продуктов в доме, чтобы я мог приготовить нам завтрак.       Сандей тактично умолчал о том, что он не хотел позориться перед Бутхиллом и признавать, что не умеет готовить даже яичницу.       Поставив тарелку с пирогом перед собой, Сандей почувствовал, как во рту собралась слюна. Он был голоден, перед ним была тарелка со сладким… Хотелось приступить к еде прямо сейчас и продолжить слушать рассказы Бутхилла, но была одна проблема: Сандей должен помолиться. Вот только можно ли ему молиться перед Бутхиллом? Семья Бутхилла не ходила в церковь, пусть Гофер и нанимал иногда Ника и старших сыновей в семье чтобы те выполняли в церкви работу вроде починки труб и электричества… И при всем этом Гофер называл их язычниками, потому что Грей была родом из племен Апачи. Сандей отвел взгляд и поджал губы, но решил все-таки просто задать Бутхиллу вопрос.       — Ты же не против, если я помолюсь?       Бутхилл покачал головой (на удивление молча), а потом сложил руки в молитвенном жесте, скрестив пальцы между собой, и, закрыв глаза, склонил голову. Такого поворота событий Сандей не ожидал, но так даже лучше — Гофер уже заставлял его молиться перед людьми, являющимися представителями других религий или убежденными атеистами, и это было… Неловко будет слишком мягким словом, чтобы описать этот процесс. Сандей каждый раз невольно косился на то, как эти люди сидят и с натянутой улыбкой ждут, когда же закончится «Отче Наш» и они смогут приступить к еде.       Бутхилл хотя бы делал вид, что готов помолиться вместе с Сандеем.       — Отче наш, сущий на небесах… — начал Сандей заученную молитву. «Отче Наш» он произносил каждый день по несколько раз на дню, но неловкость, которую он испытывал впервые ведя молитву сам, все равно заставляла его запинаться. Возможно, было бы легче, если бы он мог просто поблагодарить за еду и попросить о благополучии для Бутхилла и его семьи, как Сандею хотелось бы сделать, но Отец говорил, что ему нельзя самому сочинять молитвы, он пока ещё не священник, и не имеет права просить Господа ни о чем.       Произнеся «Аминь», Сандей опустил руки и посмотрел на них. Внутри что-то трепетало… Он впервые вел молитву. Да, Бутхилл не сказал «аминь», а значит вряд ли молился вместе с ним, скорее просто сложил руки в молитвенном жесте, но все же… Это первый раз, когда Сандей молился вслух перед кем-то кроме его семьи, и на него не посмотрели как на сумасшедшего, не посмеялись, не осудили, как это всегда делали дети в школе… От этого щеки краснеют, а сердце бьется быстрее.       Неловкое молчание прервал Бутхилл.       — Если что, тебе не нужно просить разрешение на то, чтобы помолиться передо мной. Мне пофигу на такие вещи, — Бутхилл пожал плечами и вилкой отломал себе кусочек пирога, тут же отправив его в рот.       Сандей есть пока не стал, руки слишком тряслись. Если он возьмет вилку сейчас, Бутхилл обязательно заметит эту дрожь и всю тревогу Сандея.       — Я просто думал, что ваша семья язычники, — честно признался Сандей, решив не лукавить и не скрывать от Бутхилла свои мысли. Тем более сразу после молитвы.       — Да с чего бы? — почти возмутился Бутхилл, заставив Сандея прикусить губу и вжать голову в плечи. Его взгляд не смягчился даже после этих действий Сандея, а значит Сандей его действительно расстроил своим предположением.       — Из-за Грей… Она же апачи, если я правильно помню, — Сандей ответил так же честно, но теперь смотря не на Бутхилла, а на свою тарелку. Последнее, что он хотел сделать, это оскорбить кого-то.       — Тц… И что? Не все арабы мусульмане, и не все апачи следуют вере своего племени… Грей и правда следует, но это не значит, что вся наша семья «язычники». Нельзя людей под одну гребенку пихать,— Бутхилл говорил все так же возмущенно, но его голос звучал уже более спокойно, и Сандей решился поднять на него взгляд. Смотрящий куда-то в сторону кухонной плиты и нахмуривший брови, Бутхилл выглядел не злым, скорее раздосадованным…       Вот в чем дело.       Бутхилл отнесся с уважением к религии Сандея и обычаям его дома, а Сандей, сам того не осознавая, оскорбил его…       — Прости… Если честно, это даже не мое мнение, так считает Отец, и он же называет вас язычниками. Мне не стоило делать предположений, не зная ничего о твоей семье, это было грубо с моей стороны, — сказал Сандей, едва заметно подняв уголки губ, хотя улыбаться из-за того, как вина давит на него сейчас совсем не хотелось.       — Э, порядок, — Бутхилл махнул рукой и вернулся к поеданию пирога. Было видно, что ему все ещё дискомфортно, но Сандей знал, что если он сейчас на этом сосредоточится, дискомфорт станет ещё больше, и им будет еще сложнее смотреть друг другу в глаза, поэтому промолчал. — Как там Робин, кстати? Грей сказала, что она не приедет с вами. Сандей облегченно выдохнул, мысленно благодаря Бутхилла за то, что парень снова спас их от неловкого молчания.       — Робин осталась в Балтиморе, да. Она поступила в Консерваторию Новой Англии, сейчас готовится к учебе с репетиторами, — объяснил Сандей. Сам того не заметив, он расправил плечи от гордости за сестру, став похожим на расфуфырившую перья птицу.       — Ахуеть… Я в этих всех колледжах не разбираюсь, но звучит как высший пилотаж, — на лице Бутхилла появилась улыбка искренней радости. Сандей не выдержал и улыбнулся в ответ, ведь Бутхилл прав, сестра действительно поступила в одно из самых престижных учебных заведений в стране. — Поздравь её от меня… И скажи, что я первый забился в очереди на автограф, если она вдруг станет суперзвездой!       Сандей рассмеялся, прикрыв рот. Смеяться, конечно, невоспитанно и неправильно для парня, но то ли рядом с Бутхиллом не хочется сдерживать, то ли разговор о Робин превращает Сандея в счастливого дурачка… В любом случае, сдерживать смех сложно. Да и ни к чему это перед таким человеком как Бутхилл.       — Сразу после меня, у меня особое право старшего брата, — сказал Сандей, наконец решившись сделать глоток чая и взять в руки вилку.

***

      Бутхилл и Сандей ещё долго разговаривали, но, когда часы-маятник в гостиной пробили пол двенадцатого, Бутхилл подорвался со своего места на кухне, резко допил чай, опрокинув голову, и сказал, что ему пора бежать, ведь до обеда нужно развезти по городу ещё несколько заказов.       Стоило Сандею закрыть за ним дверь, как в сердце поселилась неприятная пустота. Вот он и остался в этом доме один.       Сандей, даже будучи полностью уверенным в том, что он интроверт, ненавидит быть один в доме, тем более когда ему нечем заняться. Ему нравится быть одному в своей комнате или в библиотеке, когда дом полон слуг, с которыми Сандей может перекинуться парочкой слов если выйдет из своей комнаты, а где-то слышно, как Робин что-то напевает или играет на пианино. Тогда Сандей чувствует, что он один, но не одинок, и наконец-то может расслабиться и не следить за осанкой и выражением лица… Но, в отличие от его дома в Балтиморе, здесь Сандея преследует ощущение, что у этого старого дома есть глаза и уши, а значит ему стоит все ещё держать спину ровно и ни в коем случае не делать чего-то, что он бы не позволил никому увидеть. К тому же, он и так сегодня уже отличился перед Гофером.       Воспоминания о том, что он проспал, тоже вернулись как только Сандей закрыл дверь, и теперь вина снова мерзким холодным комом осела в его желудке и вертелась там, не позволяя парню забыть о себе. Гофер сейчас где-то в церкви или в городе выполняет работу, которую вообще-то должны были выполнять они двое. Из-за проспавшего Сандея он вернется позже, ведь просто не успеет один выполнить всю работу, а это значит, что Сандей ещё дольше будет один в этом доме… Вероятно, даже возвращение Гофера ему не поможет, скорее всего тот вернется злым и уставшим и отчитает Сандея за лень.       Вспомнив о своем утреннем решении не жалеть себя, а заняться чем-то полезным, Сандей прислонился спиной к стене и вздохнул. Для начала ему стоило бы умыться и переодеться, а потом он уже придумает себе занятие, которое бы одобрил Отец.       Поднявшись в комнату, Сандей открывает дубовый шкаф, и, смотря на почти пустые полки, снова вздыхает. В шкафу три полки, но занята только средняя. На одном краю полки лежат три пары брюк, на другом шесть рубашек, в ящиках под полками нижнее белье и носки, а на вешалке, скрытой за другой дверью этого шкафа, висит светло-голубой пиджак, подходящий к одной из пар брюк. Под ним две пары обуви, воскресная и повседневная. Это и пижама с халатом, которые сейчас на Сандее, все, что он смог взять с собой из Балтимора, и как правильно одеться при настолько скудном запасе одежды Сандей просто не представляет.       Галстук должен висеть строго по центру, рубашка не должна выглядывать из под жилета, а стрелки на брюках должны быть ровными и на одной линии с носами туфель… Для Сандея эти правила, ещё в детстве подаренные ему Гофером, когда тот пытался объяснить сыну как должен одеваться настоящий джентльмен, были почти так же важны, как десять заповедей.       Но как ему так одеваться, если жилета с собой у него нет, рубашек всего семь, считая ту, что он носил вчера и что сейчас висит на стуле, а чтобы на брюках были ровные стрелки их нужно уметь гладить, а Сандей в жизни не брал утюг в руки?!       Чувствуя, что он начинает злиться, Сандей напомнил себе о том, что гордыня — это грех, от которого Гофер и пытался его избавить ограниченным выбором одежды, и, схватив первые попавшиеся брюки и рубашку, ушел в ванную.       Смотрясь в небольшое зеркало в ванной, Сандей старался не злиться на себя за круги под глазами, появившиеся даже не смотря на то, что он проспал. К счастью, от мысленного самобичевания его отвлек слой пыли на раковине, и занятие на день нашло его само.       Отец точно простит то, что он проспал, если Сандей уберется в доме.       Сандей убираться не умел, да и ему это было вообще противопоказано из-за аллергии на пыль, но если не уберется он, то в этом доме не уберется никто. Не Гоферу же убирать, когда он летом каждый день с утра до вечера занят делами церкви… А если позволить пыли накопиться, у Сандея точно начнется насморк и головная боль… Да и умение самому убираться и готовить, согласно Гоферу, входило в список тех вещей, которым Сандею стоит научиться ради смирения… За уборкой день будет проведен неприятно, но продуктивно.       Найдя в кладовке тряпки и моющие средства (к счастью, на них было написано, для чего они), Сандей принялся за дело. Он примерно представлял, что делать, ведь любил наблюдать за слугами, пока те работали, пусть уборка чаще всего и делалась, когда Гофера и его детей не было дома, так что процесс прошел без особых проблем, если не считать разболевшуюся из-за пыли голову Сандея и то, что он попытался протереть зеркало в ванной тряпкой без средства, и только когда устал бороться с разводами вспомнил, что слуги делали это салфетками. А еще все те разы, когда он мысленно ругал свой рост за то, что приходилось вставать на табуретку чтобы протереть верхнюю полку.       К вечеру Сандей уже успел убраться в ванных, на кухне, в прихожей и в гостиной. Он сделал не всю работу, но учитывая огромное количество комнат в этом доме, огромный прогресс. На первом этаже оставалось только убрать в кладовой и протереть огромный стол в столовой, а на втором убрать в библиотеке и в комнате самого Сандея, за которую он решил взяться в последнюю очередь. Комната Робин будет закрыта все лето, в кабинет, ванную и спальню Гофера ему нельзя, ровно как и в подвал, а на третьем этаже чердак, на который нет смысла лезть, по крайней мере пока что. Процесс уборки оказался сложным и утомляющим, но медитативным. Сандею нравилось организовывать вещи и наблюдать за тем, как с поверхностей исчезает грязь…       Может, это Гофер называл «прелестью смирения»?       Уставший, но довольный собой, Сандей упал на диван в гостиной, решив немного отдохнуть, но подскочил, услышав, как к дому подъехала машина Гофера и под её колесами зашуршал гравий. Подойдя к зеркалу в прихожей, Сандей недовольно посмотрел на себя. Серо-голубые волосы растрепались за время уборки, а на черных брюках были видны пятна пыли, которые он тут же попытался отряхнуть. Сандей пытался не обращать внимание на то, как сочетание белой рубашки с черными брюками делало его ещё ниже визуально (особенно без жилетки). Это в нем говорит гордыня. Гордыня — грех.       Сандей прикрыл глаза, успокаиваясь, но в голове почему-то возник звук грома, стоило ему услышать шаги Гофера за дверью.       Пока Сандей убирался, он вспомнил сон, приснившийся ему прошлой ночью. Глупый сон, в котором он был ещё ребенком и почему-то боялся Гофера настолько, что собирал осколки от кружки голыми руками и сжимал их в руках. Абсолютно странный и идиотский сон, ведь с чего бы Сандею бояться Гофера настолько? Гофер строг, но не тиран. Самое глупое это то, что из-за этого сна Сандей весь день вглядывался в линии на своей ладони, пытаясь разглядеть в них шрамы, а увидев на стене кухни вмятину там, где ручка двери ударялась об стену, решил, что это из-за того, что кто-то громко стукнул этой дверью. Сандей ненавидел свои кошмары, после них он всегда на нервах. Гофер даже во сне ничего не сделал, а Сандей уже боится его возвращения домой.       Хотя причины бояться все-таки есть. Он проспал.       Но вряд ли Гофер будет устраивать скандал в первый же день их пребывания в Техасе.       — Выспался, Сандей? — спросил Гофер, даже не поздоровавшись. Мужчина поставил свой деловой чемодан на пол и повесил ключи от дома на крючок в виде ключа на стене, и тут же посмотрел на Сандея. Спокойно и не зло, но испытывающе.       Сандею тут же захотелось сжаться из-за чувства вины, но парень стойко выдержал взгляд Гофера. Для этого ему понадобилось прикусить губу и сжать руки в кулаки с такой силой, что на ладонях точно останутся красные следы от ногтей, но выдержал. Когда Гофер так смотрит, дать слабину и заплакать — равно смертному приговору — Гофер ненавидит видеть слезы Сандея когда он его отчитывает. Он не любит их в принципе.       — Простите, что проспал, Отец, — Сандей опустил взгляд, смотря не в глаза Гоферу, а на его лакированные ботинки. — Я вчера настолько устал с дороги, что просто забыл настроить будильник.       — Я заметил, ты был сам не свой за ужином… Но все в порядке, главное, чтобы это не повторилось, — Сандей услышал улыбку в голосе Гофера и поднял взгляд. Действительно улыбается… Плечи Сандея расслабились. Пронесло… На него действительно не злятся. Гофер ведь не улыбался бы если бы злился.       — Не повторится, — Сандей улыбнулся в ответ и отрицательно покачал головой. — Я уже настроил будильник.       — Ну вот и молодец, — сказал Гофер. — Пойдем на кухню, я научу тебя готовить.       Сандей обратил внимание на пакет с продуктами у входа только когда Гофер взял его в руки и, кивнув, пропустил Гофера вперед и пошел на кухню за ним.       — Ты убирался? — спросил Гофер, заметив тряпку, оставленную Сандеем сушиться у раковины.       — Да, Отец, я заметил пыль в ванной и решил, что не помешает, — кивнул Сандей, едва заметно улыбнувшись от того, что его работу заметили.       — То-то я вижу, что пыли нет, а разводов полно, — сказал Гофер, брезгливо проведя пальцем чтобы проверить качество уборки.       Сердце Сандея упало куда-то в пятки, и ему понадобилось все свое самообладание, чтобы на глазах не проступили слезы. А ведь хотелось. Глаза жгло, руки затряслись, а сердце, казалось, перестало биться. Он ведь старался… Не ради похвалы, конечно, но неужели он убрался настолько плохо? Сандей тут же почувствовал, что вся его гордость за себя была абсолютно глупой и необоснованной. Да, он вложил в уборку все силы, во многом разобрался сам, но он ведь сделал это плохо. Толку тогда от всех его стараний никакого, важен же результат.       Это уже не говоря о том, что гордыня это грех, и Сандей вообще не должен был испытывать это чувство.       Хочется сказать, что он старался, убил на уборку весь день, и ему никто ничего не объяснял… Но он молчит. Отец ненавидит оправдания.       — А это что? — спросил Гофер. В его руке было полотенце, и он смотрел на пирог, который до этого был им накрыт, с той же брезгливостью и подозрением, с которым до этого смотрел на кухонную стойку.       Теперь Сандей уже проглотил ком в горле. Пирог был наполовину съеден. Он был настолько вкусным, а разговор с Бутхиллом настолько увлекательным, что Сандей и сам не замечал, как отрезал новые кусочки пирога себе и гостю. Он заметил сколько же они съели только после того, как Бутхилл ушел, а он, собираясь помыть посуду, увидел на столе уже только половину пирога. Сандею стало страшно уже тогда. Отговорка о том, что он просто хотел поделиться с гостем сработала бы, если бы Сандей съел маленький кусочек, но Сандей съел даже больше Бутхилла.       — К нам утром приходил Бутхилл, он привез овощи и фрукты от Ника и Грей, — Сандей снова проглотил ком в горле когда Гофер поднял на него взгляд, холодный и строгий. Тот самый взгляд, после которого Сандей вчера вечером даже не смог поесть. Молодец, оплошал второй раз за сутки.       — И ты съел все это один? — спросил Гофер, подняв брови ещё выше и слегка наклонив голову. Так он был похож на вспушившегося разъяренного филина.       — Я пригласил Бутхилла на чай и поделился с ним пирогом.       Уши Сандея обожгло красным от стыда. Он не хотел врать или скрывать что-то от Гофера, но сам того не заметив утаил то, что Бутхилл сам напросился в гости, Сандей всего лишь ему не отказал, потому что увидел в этом хорошую отговорку для того, чтобы поесть сладкого.       Признаваться в правде уже было слишком поздно, это бы только ухудшило его положение.       Взгляд Сандея забегал по комнате и остановился на ноже, которым он до этого разрезал пирог, а теперь захотел разрезать себя.       — Хм… Хорошо, — Гофер кивнул, а его взгляд тут же смягчился.       Руки и плечи Сандея резко опустились, словно бы он нес и только что уронил огромный груз. Гофер не стал отчитывать его за чревоугодие, напоминать ему о том, что сладкое вредно для зубов, фигуры и души, не сказал, что он разочарован? Неужели он был в хорошем настроении? Сандей бы спросил, но это прозвучало бы грубо.       Сандей все ещё стоял, застыв посреди кухни, словно бы время остановилось в моменте между молнией и громом, и он ждет, когда же он услышит звук грома и снова вздрогнет от его громкости. Но звука грома не последовало, Гофер повернулся к нему спиной и начал разбирать продукты.       — Сегодня я сам сходил в магазин, но в остальные дни это будет твоей задачей пока я занят в церкви, Сандей. Я буду давать тебе список, а ты будешь покупать всё строго по нему. Понял? — сказал Гофер, поставив рядом с плитой банку гороха, от одного вида которой у Сандея пропал аппетит, и повернувшись к сыну.       — Хорошо, Отец, — Сандей кивнул, выходя из своего транса, и подошел ближе к Гоферу, чтобы наблюдать за тем, что он делает.       Процесс готовки прошел в почти полной тишине. Было слышно только тикание настенных часов и редкие пояснения Гофера к тому, что он делает, пока он удалял нерв из куриной грудки и нарезал броколи на части. Какой-то частью мозга Сандей понимал, что этот момент должен быть уютным. Отец учит сына готовить… Звучит как момент из фильма, воспоминания главного героя о любимом родителе, помогающие ему двигаться дальше и преодолевать самые темные моменты истории. Сандей почти уверен, что видел где-то такую сцену, вот только уюта он никакого не чувствует, только пустоту и абсолютную усталость после уборки.       Может быть дело в тишине, а в сценах совместной готовки в фильмах персонажи всегда оживленно разговаривают о чем-то. Сандей же не может даже спросить у Гофера как прошел его день, Гофер не любит такие вопросы и называет это пустой болтовней.       Может быть дело в еде, которую готовит Гофер. В фильмах еда выглядит вкусно, а здесь… Горох, вареная курица, пюре с комочками… Сандей все это не любит.       Даже не просто не любит. Смотря на уже готовую еду на тарелке, он испытывает чувство тошноты. Пюре одновременно водянистое и полное комочков, курица выглядит сухой, а горох… Это горох, Сандей не любит ни то, как он выглядит, ни то, как он пахнет, ни то, какая у него текстура. Отдаленно у него возникает ощущение того, что этот ужин и выбранная Гофером еда это личное наказание Сандея за то, что проспал и за то, что ел пирог без разрешения Отца.       Какая же это глупая мысль… Отец не стал бы так поступать, он, вероятно, просто не обратил внимание на вкусы Сандея при покупке продуктов, это же нормально.       Он просто пытается помочь Сандею стать менее капризным.       Вот только эта мысль совсем не помогает парню есть. Когда «Отче Наш» уже был давно прочитал, тарелка Гофера уже была наполовину пуста, а Сандей все ещё сидел, ковыряя вилкой в еде и перекидывая горошины из одной стороны в другую, мужчина отложил вилку и нож, скрестил пальцы между собой и, положив на них подбородок, испытывающе посмотрел на Сандея.       — И почему ты не ешь?       Сандей поджал губы и отвел взгляд.       — У меня просто нет аппетита, — Сандей прикусил губу и сжал вилку в руке так, что метал до боли впился в кожу, и только после этого почувствовал, как разум немного проясняется.       Сказать, что он не голоден было бы враньем. Сандей настолько увлекся уборкой, что даже не притронулся к еде, которую они с Гофером вчера ночью взяли на вынос из ресторана. В животе урчало ещё задолго до того, как Гофер пришел, Сандей просто игнорировал это. У него кружилась и болела голова, все тело ослабло… Это были явные признаки того, что ему нужно поесть, то, на что врач научил его обращать внимание даже когда у Сандея нет аппетита. Ему нужно поесть, он просто не может заставить себя есть это. Но сказать об этом Гоферу тоже нельзя… Он ведь заботливо приготовил все это для Сандея, хотя мог поесть в городе, оставить Сандея без ужина за то, что тот проспал, и был бы прав в этом…       — Когда ты в последний раз ел? — спросил Гофер, подняв бровь.       — Утром, — дрожащим голосом произнес Сандей. Казалось, ещё немного, и взгляд Гофера прожжет не только сквозную дыру в его черепе, но и в стене за ним.       — Тогда почему ты не голоден?       — Меня тошнит, — признался Сандей, смотря на свои руки. Он сжимал столовые приборы с такой силой, что костяшки уже побелели, и силой воли пришлось заставить пальцы расслабиться.       Гофер опустил взгляд на руки Сандея и снова поднял его на сына.       — И почему тебя тошнит, позволь спросить?       — Я… Не знаю, — Сандей положил вилку и нож на стол и убрал руки к себе на колени. — Может дело в том, что я ещё не привык к этому дому, может, я надышался моющими средствами, или съел что-то не то…       — О да, ты точно съел что-то не то. Пирог без моего разрешения, — Гофер перебил Сандея, холодно и беспощадно, давая понять, что уже нашел для себя ответ на свой вопрос, и все дальнейшие объяснения Сандея будут считаться оправданиями и не будут приняты во внимание. — Ты снова перебил себе аппетит сладким, а теперь не хочешь есть то, что я приготовил для тебя. Я ведь волнуюсь о тебе.       — Но я на самом деле просто не голоден, — Сандей сжал запястье левой руки правой так, что ногти впились в нежную кожу. Уловка сработала, его голос хотя бы перестал дрожать. — Я поем позже, сейчас мне будет плохо…       — Еда дана нам не для того, чтобы перебирать или отказываться от нее, Сандей. В городе у нас, может, и была возможность подстраиваться под твои особенности, но здесь её нет, так что тебе придется есть то, что я смогу приготовить, — голос Гофера начинает звучать более жестоко, и Сандей снова давит ногтями на кожу запястья. Давит раз. Давит два. Давит три. На седьмой раз парень находит в себе смелость ответить.       — Дело не в приготовленной Вами еде, Отец, я просто не голоден, — последняя попытка защитить и оправдать себя. Живот от нервов и страха того, что он обидел отца, начинает крутить ещё больше.       — Ты бы был голоден, будь перед тобой тарелка сладкого, Сандей, я ведь тебя знаю, — Гофер улыбается, спокойно и снисходительно, и Сандей снова семь раз впивается ногтями в свою руку. — Чревоугодие — грех, ровно как и отказ от еды… Ты ведь не хочешь начать свое обучение на плохой ноте?       Шах и мат. Король сбивает пешку, и Сандей понимает, что он только что проиграл, берет в руки столовые приборы, и нехотя подчерпывает вилкой немного гороха и пюре. Смотря на еду в вилке, Сандей чувствует, как к глазам подступают слезы обиды и отвращения, и снова поднимает взгляд на Гофера. Может быть, он все-таки поймет и сжалится, позволит Сандею поесть позже или разогреть еду из ресторана?       — Ешь и не смотри на меня так, — сказал Гофер, разбивая надежды парня в дребезги. Улыбка ушла с его лица, и Сандей знал, что это значит. Если он попытается ещё хоть что-то сказать, Гофер разочарованно покачает головой, скажет «будь по твоему»… И Сандей все равно не сделает по своему.       Поэтому Сандей сдается уже сейчас и послушно ест. Отправляет в рот одну вилку, полную еды, вторую, накрывает губы рукой, пытаясь подавить рвотные позывы, и глотает уже третью вилку, полную гороха. Отчаянно старается игнорировать текстуру гороха на языке и комочки в пюре, жует так быстро, как только может, зная, что чем быстрее он закончит, тем быстрее он сможет отложить столовые приборы и перестать есть.       В горле стоит ком, живот болит от тяжести, но деваться некуда.       Доев последний кусочек курицы, Сандей поднял взгляд на отца и увидел на его лицу улыбку. Одновременно вознаграждающую его за послушание и обжигающую.       — Можешь же когда хочешь… — Гофер кивнул в сторону двери, давая Сандею понять, что он может уйти, Гофер сам уберет со стола, и парень встал со стула. — А ведь поехал бы ты со мной в город, мы бы оба поели в ресторане. Мне бы не пришлось готовить, а тебе есть то, что не любишь, выбрал бы себе все, что хочешь.       Эти слова, сказанные уже его удаляющейся спине, заставили Сандея всхлипнуть, закрыть рот рукой, чтобы Гофер этого не услышал, и ускорить шаг.       Влетев в свою комнату, Сандей закрыл за собой дверь и, прислонившись к ней спиной, съехал вниз по лакированному дереву. Он рыдал, закрывая рот рукой, рыдал и не мог остановиться, потому что ему было больно. Живот крутило, в горле до сих пор стоял ком отвращения, а сердце сжималось так больно, что Сандею казалось, что оно остановилось и вот-вот перестанет качать кровь по телу. И он умрет. Умрет из-за того, что его заставили съесть горох, как истинный слабак? Сандей знает, что он не должен так реагировать, знает, что ничего плохого не случилось, знает, что он просто дурак, который не может переступить через глупое отвращение к невкусной еде, но…       Но что бы он не пытался с этим сделать, он родился слабым дураком, и умрет им.       Сандей не умеет менять ничего в этой жизни.       Слова Гофера о том, что если бы он не проспал, ничего из этого не было, церковным колоколом звенят у него в ушах. Он идиот. Он идиот, сам не настроил будильник, сам проспал, сам съел пирог, хотя знал, что все это разозлит Гофера, он просто идиот, беспросветный и неисправимый.       Хотелось биться головой о стенку и рыдать до тех пор, пока он не утонет в собственных слезах, пока на двери не останется кровавый след от его мозгов, но нельзя. Взгляд падает на тумбочку, и Сандей видит на ней письмо Робин и книгу, которую он достал вчера. Напоминания о том, что ему нельзя гнить. Робин бы не одобрила… Она бы не позволила ему ранить себя.       Она бы не позволила ему просто сидеть на полу и рыдать.       С этой мыслью Сандей перебирается на кровать, прижимает к себе подушку и продолжает плакать, но уже зная, что подушка заглушит его слезы и всхлипы и здесь, в безопасности кровати, он не сможет себя ранить. Биться головой просто не о что.       Так он и засыпает.

***

      Мальчишка сидит и смотрит в тарелку, вилкой толкая кусочки вареной моркови из одной стороны в другую.              Еда ему особо не интересна. Она не вкусная, пахнет отвратительно и тухло, и выглядит ещё хуже. Далеко-далеко, дома, в Балтиморе, откуда они всего пару дней назад прилетели на самолете, еда вкусная. Там личный повар подает наваристые супы, от одного запаха которых у мальчика слюнки текут и в которых он совсем не обращает внимание на ненавистные ему овощи, мясо, почти разваливающееся во рту, и сладкие десерты, ради которых Сандей готов терпеть долгие и скучные ужины.       Здесь Гофер готовит мерзкие вареные овощи, которые Сандей не ест, каждый день одну и ту же вареную куриную грудку, от которой уже тошнит, а сладкое вообще под запретом.       Перед мальчиком сидит фигура, которую он почему-то не может разглядеть. Фигура сидит напротив окна, из-за чего свет падает на нее из-за спины, скрывая в тени черты лица. Тень всегда темнее там, где она ближе к источнику света. Сандей научился этому когда ему ещё не запретили рисовать.       Обычно люди выглядят ангельски, когда свет падает на них со спины. Волосы подсвечиваются, из-за чего они сияют золотом у блондинов и медью у брюнетов, и человека будто бы обволакивает мягкий, волшебный свет… Но не эту фигуру. Она такая темная, что, кажется, впитывает в себя весь свет и тепло, как черная одежда летом… Или черная дыра.       Черные дыры пугают мальчика. Он не мог спать когда ему на уроках рассказали об их существовании.       — Почему ты не ешь? — спрашивает черная дыра голосом Отца.       — Мы едим одно и то же уже несколько дней… И мне не нравится вареная морковка, — честно отвечает мальчик. Его учили быть честным, в честности не может быть ничего плохого. — Я не хочу есть.       — Не хочешь? — зажмурившись, чтобы посмотреть на Отца, Сандею удается разглядеть приподнятую бровь но, почему-то, не его глаза.       — Нет, не хочу, — мальчик отвечает все так же честно, продолжая смотреть в тарелку и гонять по ней еду вилкой. Любое занятие сейчас кажется ему интереснее наскучившей курицы и противных, размякших настолько, что жевать нечего овощей.       — Я приготовил это специально для тебя, Сандей, сам я мог поесть в городе, — напоминает мальчику фигура. Её голос звучит строже и злее, и по спине мальчика пробегают мурашки, но он не подает виду. Продолжает сидеть, протыкать вилкой кусок брокколи, словно когда тот развалится все это закончится, и упорно не смотреть на Отца. Смотреть на Отца не просто физически больно из-за того, что приходится смотреть на свет, но теперь ещё и страшно.       Вот только съесть противные вареные овощи и чувствовать тошноту до тех пор, пока он не уснет, сейчас кажется ему страшнее.       — Я ценю это, но все ещё не буду есть. Мне будет плохо, — объяснил мальчик. — Можно я пойду в комнату, Отец?       — Нет. Если ты ценишь то, что я тебя кормлю, ты не встанешь из-за этого стола до тех пор, пока не доешь все, — сказала черная дыра в виде Отца.       — Но я не могу, — Сандей упрямо поджал губы и сжал вилку в руке так, что его костяшки побелели.       — Почему не можешь? Потому что опять перебил себе аппетит сладким? — голос звучит холодно, режуще, как лезвие меча, и Сандей снова смотрит на фигуру, собираясь выстоять эту пытку холодом. Он не может разглядеть и точно понять, но ему кажется, что Отец ухмыляется, а вместе с этим хмурится.       Казалось бы, противоположные эмоции.       Но Отец всегда был для него тайной.       — Потому что меня будет тошнить, — парировал удар Сандей, чувствуя себя, как ученик рыцаря, с мечом в руках отразивший удар соперника.       — Потому что ты, Сандей… — Отец встает, спокойно, и медленно, как удав, обходит стол. Он наклоняется к Сандею, и мальчишка наконец видит его выражение лица, и понимает, что меч из его рук выбили, и теперь он полностью беззащитен и обезоружен. Обнажил зубы на кого не надо, и теперь их у него вырвут.       Такого уж воспитание Гофера.       Он наклонился так близко к Сандею, что тот увидел в янтарных радужках свое отражение, и проглотил ком в горле. Не ошибся. Гофер ухмыляется… Это выражение лица Сандей никогда до этого не видел в свою сторону, но он прекрасно знает, что оно значит. Гофер ухмыляется, только когда его самого ужалили и оскорбили, тогда, когда он вот-вот проиграет.       И ни разу после появления этой ухмылки он не проигрывал.       — …маленький, избалованный паршивец, — даже когда Сандей всхлипывает, Отец остается совершенно спокойным, и это заставляет сердце мальчика остановиться на секунду.       Секунда проходит, и Сандей, все это время смотревший в глаза Гофера, не знает, что произошло, но по его лицу падают кусочки еды. Крупицы риса застревают в волосах, падают на колени вместе с вареным горохом и морковью, а потом с глухим звуком, стоит ему наклонить голову, чтобы посмотреть, что происходит, на его колени падает и курица. Внезапно в голову Сандея приходит осознание того, что это труп животного, ведь с таким же звуком упала бы и умершая в полете птица.       И Сандей визжит.       Резко подскакивает со стула, делает несколько шагов назад, пытаясь оказаться подальше от Гофера. Это он, это он опрокинул на Сандея его ужин, это он заставил его испачкаться, это он!       А что он сделает ещё…?       — Не ори! — кричит Гофер.       Еще несколько минут назад Сандей был готов дать ему отпор, сказать, что Гофер сам кричит, и сам его напугал и унизил, но сейчас Сандей может только съехать вниз по стене и зарыдать, но теперь тихо, почти беззвучно, потому что громко плакать уже слишком страшно. Гофер и так ненавидит его слезы.       Сандей снова не понимает, что произошло, но слышит громкий звук где-то над головой и чувствует, как что-то падает на его волосы. Что-то твердое, холодное и острое. Открыв глаза, мальчик видит вокруг себя осколки тарелки, и забывает, как дышать.       Последнее, что он видит, это то, как Гофер поправляет свой галстук и выходит из кухни.       Последнее, что он слышит, это то, что ему стоит убраться.

***

      Глаза Сандея распахнулись, и, осознав, что он лежит в полной темноте, парень тут же потянулся к выключателю светильника.       Когда комнату озарил свет, Сандей сел на кровати и обнял себя за плечи, круглыми глазами смотря в пустоту. Ему казалось, что он до сих пор чувствует в волосах комочки еды, уже разложившейся и вонючей. Было огромное желание сходить в душ и смыть с себя все это безобразие, но Сандей пытался убедить себя в том, что это всего лишь сон.       Это просто не может быть ничем, кроме глупого сна, придуманного больным воображением Сандея на фоне сегодняшего ужина и того, что ему было физически плохо после него. Гофер бы в реальности никогда не поступил бы так же, как во сне. Да, он был строгим родителем, и он следил за диетой Сандея, но делал все это из лучших побуждений, и никогда, даже в те моменты, когда Сандей капризничал, не стал бы вываливать на его голову еду. Во-первых, переводить еду — это грех, и это всегда было одной из причин по которым Гофер так тщательно следил за тем, чтобы Сандей ел все. Во-вторых, насилие — это грех, и зачем человеку, всегда говорящему Сандею, что на оскорбления стоит отвечать с достоинством и подставив вторую щеку под удар, так реагировать на простой детский каприз?       В третьих, за столом не было Робин.       Во сне Сандей был ребенком, а когда он был ребенком они всегда ездили в этот дом вместе с Робин, он никогда не был здесь один с Гофером. И, если бы Робин была в доме, она бы обязательно поужинала бы вместе с ними… А значит все это просто сон, каким реальным и жутким он бы не казался.       Просто сон, даже если в голову отдаленно крадется воспоминание о том, как Сандей сидел рядом с мусором на кухне и выбирал из волос крупицы риса одна за одной, чувствуя себя напуганным, побежденным и униженным. Это не воспоминание… Это тоже трюк больного воображения Сандея.       Твердо решив это для себя, Сандей падает спиной обратно на кровать. Хочется заплакать, вырыдать весь шок от этого сна, но из-за того, что он и так уснул в слезах, они, кажется, иссякли. Может, так даже лучше.       Робин бы не хотела, чтобы он грустил и плакал из-за глупого сна.       Но плакать все равно хочется. Как минимум, потому что Сандей чувствует себя каким-то странным из-за того, что ему вообще сняться такие сны… Это ведь второй день, когда ему почему-то снится, что он снова ребенок в этом доме, и с ним происходит здесь что-то плохое.       В первую ночь он разбил кружку, и к нему прибежало нечто, что он не успел разглядеть.       Во вторую ночь Отец вывернул на него тарелку с едой и накричал на него.       Все это казалось таким ужасным и сюреалистичным, что у Сандея не оставлялось сомнений в том, что ему стоит выпить успокоительное и лечь обратно спать, а по приезде в Балтимор рассказать обо всем этом своему врачу, доктору Оуэнсу. У Сандея ведь уже бывали кошмары раньше, он знал, что случится. Доктор Оуэнс мило улыбнется, скажет, что, вероятнее всего, кошмары были вызваны сменой обстановки и стрессом из-за разлуки с сестрой, похлопает по плечу, и снова напомнит ему о том, что таблетки нужно пить каждый день, а Гоферу о том, что «мальчика бы хорошо показать психиатру». Сделает он это шепотом, так, чтобы Сандей вроде бы не слышал о чем они говорят, но Сандей все равно услышит, и все равно семь раз вопьется ногтями в свое запястье, потому что этот опытный, добродушный круглолицый врач считает, что он сумасшедший.       И никакому психиатру его все равно не покажут, ведь Гофер не верит во все это, он лишь найдет нужные слова в Библии и напомнит Сандею, что все в порядке, это просто испытания Господни которые стоит просто преодолеть.       Вот.       Вот!       Гофер заботливый Отец, он бы не стал поступать с Сандеем так, как поступил в этом дурацком сне! Иначе зачем ему садиться с ним у камина в доме в Балтиморе и часами читать с ним Библию, давать советы, учить его жизни?       Эта мысль придает Сандею решимости, и он встает с кровати и надевает светло-голубые тапочки до того, как что-то успеет снова изменить его мнение. Ему нужно на кухню за водой и спать.       Сандей выходит из комнаты тихо, на цыпочках, и так же тихо спускается по лестнице. Он останавливается, когда одна из ступенек скрипит, и прижимает плечи к ушам, ожидая звуки грома или шаги Гофера над головой, но за скрипом ничего не следует. Дом остается таким же тихим, и Сандей, сделав глубокий вдох, продолжает идти дальше, не позволяя себе даже дышать, чтобы не шуметь.       На кухне он зачем-то проверяет, нет ли в шкафу кружки с голубкой, и, не найдя её, хмурится. Ещё в последнее лето, когда они сюда приезжали, была же… Куда она делась?       Парень помотал головой, отгоняя от себя мысли.       Не его дело. Ему нельзя кормить свои страхи. В этом были согласны и Гофер, и доктор Оуэнс.       Звук воды из крана успокаивает и дарит парню короткую передышку от своих мыслей, словно вода не просто льется в стакан, а омывает самого Сандея. Сейчас, пока он стоит на кухне, он чувствует себя безопаснее. Здесь нет вероятности, что Гофер услышит даже самый тихий его шаг, нет кошмаров, мучающих его последние несколько дней, здесь он дальше от тех шагов на чердаке, что так напугали его прошлой ночью… Если бы было можно, Сандей бы вообще уснул на диване, включив на старом телевизоре какой-нибудь детский канал с мультиками, чтобы шум точно не пустил мысли о снах и шагах обратно в его голову. Но, к сожалению, уснуть таким образом нельзя. Гофер давно запретил им с Робин смотреть телевизор, считая, что кроме новостей там ничего полезного и не покажут, да и спать на первом этаже Сандею страшно — мало ли кто заглянет в окно.       Поэтому, сделав глоток воды и расправив плечи, Сандей, набравшись сил, поднимается обратно по лестнице, уже без груза собственных страхов.       Но стоит ему уже на втором этаже сделать пару шагов от лестницы в сторону своей комнаты, и страхи ударяют его с новой силой, как появившаяся ниоткуда волна на пляже, ведь он слышит скрип половиц где-то слева от себя, со стороны лестницы на чердак. Он резко оборачивается и вглядывается в темноту, но ничего не видит, и ужас окатывает его с ног до головы, ледяными ручейками стекая с локтей и волос.       — Отец? — спрашивает Сандей, набравшись смелости. Вопрос должен был быть задан шепотом, но ужас делает его слишком громким.       Дверь спальни Отца распахивается, озаряя светом коридор, и Сандей чуть не роняет стакан в своих руках и делает пару шагов назад.       Отец действительно не спит… Но шаги были слышны не со стороны спальни…       — Иди спать, Сандей, уже почти час ночи, — устало и раздраженно говорит Гофер, снова становясь похожим на черную дыру из сна парня, когда свет комнаты освещает его со спины.       — Д-да, я уже спал, проснулся потому что захотелось воды и услышал какой-то шорох сейчас. Простите, — Сандей опустил взгляд и проглотил ком в горле.       Гофер разочаровано покачал головой, но не стал больше ничего говорить, лишь закрыл за собой дверь с тихим хлопком. Сандей несколько секунд смотрел на нее, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, а сердце совсем не бьется, а потом побежал в комнату так быстро, что часть воды из стакана выплеснулась на его руки.       Он даже не знал, чего боится больше — раздраженного Гофера или того нечто, что минуту назад было всего в паре шагов от него?