заметки о гниении

      Когда Сандей открыл дверь на кухню, его встретил запах запах кофе и взгляд Гофера, специально отвлекшегося от чтения утренней газеты чтобы посмотреть на сына.       Смотрел он спокойно, но оценивающе (в принципе, как и всегда), и это заставило парня резко обратить внимание на то, как он выглядит со стороны. Потемневшие и прилипшие после душа к голове волосы, оставившие мокрый след на белой рубашке, круги под глазами, ведь спал он вчера крайне плохо, пусть, на удивление, и без кошмаров после того, как уснул во второй раз, и медленные, сонные движения, потому что даже холодный утренний душ не разбудил его… Это зрелище объясняет тень раздражения во взгляде Гофера, Сандей и сам по утрам не особо любит себя видеть.       Он не любит себя видеть в принципе.       — Доброе утро, Отец, — сказал он, сдерживая желание зевнуть. Не хотелось сейчас привлекать внимание к тому, что он не выспался. Воспоминания о ночи ещё были слишком живы, Сандей слишком хорошо помнил разочарование и раздражение в голосе Гофера, когда он в час ночи увидел сына в коридоре. Зная Гофера, он может и сейчас быть разочарован из-за того, что парень проснулся позже него. Вот он, уже сидит и читает утреннюю газету, а его непутевый сын только соизволил прийти на кухню и сделать себе чай, ещё и зевает… Такой мысли Гофера Сандею допустить нельзя.       — Доброе утро, Сандей, — сказал Гофер, вернув свой взгляд к утренней газете. — Как спалось?       — Не очень… Я ночью проснулся от жажды, — сказал Сандей, прикусив внутреннюю сторону щеки в наказание за вранье. Он просто не может рассказать Гоферу о своих снах. Не сейчас, не после вчерашнего, не когда Гофер даже не сможет отвести его к врачу. Он расскажет. Признается во всем потом, когда они снова будут в Балтиморе, когда у Сандея будет возможность записаться к уже привычному ему доктору Оуэнсу, когда Отец уже отойдет от того, насколько всё пошло не по его плану в первый же день этого лета в Техасе.       До этого — эти сны будут тайной Сандея.       — Сейчас жарко, лучше оставлять на тумбочке стакан воды, чтобы не мешать другим спать, — сказав это, Гофер сделал глоток кофе, и парень понял, что на него все-таки злятся.       Решив, что лучше всего сейчас замолчать и не привлекать внимание, Сандей поставил на плиту чайник и принялся рыться в ящике с чаем, пытаясь найти среди всех коробочек свой любимый эрл грей. Сонливость замедляла все его движения и мешала сосредотачиваться. Парень чувствовал себя так, будто на его плечах до сих пор висит тяжелое одеяло, мешающее ему двигаться и путающееся под ногами, грозящееся придавить его к земле. Сандей обычно ненавидит быть сонным. Его раздражает то, какие у него в такие моменты путающиеся мысли, то, что пальцы кажутся онемевшими, и трудно даже держать кружку… Но сейчас это все не бесит. Сейчас спутанность мыслей помогает не думать о том, какое он разочарование для Гофера, а онемевшие пальцы заставляют замедлить движения, превращая приготовление чая в расслаблающее занятие.       Какое-то время Сандей просто стоит, прислонившись спиной к кухонной стойке пока ждет свиста чайника, и смотрит в окно, наслаждаясь видом того, как утренние лучи солнца освещают высокий куст за окном, оставляя блики на зелено-желтых листьях. Ветра нет, дождя тоже… В Балтиморе дождь идет круглый год, и, пусть Сандею и не нравится сухость Техаса, сам он предпочитает дождь и покрытое пушистыми серыми облаками небо, но солнечная погода Юга Штатов пока что кажется ему приятной сменой обстановки. Сандей знает, что скорее всего уже сегодня жара начнет его раздражать, стоит ему выйти из дома… Но сейчас это не мешает ему наслаждаться моментом утреннего умиротворения.       Он не проспал, успел принять душ, сейчас выпьет чай и позавтракает… Пусть Гофер и зол, в этот конкретный момент все хорошо.       Когда чайник засвистел, Сандей вылил воду в синюю кружку, подождал, пока вода окраситься в цвет чая, и, достав пакетик, собирался уже выкинуть его, но, склонившись над мусорным ведром, застыл.       В нем лежал пирог.       Спокойствие тут же улетучилось, ведь Сандей осознал, насколько же Гофер был зол. И если до этого парень ещё думал о том, что, возможно, если он хорошо попросит, ему позволят съесть кусочек пирога на завтрак (не пропадать же подарку Грей), то теперь он понял, что этому не бывать. И, судя по всему, никакому сладкому не бывать теперь в этом доме, раз Гофер решил его выбросить.       Прикусив внутреннюю сторону щеки, Сандей промолчал, не став спрашивать у Отца, почему тот так поступил, и повернулся к плите, осознав, что теперь то ему точно придется с ней договориться и что-то себе приготовить. Взглядом Сандей забегал по кухне, ища что-то достаточно простое для того, чтобы даже он мог это осилить… Его спас ящик с яблоками, принесенный вчера Бутхиллом. Яблоки сытные, вроде бы. И их не нужно готовить. Идеально для такого неумехи, как Сандей.       Парень взял пару яблок, помыл их, и, достав из шкафчика тарелку, а из ящика нож, принялся нарезать яблоки на дольки. Так они казались ему намного вкуснее, Сандей с детства любил яблоки, и мог есть их на завтрак даже в Балтиморе, просто прося повара нарезать их к омлету или его любимым тостам с вареньем, когда Гофер вообще позволял ему их есть. Дольки, нарезанные Сандеем получились более кривыми и толстыми чем те, что ему нарезал повар… Но ничего. От этого вкус не сильно изменится.       Стоило Сандею сесть за стол и поставить перед собой кружку и тарелку, как Гофер отвлекся от чтения газеты, с презрением посмотрел на завтрак сына, и усмехнулся. Сандей прекрасно знал, что это значит. Это значит, что Гофер считает его немощным неумехой, раз он даже яичницу не смог себе приготовить. Это значит, что, попытайся Сандей научиться готовить сейчас, при Гофере, Отец бы указывал ему на каждую ошибку, но ни за что бы не помог. Это значит, что Гофер доволен собой за то, что выбросил пирог. Это значит, что Сандею придется поработать, чтобы искупить свою вину перед ним и снова стать хорошим.       Снова иметь право жить.       К счастью, Гофер ничего не сказал, и завтрак прошел в молчании. Было слышно только хрустящего яблоками Сандея и то, как Отец изредка переворачивал страницы газеты. Когда газета была дочитана, а Сандеем была допита уже вторая кружка чая, Гофер встал из-за стола, сложил газету, и, подняв бровь, посмотрел на оставшиеся на тарелке три кусочка яблока.       — Я иду обуваться, — сказал он, выходя из кухни.— Доедай быстрее. Если задержишься — пойдешь в Редемпшн пешком.       Сандей кивнул, доел так быстро, как только мог, и побежал за Гофером в прихожую. Парень ещё никогда не был так рад тому, что его приучили носить туфли, а не высокие кеды или ботинки, популярные среди парней его возраста, как сейчас, пока Гофер стоял, скрестив руки, и смотрел свысока на то, как сын пытался завязать шнурки. От того, как на него смотрели, тонкие кожаные шнурки все время ускользали из пальцев, и завязывание их занимало намного больше времени, но в итоге Сандей с этим все-таки справился. Парень встал, по привычке отряхнул себя от несуществующей пыли и посмотрел на зеркало в прихожей. Сегодня на нем черные брюки и темно-синяя рубашка. Они создают единую вертикаль, делая Сандея визуально выше, а синий рубашки подчеркивает желтовато-карий цвет глаз, делая их ещё ярче… Сандей выглядит хорошо. Настолько хорошо, насколько вообще можно выглядеть, когда природа не наградила приятной внешностью.       В чем-то он даже похож на Гофера, тот тоже любит носить черный и синий. Это тоже хорошо.       Сев на заднее сидение машины, чтобы не мешать Отцу водить, Сандей опустил взгляд на свои ботинки. Все точно пройдет хорошо — стрелки брюк были ровными и на одной линии с носами туфель.       Как бы плохо не прошло это утро и как бы зол на него Гофер не был, Сандей был счастлив, что сегодня он наконец-то начнет работу в церкви, и чувствовал, что все пройдет хорошо. Когда машина сдвинулась с места, и деревья и поля за окном превратились в одной больше зелено-коричнево-желтое пятно, парень уже был погружен в свои мысли, представляя, как будет беседовать с прихожанами церкви о том что их волнует, успокаивать и давать им полезные советы. Работа с людьми — пусть Сандей иногда и побаивался их — и помощь нуждающимся были для него самой важной частью религии, и парню не терпелось приложить к этому руку. До этого он мог, разве что, учавствовать в разговорах в церкви и говорить свое мнение там, где это было уместно, но сейчас он будет уже помощником пастора, а не просто его сыном, и к нему будут прислушиваться.       Привлекал его и другой аспект того, что он будет помощником Гофера — Сандей искренне любил размышления о религии и разговоры о ней, и, если он теперь будет учиться у Гофера, это значит, что Отцу придется чаще разговаривать с ним об этом. Парень любил слушать Гофера, любил вести с ним дискуссии, любил, когда Отец приносил ему книги по философии и религии из своей библиотеки, и говорил «Читай». Сандей обычно успевал прочитать эти книги за пару дней, делая пометки в своем любимом блокноте на кольцах, а потом приходил к Гоферу с книгой и блокнотом, и они долго обсуждали содержимое произведения и то, понял его Сандей правильно, или нет. Гофер всегда терпеливо поправлял, если сын что-то не понял, говорил Сандею, что ему стоило думать о книге и цитатах из неё.       Сандей любил учиться у Отца. Он любил учиться в целом, ничего ниже пометки «B» домой не приносил, ещё с начальной школы тратил на учебу большую часть своего свободного времени, и делал все это не потому что кто-то его заставлял, хотя Гофер настаивал на хорошем образовании для Сандея и для Робин, а потому что поиск новых знаний приносил ему удовольствие. Со своими оценками он запросто мог поступить в любой из лучших колледжей страны, но в итоге, когда Гофер предложил ему пока что поучиться у него и помогать ему с его бизнесом и работой в церкви, Сандей решил, что ничего больше ему и не надо.       Только возможность помогать людям, бесконечно учиться и быть с семьей.       Машина останавливается, и вместе с ней останавливаются и мысли Сандея. Прямо перед глазами оказывается воткнутый в траву знак, на котором написано «Никто кроме Него тебе не поможет», и эта надпись заставляет Сандея нахмурится от несогласия, но парень молчит и отстегивает ремень безопасности. Может быть, потом, когда он заслужит доверие Гофера, как его помощник, он сможет попросить его заменить эту надпись на что-то более позитивное, а сейчас лучше просто промолчать и закрыть на это глаза. Выйдя из машины, Сандей смотрит уже на саму церквушку — старое белое здание с острой крышей и небольшой башенкой по центру, которое окружает зеленая, ровная трава, и клумбы с белыми и светло-розовыми цветами. Церковь была построена примерно в то же время, что и дом семьи Вудов, но выглядела она гораздо более ухожено и светло. От нее не исходила та же зловещая аура, что окружала особняк, и ощущения того, что кто-то наблюдает за Сандеем из окон тоже не было. Находясь здесь, Сандей наконец мог расправить плечи и не бояться каждого шороха.       Сандей не знал, в чем причина такого облегчения. То ли в предвкушении интересной работы, то ли ощущение безопасности от того, что они в городе и окружены людьми и зданиями, то ли сила Божья.       Сейчас это и не важно. Гораздо важнее пойти за Гофером. Сандею хочется, чтобы Отец рассказал ему о чем-то, объяснил, какую работу предстоит ему предстоит взять на себя, но Гофер молчит. Все то время, что он идет от машины к церкви, Сандей видит только его спину и темно-синий пиджак, от чего ему быстро становится не по себе — это служит ему напоминанием о том, что Гофер все ещё обижен.       Пока Гофер открывает дверь церкви ключом, Сандей закрывает глаза и делает глубокий вдох, вновь пытаясь успокоить чувство вины и разыгравшееся в желудке чувство тошноты. Он знает, что плохо ему только из-за того, что его тело знает, что он сделал что-то плохое, и наказывает его за это само. Так говорит Гофер. Доктор Оуэнс с ним бы не согласился, он всегда говорил Сандею, что тот слишком много волнуется, отсюда тошнота каждый раз, когда он нервничает или думает (знает) что сделал что-то плохое, но… Сандей верит скорее Гоферу. Гофер ближе к Богу, он лучше знает, как устроен этот мир. Это та самая мудрость, которую не может дать ни одно образование в мире.       Поэтому Сандей сжимает вспотевшие ладони в кулаки и стискивает зубы, готовясь с достоинством выдержать последствия своих действий в виде злости Гофера, но где-то в глубине души все ещё надеется на то, что, как только Отец начнет учить его чему-то, его злость рассеется, как пыль на ветру.       Все-таки, Гофер любит учить почти так же, как Сандей любит учиться.       Запах ладана, ударивший в нос как только Гофер открыл дверь церкви, напоминает ему о цели почти ежегодных поездок Гофера в Редемпш — местный священник, семидесяти трех летний пастор Браун, уже нуждающийся в толстых очках для того, чтобы вообще видеть Библию в своих руках, никак не мог найти себе преемника, но отчаянно нуждался в хоть каком-то отпуске. Гофер, согласившийся заменять его пару месяцев в году, видел в этом возможность научить прихожан этой церкви истинному Слову Божьему — к пастору Брауну он относился со снисхождением, считая, что тот в силу возраста слишком мягок в своих речах и толковании Библии, что приводит к заблуждению в Церкви. Отсюда и запах ладана, хотя церковь официально была протестантской. Как убежденный баптист, Гофер не мог простить этого пастору Брауну.       Сандей же даже не знал, с кем он согласен. С одной стороны, он тоже видел в ладане определенный пережиток прошлого, и его крепкий запах отталкивал, а с другой пастор Браун вызывал у него уважение, и в разговорах с ним у Сандея никогда не возникало ощущения того, что его коснулся старческий маразм. Да, пастор Браун с трудом видел и ходил, но всегда говорил о любви к ближнему и помощи нуждающимся с таким оживлением, что Сандей переставал замечать морщины на его лице.       Гофер и Браун оба казались ему примером того, каким должен быть священник, просто один напоминал холодный металл, стремящийся вырезать грех из этого мира, а другой прохладную воду, льющуюся в чашки жаждущих.       Когда-то, когда он станет священником, Сандей хочет найти золотую середину между ними двумя.       Пока они идут по коридору к кабинету пастора Брауна (а летом Гофера), Сандей думает о том, что ему стоит поговорить об этом с Гофером когда тот немного остынет. А остынет он скоро, как только Сандей сможет показать ему свою старательность и рвение к учебе, и тогда все будет…       Стоит Сандею войти в кабинет Гофера, как тот поворачивается к нему, вручает ему коробку документов, до этого стоявшую на столе, и говорит:       — Отсортируй их по датам.       Гофер развернулся и ушел, а Сандея вес этой коробки и осознания того, что вряд ли ближайшие несколько дней ему удастся чему-то научиться чуть не заставил провалиться под землю.

***

      Так и прошло две недели.       Сандей думал, что Гофер простит его, и все встанет на свои места, но этого так и не произошло. Отец снова начал желать ему доброго утра и спокойной ночи, а его взгляд потеплел и больше не напоминал Сандею зимнюю стужу, откуда-то явившуюся летом в Техас. Ужин и завтрак Гофер теперь готовил сам, больше не принимая попыток научить Сандея готовить, и Сандей уже почти привык к гороху и перевареной курице. Чувство тошноты по ночам стало его вечным спутником, но Сандей больше не возникал — свой урок он выучил, снова разочаровывать Отца ему не хотелось.       Даже не смотря на то, что, казалось, Гофер уже не так злится на Сандея, он не спешил пускать того работать в самой церкви. Все свои дни Сандей проводил в кабинете Гофера — всегда находились документы и книги, которые нужно было перебрать и расставить в нужном порядке. Когда Сандей думал, что работа закончена, и сообщал об этом Гоферу, тот требовал перепроверить все ещё раз, а затем ещё один, оправдывая все это тем, что пастор Браун уже очень плохо видит и сам не справляется с тем, чтобы держать документы в порядке, а значит организационная работа падает на плечи Гофера. Сандей и не возражал — организовывать что-то и расставлять вещи по полочкам он любил с самого детства, просто… Это было не той работой, которую он ожидал, когда узнал, что Гофер хочет взяться за его обучение.       Самым страшным в этой работе была даже не скука (Сандей с детства корил себя за это чувство и уже отвык его испытывать), а мысли.       Мысли нещадно лезли в его голову пока он расставлял книги по полкам, и отвлекали от дат на документах, пока он пытался их организовать. Мысли были о чем угодно. Часто Сандей думал о сестре, о том, как же проходят её уроки с репетиторами, как она проводит время…       За эти две недели он успел получить от Робин одно письмо, и, когда Гофер вручил ему его, побежал, как счастливый ребенок, к себе в комнату, читать его и писать ответ. В письме Робин говорила, что с ней все хорошо, репетитор по вокалу хвалит её за то, что у нее получается брать ноты всё выше и выше, и ей бы очень хотелось, чтобы Сандей был здесь и мог играть на фортепиано, пока она поет, ведь петь для него гораздо интереснее, чем для репетиторов и подруг. Сестра так же рассказывала о том, что ходила с подругами на балет, Сон в Летнюю Ночь. Читая об этом, Сандей постарался ей не завидовать. Будь он в Балтиморе, он мог бы и дочитать пьессу, и сам сходить на балет… Ну и ладно. Главное, что сестра в порядке, и ей есть чем себя развлечь.       Ответ сестре он писал с глупой улыбкой на лице, но с сожалением о том, что ему нечего ей рассказать — его обучение ощущалось так, будто оно ещё даже не началось, и никаких успехов вроде высоких нот не было, а о ссоре с Гофером говорить не хотелось. Поэтому Сандей написал о знакомстве с Бутхиллом, надеясь через бумагу передать весь колорит и тепло исходящее от этого человека, и, заклеив конверт, положил его в найденную в доме кожаную сумку, чтобы в следующий же день отправить его, когда Гофер снова отпустит его в город за продуктами.       Даже несмотря на то, что работа в церкви пока что не приносила большого удовольствия, рутина, которую Сандею удалось себе создать, оказалась даже приятной, пусть в ней и не было ничего интересного. Он вставал, завтракал вместе с Гофером пока тот читал газету, которую Сандей покупал ему каждый вечер, ехал в церковь, и дальше все утро занимался поручениями Отца. Небольшой перерыв на обед в ресторане, где Сандею можно заказать себе что угодно кроме сладкого, снова работа в церкви, после которой Гофер пошлет его в магазин за продуктами и газетой. Когда он возвращался в церковь, Сандей и Гофер либо уезжали домой чтобы поужинать, либо, если в тот день была вечерняя служба, ужинали в ресторане, и уходили домой уже после нее. Дома у Сандея уже наконец было свободное время, большую часть которого он тратил на чтение. Хотелось бы и погулять по территории дома, там, все-таки, было красиво, но один ночью Сандей гулять не любил, а Гофер после ужина запирался у себя в кабинете и готовился к службам, так что позвать его на прогулку вариантом не было.       Время, когда он оставался наедине со своими мыслями и очередной книгой, было для Сандея одновременно лучшим и худшим. Дом погружался в тишину, в которой любой шорох казался десятикратно громче… А шорохов в доме было много, и казалось, что слышит их только он. По крайней мере Гофер на них никак не реагировал, что наталкивало Сандея на мысли о том, не сходил ли он с ума, раз слышит что-то, чего не должно быть. Он никогда не был суверным, ведь суеверие грех, но мозг все равно рисовал в его голове жуткие образы то призраков, то вампиров, то даже огромных крыс с красными глазами. Шорохи уж точно были слишком громкими, чтобы быть обычными крысами.       Он настолько боялся снова услышать эти шаги на лестнице или в коридоре темной ночью, что старался больше не выходить из комнаты, заранее запасаясь водой на ночь и запрещая себе даже думать о том, чтобы заварить чай.       Хотелось просто поскорее уснуть, чтобы ничего из этого не слышать, но даже во сне легче не становилось.       Кошмары, в которых над ним издевалась фигура, подозрительно похожая на Отца, не прекратились. Если в первые пару дней Сандей ещё мог списать это на стресс от перелета и ссоры, то сейчас ведь все было хорошо, и кошмары должны были прекратиться? но нет, мозг проигрывал во сне одни и те же сценарии с разбитой кружкой, опрокинутой тарелкой. Иногда Сандей не помнил, о чем были его сны, но просыпался в холодном поту и со звенящими от криков ушами. По утрам иногда стало не хватать воздуха.       Услышав шаги за дверью в кабинет Гофера, Сандей резко поднял голову и раскрыл глаза. Снова он думал о том, о чем не стоило.       — Ты до сих пор возишься с этими бумагами, — вздохнул Отец, открыв дверь и посмотрев на сына, сидящего на полу в окружении документов. — Жаль, я думал дать тебе уже другую работу…       Гофер сказал это почти игриво растягивая гласные, и Сандей тут же встал и обтряхнулся, стоило ему услышать про другую работу.       Нетерпение, конечно, грех… Но наконец-то!       — Что за работа? — спросил он. Хотелось начать собирать бумаги с пола и тут же побежать браться за другие, более интересные дела, но Сандей не любил кормить себя напрасными надеждами, а Гофер может захотеть, чтобы он сначала закончил то, чем уже занимался.       — У Мистера Уилльямса снова что-то случилось, он сейчас лежит в больнице, — сказал Гофер, улыбнувшись Сандею. — Нужно сходить и навестить его, и я подумал, что это хорошая возможность научить тебя общаться с больными людьми. Сопроводишь меня?       Сандей с трудом сдержал улыбку, напомнив себе о том, что нельзя улыбаться, когда кто-то может быть при смерти.       — С радостью, Отец. Я соберу бумаги и буду готов идти.       — Буду ждать тебя на выходе, — Гофер с улыбкой кивнул Сандею и вышел из комнаты, и тут Сандей с трепещущим сердцем понял — им наконец-то гордятся. Отец сейчас не просто терпит его или прощает ему ошибки, он на самом деле доволен.       Сандею нельзя снова его разочаровать.       Парень собрал бумаги так быстро, насколько он вообще мог складывать их так, чтобы порядок, в котором он их расставлял, не потерялся. Захватив кожаную черную сумку, Сандей вышел из кабинета, находу закидывая длинный и толстый ремешок себе через плечо.       — Мы пешком? — спросил он, подойдя к Отцу.       — Нам недалеко.       Шли они молча, мимо жилых домов и маленьких пыльных магазинов. Дорога была такой же пыльной, и, в принципе, если бы кто-то попросил у Сандея одним словом описать Редемпшн, он выбрал бы именно это — пыльный. Оно инкапсулировало в себе и знойную жару этого городка, и отсутствие дождей, из-за которых пыль летала в воздухе и оседала на предметах, и его старость. Насколько Сандей знал, этот городок был основан где-то в конце прошлого века. Тогда, в далеких 1890х, семья Вуд стала одной из первых, кто здесь обосновался, чем Гофер очень гордился, до сих пор питая большую заботу к этому городу нисмотря на то, что уже давно считал своим домом Балтимор.       И Сандей понимал, что здесь можно любить. Деревянные дома, магазинчики с кирпичными стенами и старинными металлическими вывесками… За исключением недавно построенной заправки, все в этом городе было старым, что придавало ему особый, нетронутый временем шарм. Сандея, как любителя антиквариата, этот шарм привлекал. Если летний Балтимор был полон энергии, шума и веселящихся людей его возраста, к радости которых Сандей не мог присоединиться, то летний Редемпшн будто бы дремал, отражая вялость самого сердца Сандея в летнее время. Для него, как и для Редемпшна, время летом просто останавливалось. Если для большей части людей его возраста отсутствие шумных баров и клубов было бы минусом, то для Сандея, больше любящего отдыхать дома за книгой или разучиванием новых песен на фортепиано, это было только в плюс.       Жаль только, что фортепиано в их доме в Редемпшене было настолько старым, что Гофер даже не разрешал сыну прикасаться к нему, боясь, что парень его испортит.       Но ничего. Если Сандей будет выполнять все поручения Гофера без ошибок, рано или поздно он заслужит его доверие. Обязательно заслужит.       Дорога до больницы от церкви была недолгой, но Сандей помнил её плохо, и поэтому просто полагался на память Гофера об улицах этого города и шел за ним, смотря по сторонам и наслаждаясь местными видами. На полпути его внимание зацепил парень с длинными волосами, собранными в хвост, разговаривающий с продавщицей продуктового магазина. Уже смотря на спину этого парня Сандей узнал знакомые черно-белые волосы Бутхилла, и ненадолго остановился, не зная, стоит ли его окликнуть или просто пройти мимо. Достаточно ли они близки, чтобы Сандей с ним поздоровался, или это вызовет у Бутхилла только раздражение?       Сандей уже поджал губы и сжал руку в кулак, увидев, как Гофер остановился, перестав слышать шаги за собой, и посмотрел на него, но в этот момент Бутхилл и сам обернулся и помахал Сандею рукой, широко улыбнувшись.       Сандей сдержанно помахал ему в ответ ладонью и тоже улыбнулся. Значит достаточно близки.       Хотелось бы остаться и немного поговорить, но нельзя, Гофер ждет. Когда Бутхилл поманил его рукой к себе, парень снова поджал губы и покачал головой, кивнув в сторону Отца. Бутхилл лишь пожал плечами, хотя его улыбка и стала менее широкой, и повернулся обратно к хозяйке магазина.       Сандей догнал Гофера. Ему казалось, что Отец вот-вот что-то скажет, ком тревоги в груди становился все больше и уже мешал дышать, но всю дорогу до больницы Гофер молчал.       Больница была громким словом для того заведения, к которому они подошли, пусть её так и называл весь город. Сандей был здесь только один раз до этого, он приболел когда ему было девять, и, когда температура поднялась до сорока, его привезли на осмотр к местному врачу, Доктору Джонсу. Это место было не столько больницей, сколько его частной клиникой, в которую, конечно, можно было прийти с простудой или за рутинным обследованием, но ни с чем посерьезнее этого здесь помочь не могли, будучи вынужденными посылать пациентов в близлежащие города в случае тяжелых травм и болезней. Здание было совсем маленьким, и Сандей знал, что внутри есть только приемная, пару палат, кабинет медсестры, чье имя он не помнил, и кабинет самого Доктора Джонса. В палатах нельзя было даже остаться на ночь — в случае, если пациенту было нужно круглосуточное наблюдение, его просто посылали в другую больницу. Учитывая, что все большие города были от Редемпшна в паре часов езды, Сандей пожалел о том, что в Отче Наш нет пункта «Храни наше здоровье». Серьезно заболеть здесь было бы как минимум неприятно, как максимум опасно для жизни.       Справедливости ради, внутри «больницы» хотя бы было чисто, и Сандей с удовольствием вдохнул воздух, пропитанный чистящими средствами и лишенный частичек пыли, стоило им войти. Гофер направился к стойке, на которой стоял горшок с красными цветами, а парень остался у двери, слушать и наблюдать.       — Мисс Карадонна снова приходила жаловаться на боли в груди, да… — сказала сидящая за стойкой женщина с плохо осветленными волосами медсестре среднего возраста, беседовавшей с ней от безделья, прежде чем отвести от нее взгляд и заметить Гофера.— Ой, здравствуйте, Мистер Вуд. Вы к нам по какому поводу? Как дела, как детишки?       — Все отлично, Миссис Кук. Доктор позвонил мне по поводу Мистера Уилльямся, сказал, что ему плохо, вот мы с Сандеем и пришли его проведать, — Гофер указал головой в сторону Сандея, отчего тот прижал плечи к ушам, когда женщины на него посмотрели и заулыбались.       — О, малыш Сандей! Ты так вырос! — сказала администратор, помахав парню рукой. — Как дела, как школа?       — Прекрасно, он её с отличием закончил, — ответил за него Гофер, заставив Сандея облегченно опустить плечи. — Не проведете нас к Мистеру Уилльямсу? Не хочется заставлять его ждать.       — Да, да, конечно, — теперь заговорила уже медсестра. Поманив Сандея и Гофера рукой, она скрылась за дверью, ведущую в коридор. Сандей ещё помнил расположение комнат здесь.       Когда парень догнал Гофера, тот наклонился к его уху и прошипел:       — Не забывай вести себя по-человечески.

***

      Светильник с узором из лилий на абажуре освещал лицо парня, поздней ночью сидящего за рабочим столом. Он пустым взглядом смотрел на блокнот, лист которого был почти таким же пустым, за исключением одного единственного слова:

«КОШМАРЫ».

      Это слово, написанное крупными буквами в самом центре листа, мозолило глаза Сандею уже целую вечность, ведь, как бы он не старался найти что ещё написать вокруг, мысли, которые он так хотел излить на бумагу, как назло решили покинуть его голову. Они её не покидали последние две недели, всё, о чем он мог думать были эти кошмары, но сейчас, когда Сандей наконец решил попытаться упорядочить их и взять себя в руки, они, как назло, все убежали, как нашкодившие дети при виде учителя.       Сандей закрыл ручку колпачком, вздохнул и откинул голову назад.       Если бы он матерился, сейчас было бы самое время прошептать какое-нибудь непристойное слово. Но сквернословить — грех.       В груди клубилась тревога, в голове перекати-поле. Сандею была нужная любая ниточка, за которую он мог бы ухватиться, чтобы просто хорошо обдумать все, что с ним произошло за последние две недели.       Факт номер один: кошмары мучали его каждую ночь.       Факт номер два: все они были так или иначе связаны с Отцом.       И на этом нить обрывалась, ускользая из рук Сандея. Больше ничего он об этих кошмарах сказать не мог, ведь они снились ему каждый день, вне зависимости от настроения. Он был счастлив в момент, когда получил письмо от Робин настолько, что весь день не мог убрать с лица улыбку, но в ту ночь ему все равно приснился кошмар, в котором он отчаянно пытался собрать разорванные кусочки какой-то бумажки, пока над головой гремели раскаты грома, а над ним угрожающе нависала какая-то тень.       Факт номер три: эти кошмары одновременно казались слишком реальными и фантастическими. Разряды грома и молнии, странная фигура, чье лицо Сандей никогда не мог полностью разглядеть, которая так напоминала ему Гофера, но при этом вела себя совершенно не так, как он. Отец был спокойным человеком с холодным гневом, напоминающим скорее лед, чем пылающий огонь, но в кошмарах Сандея он представал взрывоопасным и злопамятным, хотя в жизни совсем таким не был. И если в первые пару дней Сандей ещё мог списать такое поведение Гофера во снах на то, что он расстроил Отца и винил себя за это, то сейчас ведь все было хорошо, так откуда эти кошмары тогда? Почему они вообще его мучают?       Слишком много вопросов и ни одного ответа.       Подняв голову, Сандей выпрямился и снова открыл ручку, собираясь записать три факта, которые ему все-таки удалось выцепить из пустоты в своей голове, но остановился, когда ручка нависла над бумагой.       Он только сейчас осознал то, что все эти кошмары происходили не где-нибудь, а в этом доме, и начались они только тогда, когда Сандей сюда приехал. По спине пробежались мурашки — Сандей вспомнил о шагах на чердаке и тени на лестничной площадке. Его руки начали казаться необычайно холодными без видимой на то причины, а взгляд, вместе со всем вниманием парня, невольно устремился на чердак. Было слишком страшно снова услышать шаги, но не прислушиваться Сандей не мог.       Он даже не знает, какая из его мыслей пугает больше — то, что шаги на чердаке могут быть реальными и принадлежать кому-то (или чему-то) материальному, или мысль о том, что они могут существовать только в голове Сандея, и он грешит, сильно грешит, придумывая себе призраков и крыс с сияющими алым глазами. И, возможно, сходит с ума.       Захотелось спрятаться под одеялом и захныкать, как маленький ребенок, но страшнее мыслей о сумасшествии только действия, которые сделают его реальным.       Нет ничего более сумасшедшего, чем во взрослом возрасте прятаться от воображаемых шагов под одеялом.       Сандей опускает взгляд на свой блокнот и только сейчас замечает, что он все это время выводил на бумаге какие-то каракули, и один взгляд на них его успокаивает. Как же давно он не рисовал? Сандея это успокаивало, но заниматься этим не было ни времени, ни возможности, ни материалов. Да и не мужское это занятие… Но рука ведет сама, начиная выводить силуэт лампы, стоящей прямо перед Сандеем, окружать её цветами и лучами света, аккуратно обводить ручкой блики и хаотично закрашивать самые темные места и тени. Ручка летает, едва касается бумаги, и Сандей просто позволяет себе эту маленькую шалость, ведь вместе с чернилами он оставляет на бумаге свои страхи и сомнения в себе.       Плечи расправляются, дыхание становится глубже.       Он почти забыл о шагах на чердаке, но они решили о себе напомнить. Сандей отрывается от рисунка, хмурится, и внимательно слушает — один шаг, второй, третий, а потом они прекращаются, словно бы тот, кто ходит, просто исчез, растворившись в воздухе. Как призрак.       Парень качает головой. Призраков не существует.       Но рисунок он все ещё вырывает из блокнота и комкает. В руках ни единой капли жалости, хоть сердце от этого и сжимается, ведь ему нравилось, какими на этом рисунке получились лилии на абажуре и вокруг лампы. Нельзя чтобы кто-то его увидел.       Нельзя и все.       Сандей встал со стула, собираясь уже лечь и все-таки попытаться уснуть, но вдруг остановился.       В окно что-то прилетело. Короткий стук о стекло прозвучал и закончился так резко и быстро, словно его и вовсе не было, но Сандей чувствовал, что он точно его не придумал.       Он застыл на месте. Чувства обострились, одна секунда показалась целой вечностью, он слышал и свое дыхание, и, казалось, даже то, как в его венах течет кровь.       Может, послышалось?       Но нет. За этим стуком последовал второй, заставив Сандея повернуться к окну, а потом третий и четвертый. Сандей вспомнил наказание женщины из церкви никогда не смотреть в окно по ночам, но любопытство оказалось сильнее него, и ноги совершили предательский шаг в сторону окна. А затем ещё один и ещё один. Рука потянулась к кружевным занавескам и застыла, коснувшись жесткой ткани. Вся сущность Сандея готовилась увидеть за окном монстра — искаженно-высокого, стучащего по окну своим пальцем с огромным желтым когтем и пристально смотрящего на него пустыми глазницами на лице-черепе.       Сейчас или никогда.       Сандей отдернул штору и увидел только темное ночное небо и ветки дерева за окном и никаких монстров.       А потом опустил взгляд вниз, и глаз задергался.       Чуть поодаль от дома, но все ещё достаточно близко, чтобы свет из окна освещал его лицо, довольное и абсолютно невинное в своей радости, стоял Бутхилл.       В этот момент Сандею захотелось сбросить на него что-нибудь тяжелое, и он искренне надеялся на то, что по его лицу это видно.       — Что ты здесь делаешь? — прошипел Сандей, открыв окно. Сейчас был бы ещё один прекрасный момент для того, чтобы начать материться.       — К тебе пришел, — Бутхилл ответил так, будто это было что-то само собой разумеющееся, и Сандей мысленно перебрал в голове список вещей в своей комнате, которыми его можно было бы ударить. Подушка, блокнот, лампа, если всё остальное не сработает…       — Потише говори! У тебя такая привычка заваливаться к людям без приглашения? — Сандей скрестил руки на груди и бросил на Бутхилла свой самый разъяренный взгляд, широко раскрыв глаза.       — А с тобой никак не поговоришь пока над тобой твой батя, как коршун над добычей летает, только и остается, что приходить без приглашения, — пожал плечами Бутхилл, заговорив уже так же тихо, как и сам Сандей. — А пообщаться мне хочется, мне понравилось проводить с тобой время.       Сандей вздохнул и опустил взгляд на будильник на своем прикроватном столике. Стрелки указывали на одиннадцать часов и тридцать четыре минуты, и не нужно было быть каким-то гением этикета чтобы знать, что в такое время гостей уже не принимают, а прогоняют с порога. Даже если бы Бутхилл пришел к ним в парадном костюме и с гостинцами в руках, Гофер бы его в такое время суток не пустил бы попить чаю с Сандеем. Да даже если бы пришел не Бутхилл, общение с которым Гофер и так не одобрял, а президент, сказав, что ему срочно нужно обсудить с Сандеем государственные тайны, его бы прогнали и сказали возвращаться завтра, Гофер действительно очень трепетно следил за тем, чтобы его дети ложились спать вовремя, и никому бы не позволил потревожить их в часы, отведенные для сна. Даже если дети сами того хотели.       Ведь, если забыть о злости на то, что его напугали и потревожили, Сандей был даже рад видеть Бутхилла. Провести время с ним, пусть и настолько поздно, звучало лучше, чем ворочаться в постели, слушая непонятные шаги на чердаке, и бояться даже пошевелиться и подать знак жизни.       — Тц… И что ты собираешься делать? Отец уже спит, я не могу тебя пригласить, — Сандей скрестил руки на груди и наклонил голову вбок, слегка смягчив взгляд, но все еще дуясь.       — Давай погуляем, — предложил Бутхилл, снова пожав плечами.       Сандей тяжело вздохнул и снова зло посмотрел на парня. Как можно быть таким тупым и невежественным? Никто же не гуляет в такое время! По крайней мере никто, кто имеет хоть каплю уважения к себе!       — Мне в такое время нельзя выходить на улицу.       — Блять, да никто не узнает! — осознав, что он заговорил слишком громко, когда Сандей испуганно оглянулся, Бутхилл снова понизил голос. — Ты тихо спустишься, я поведу нас туда, где из окон нас не будет видно, и все будет норм!       — Я не могу, — Сандей покачал головой и собирался уже закрыть окно, но остановился, увидев, как от этих слов плечи Бутхилла опустились, а довольное выражение лица сменилось на расстроенное. Сандей представил себя на месте Бутхилла — как бы он себя чувствовал, если, проигнорировав все социальные нормы и теряя время сна пришел к человеку в единственный момент, когда, казалось бы, можно с ним поговорить, и получил отказ? Сандей бы так не поступил, но, если поступил бы, чувствовал бы себя очень расстроенным.       И Бутхилл ведь прав. Последние пару недель поставки с их фермы привозил не он, а Ник или его старший сын, и принимал их Гофер, так что даже в это время они не могли увидеться, уже не говоря о том, что он был занят в церкви весь день. Возможно, ночь действительно единственный момент, когда они могут снова поговорить. Сандей вспомнил, с какой радостью рассказывал в письме Робин о разговоре с Бутхиллом, как комфортно он чувствовал себя, разговаривая с ним за завтраком…       — Жди внизу и уходи, если я не спущусь через пять минут, — сказал он, прежде чем медленно и тихо закрыть окно. Улыбка появившаяся на лице Бутхилла, наверное, стоила того риска, на который Сандей сейчас готов пойти.       По крайней мере Сандей на это очень надеялся. Прислонившись спиной к стене, он прикусил губу, смотря в сторону спальни Гофера, и сжал руки в кулаки. Ему стоило бы отказать Бутхиллу, просто не спуститься, заставив его ждать и, спустя какое-то время ожидания уйти, навсегда обидевшись на Сандея. Да, Сандей бы его разочаровал, но зато не разочаровал бы Отца, и всё было бы хорошо, но он не умеет и не любит разочаровывать никого, даже незнакомцев на улице, а тем более таких важных ему людей, как Отец или Робин…       Но и Бутхилл уж очень быстро вошел в список людей, с которыми Сандею было приятно общаться, и на лице которых Сандею не хотелось видеть грусть.       К тому же, он уже согласился. А свое слово нужно держать, просто не спуститься к Бутхиллу было бы обманом и предательством.       Сандей посмотрел на себя в зеркало, проверяя, как он выглядит, и поправил воротник темно-синей рубашки с коротким рукавом. Он снял с крючка на стене брезентовую бежевую куртку, которая когда-то принадлежала Гоферу, и без особого удивления обнаружил, что его руки трясутся, когда не смог сделать это с первого раза.       Другие так не нервничают.       Сандей сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, прогоняя неприятные мысли и готовясь к худшему, бросил последний взгляд на зеркало (вроде выглядит нормально) и, увидев краем глаза скомканный кусок бумаги, подбежал к столу, скомкал бумагу сильнее и выбросил её в урну.       Если Гофер увидит, что он вместо того чтобы спать рисовал, ему будет еще хуже, чем если он просто узнает, что Сандей выходил из дома ночью.       Убедившись, что и с его внешностью, и с чистотой в комнате все в порядке, Сандей медленно повернул дверную ручку, чтобы механизм не заскрипел, и, закрыв за собой дверь, покрался по коридору к лестнице, смотря себе под ноги так, словно он мог загипнотизировать половицы и заставить их не скрипеть.       К счастью, ни одного скрипа он не услышал.       И на лестнице, пока он по ней спускался, никаких теней не появлялось.       Оказавшись на первом этаже, Сандей положил руку на грудь, чувствуя, как колотится его сердце. Опасность уже миновала, если Гофер не услышал его на втором этаже, то и на первом не услышит, но сердцебиение все равно участилось от волнения и страха быть пойманным. Что, если Гофер не спал, а пил чай на кухне или читал в гостиной, и сейчас он поднимет голову и Сандей снова услышит его разочарованный голос? Сандей снова отгоняет от себя эти мысли и смело идет к двери — на первом этаже темно, никто нигде не сидит, поджидая его.       Рука Сандея ненадолго нависает над крючком для ключей.       Монстры же умеют менять обличия. Что, если то, что стоит за дверью, никакой не Бутхилл?       Какой же ты дурак.       Сандей хватает свои ключи так, чтобы они не звенели, и открывает дверь медленно и тихо, так, чтобы та не заскрипела.       Прислонившись к одной из балок навеса перед домом стоял Бутхилл, скрестив руки и ноги. Он отвлекся от созерцания ночного неба, повернув голову к Сандею, как только дверь открылась, и снова улыбнулся.       — О, у принцессы все-таки получилось выбраться из под стражи дракона!       — Ещё раз так назовешь моего Отца и я развернусь и пойду обратно! — фыркнул Сандей, сморщив нос. — И говори потише, мне конец если нас услышат!       — Прости, прости, — Бутхилл поднял руки в воздух и подошел ближе к Сандею.       — Здесь нам оставаться нельзя, так что веди куда собирался. Я ещё поспать сегодня надеюсь, — продолжил ворчать Сандей, кутаясь в куртку. Летние ночи здесь, конечно, теплые, но мерзлявый Сандей даже в Техасе умудрялся чувствовать холод.       — Мгм… Пойдем к ручью, наверное, — кивнул Бутхилл, тут же направившись в нужную ему сторону, не дожидаясь Сандея.       — К ручью… Там в это время темно, — вздохнул Сандей, сделав несколько быстрых шагов чтобы догнать Бутхилла.       — Боишься темноты?       Сандей снова сморщил нос.       — Мы пойдем в другое место, если я скажу, что да?       — Нет, я просто буду подъебывать тебя, потому что даже Эмметт уже спит без ночника, — усмехнулся Бутхилл. — Ручей ночью красивый. И сейчас полнолуние, будет не так уж и темно. Сандей всё ещё смотрел на Бутхилла с поджатыми в сомнении губами.       — Если там будет бабайка, я её за тебя отпизжу. Пойдем-пойдем, весело будет! — сказав это, Бутхилл отвернулся, и пошел уже быстрее, снова заставив Сандея его догонять.       — Если я из-за тебя сдохну, я тебя убью.       — Ха, ну попробуй!       Дальше они шли молча. Путь к ручью, находящемуся на территории Вудов, занимал минут десять, если Сандею не изменяла память. Его там не было с тех пор, как они ходили туда с Робин, которая это место очень любила. Сандею же оно не особо нравилось — за ручьем было только болото, и вот оно уже приводило парня в настоящий ужас. Кипарисы с их огромными размерами, изогнутыми ветвями и висящей листвой казались не деревьями, а настоящими монстрами прямиком из древних легенд и сказок про ведьм. Их вид навивал ужас даже днём, а ночью приближаться к ним было вообще немыслимо, пропасть там слишком легко. И тело даже не найдут — в тех болотах водятся аллигаторы, отвратительные твари прямиком из фильмов ужасов, которые Сандей не смотрит не только из-за того, что это грех, но и потому что он слишком впечатлительный.       Интересно, а аллигаторы есть в ручье? Он вроде неглубокий, скрыться в нем не получится, но вдруг…       Сандей снова покачал головой. Бутхилл, конечно, выглядит, как человек достаточно беспечный, но вряд ли он будет так рисковать жизнью Сандея. Ну или даже если бы стал рисковать жизнью Сандея, то не стал бы рисковать своей.       Бутхилл вел его так, будто точно знал дорогу, и это одновременно успокаивало и казалось Сандею странным — откуда он вообще так хорошо знал территорию дома Вудов? Но спустя несколько минут пути Сандей вспомнил, что это именно семья Бутхилла присматривала за домом когда Гофера здесь не было, то есть все сезоны, кроме лета, а значит неудивительно, что Бутхилл был хорошо знаком с ним. Может он даже знал его лучше самого Сандея, ведь уж точно проводил здесь больше времени, чем он. Эта мысль его успокоила.       Ненадолго, правда, ведь журчание воды снова заставило его сердце ускориться и парень посмотрел себе под ноги, в страхе наступить в воду или вообще на лягушку, чье квакание периодически перебивало звуки ручья. Как бы Робин не ругали в детстве за это, лягушек она любила, как и всех животных.       — Лягушки здесь ночью громкие… — Сандей говорил так тихо, будто они еще находились у дома, и, поймав себя на этом, прокашлялся, пытаясь скрыть за кашлем то, что такой едва слышный тон голоса был вызван страхом и неловкостью.       — Ага, — кивнул Бутхилл. — Этот ручей и через нашу ферму проходит, и они нам спать не дают, засранки мелкие.       — У нас их не слышно, — покачал головой Сандей.— Робин их любила. Мне от них противно в детстве было, ведь они переносят всякие заразы, но я не мог устоять и однажды даже пытался поймать ей одну… А потом подскользнулся на тине и упал в воду. Наша няня меня тогда так ругала…       Бутхилл рассмеялся, откинув голову назад и ухватившись за свою шляпу.       — Никогда бы не подумал, что Сандей Вуд ловил лягушек!       — Я был ребенком!       — Да даже ребенком ты был, без обид, но пиздец каким паинькой. Каждый раз, когда я тебя видел, ты был в рубашечке, с книжечкой в руках… Я бы скорее поверил в то, что твоя сестра за жабами гонялась, чем ты.       Сандей вздохнул и отвернулся, смотря на блики на поверхности воды, но продолжил идти за Бутхиллом.       — Ну, Робин действительно была всегда гораздо смелее и ярче меня, не буду это отрицать.       — Чего? Я не это имел в виду… — Бутхилл наконец дошел до места, которое он искал все это время, и сел на большой камень у самого берега ручья. Похлопав рядом с собой, он пригласил Сандея сесть, и парень послушался, но сначала вытер поверхность камня рукой. Не хотелось испачкать одежду. — Ладно, я жестко выразился, прости, мой язык иногда быстрее моих мозгов. Я не говорю что ты скучный, будь ты скучным я бы сегодня не пришел, просто по тебе видно, что ты тот человек, который сначала думает, причем раз десять думает, а потом делает. Это же не так плохо.       Сандей подумал о всех тех случаях, когда его мысли его парализовывали, о всех тех вещах, от которых он отказывался, потому что последствия казались ему слишком катастрофичными, о докторе Оуэнсе и его словах о том, что Сандей в том самом возрасте, когда стоит принимать глупые решения и не боятся их, потому что времени на то, чтобы все исправить у него много. Парень так и не применил эти слова на практике, ведь знал, что всё, что он хочет, разочаровало бы Отца и сделало бы его ещё более грязным и грешным. Будь он другим, нормальным человеком, Сандей бы поделился этими мыслями с Бутхиллом — наверное, так и делают во время таких вылазок, говорят, ночные разговоры самые откровенные, но он к такому не привык.       Да и не нужны никому все его тараканы.       — Иногда я думаю, что слишком много думаю, — это все, что Сандей смог из себя выдавить, и даже от этого на носу проступили морщины недовольства собой. Как же плохо он это сформулировал…       — Мне вечно говорят, что я вообще не думаю, так что из нас идеальное дуо, — усмехнулся Бутхилл, стукнувшись своим плечом о плечо Сандея. — Но раз ты так сказал, значит это тебя мучает… Выговорись, если хочешь, легче станет.       Сандей кивнул, посмотрев на свое плечо, и опустил взгляд на траву на берегу ручья.       — Не то чтобы я умею выговариваться…       Бутхилл вздохнул и наклонился вперед, положив локти на колени.       — Начни тогда просто с того, о чем ты думаешь сейчас… Или о чем ты думал сегодня.       Сандей посмотрел на свои руки и только сейчас заметил, что все это время он сжимал свои пальцы с такой силой, что их кончики уже побелели. Все это было слишком волнительно и страшно — Сандей никогда не сбегал из дома, не сидел ночью у ручья, не делился своими чувствами ни с кем, кроме Гофера и Робин. Уходить ночью, не предупредив об этом Отца, очевидно плохо, сидеть ночью на камне недалеко от болота с аллигаторами опасно, но ведь в том, и по сравнению с этим поделиться своими мыслями вообще мелочь, так ведь? Так почему именно это и вызывает у Сандея больше всего страха, заставляя мышцы напрягаться самим, без видимой на то причины? Сандей так и не находит ответ, но мышцы расслабляет, отпуская свои пальцы.       И решается начать говорить, потому что смелость все-таки добродетель.       — Дело в том, что меня мучают кошмары, и я весь день сегодня пытался понять, откуда они вообще взялись, — начал Сандей, слегка нахмурив брови в попытке понять, как же ему рассказать обо всем так, чтобы не прозвучать совершенно и беспросветно сумасшедшим. — Они начались как только мы приехали, и преследуют меня каждую ночь. Сначала я всё списывал на волнение от перелета и небольшой конфликт с Отцом, но сейчас это всё уже позади, а я все ещё не могу нормально спать, и это уже пугает…       Бутхилл помолчал пару секунд, смотря на небо. Брови парня устремились к переносице, глава прищурились, а губы слегка надулись — задумчивый Бутхилл выглядел бы забавно, если бы Сандей не был сейчас так тревожен.       — А о чем эти кошмары?       Сандей посмотрел в сторону окружавших ручей деревьев, будто бы ища ответ в них, но быстро вспомнил о том, что в деревьях могут прятаться животные и вещи, которые ему не стоит видеть, и опустил взгляд обратно себе под ноги.       — Я бы предпочел не говорить об этом, — Сандей нахмурился и покачал головой. — Считай, что это просто бред, не имеющий ничего общего с реальностью, я даже не хочу вдаваться в детали.       — Ну допустим, — ответил Бутхилл, пожав плечами. — А тебе когда-нибудь раньше снились кошмары?       Сандей задумался, услышав этот вопрос, и спустя несколько секунд осознание ударило его молнией. Точно… И как он мог об этом забыть?       — На самом деле да, но я настолько не придавал этому значения, что даже не вспомнил бы, если бы не твой вопрос, так что спасибо тебе… Мне часто снились кошмары раньше, когда мне было лет двенадцать, но врачи сказали, что я всего лишь слишком много нервничаю и воспринимаю все слишком близко к сердцу. Наверное, сейчас кошмары вернулись потому что у меня снова волнительный период в жизни, не более…       Сейчас, когда Сандей пришел к этому осознанию, его плечи ощущались легче, пусть он и чувствовал себя абсолютно глупым, раз не мог додуматься до этого сам. Вопрос «А было ли это со мной раньше?» просто не пришел ему в голову, но был очень вовремя задан Бутхиллом. Действительно… Так ведь уже было раньше. Тогда врачи объяснили это стрессом из-за учебы и начала переходного возраста, дали ему успокоительные таблетки, и кошмары со временем исчезли, и все правда стало лучше. Да, какое-то время приходилось каждый день пить таблетки, от которых неимоверно хотелось спать, но зато Сандей вообще мог спать. Казалось бы, решение всех его проблем теперь простое, ему нужно просто снова начать пить таблетки ежедневно, и кошмары снова уйдут.       В этом плане была одна единственная проблема — таблеток в достаточном количестве, чтобы пить их каждый день у него с собой не было, а для нового рецепта пришлось бы записаться к врачу. На это Сандею нужно разрешение Гофера, а Гофер его не даст, не выпытав из сына предварительно все, что с ним сейчас не так. Объяснять Гоферу содержимое своих кошмаров было бы либо враньем (кое он прекрасно умел считывать), либо самоубийством.       Единственное, что Сандею остается, так это надеятся, что кошмары закончатся раньше таблеток.       Но это все равно план получше, чем просыпаться в слезах каждую ночь.       — Так может тебе просто снова сходить к врачу?       Сандей покачал головой.       — Мой врач в Балтиморе, так что я не попаду к нему до самого августа… Да и в таком случае придется все объяснять Отцу, а я не хочу чтобы он волновался.       Если Сандей скажет Отцу о кошмарах, придется говорить ему и о шагах на чердаке, и о тенях в коридоре. И вот это уже точно самоубийство — Отец ненавидит истории о привидениях и очень сильно разозлится на Сандея, если решит, что тот в них верит. А Сандей отчаянно пытается не верить, но его решимости просто не хватает перед лицом всех странных событий, происходящих в этом проклятом доме.       У Сандея снова возникает ощущение, что кто-то смотрит на него из-за дерева. Или вообще из под воды.       — Грей и Ник бы нам за такие слова подзатыльник дали, — Бутхилл усмехнулся так, словно Сандей сказал какую-то огромную глупость. — Родители и нужны для того, чтобы волноваться о своих детях… Но Гофер, наверное, такой строгий, что я и сам не стал бы ему ничего рассказывать… Пиздец сложная ситуация…       Сандей вздохнул и кивнул. Руки неосознанно потянулись к траве у камня, начиная одну за другой вырывать травинки. Сандей и от этого себя остановил — трава же все-таки живая.       — Мне не стоило выходить к тебе сегодня. Если Отец узнает, меня накажут, а он и так постоянно на нервах из-за того, что я ничего не могу сделать правильно.       — Но разве ты не рад что вышел? Ты хотя бы смог с кем-то поговорить, — спросил Бутхилл, слегка подняв свои тонкие, но темные брови.       Сандей даже позавидовал ему в этот момент. Как же хорошо, наверное, быть человеком, который все измеряет по одной шкале — приносит ли это ему радость или нет. Бутхилл наверняка не испытывал бы тех же угрызений совести на месте Сандея, не стеснялся бы рассказать всю правду и рассказал бы о шагах на чердаке, не боясь, что его за это посчитают сумасшедшим… Да Бутхилл был настолько уверен в себе, что вряд ли он бы сомневался в реальности происходящего. Сандею захотелось себя ударить от осознания того, что он завидовал Бутхиллу и его внутренней свободе. В то время, как Сандею приходилось вечно балансировать между собственными убеждениями и заботой о сестре, ожиданиями Отца, попытками не разочаровать всех остальных людей в своей жизни… И в итоге всех остальных он ставил на пьедестал, а себе отдавал только оставшееся после них время и энергию. И он искренне считал, что это правильно, но смотря на Бутхилла не мог не думать о том, что было бы, если бы и для него все было настолько просто. Был бы Сандей счастливее без всех тех сомнений, что мучали его каждую минуту его существования?       — Я рад, просто Отец бы не одобрил все это. Ни ночную вылазку, ни наше с тобой общение, — честно признался Сандей, прикусив щеку. Какой же он дурак, что вышел с Бутхиллом. Какой же он идиот, что сомневается в собственном решении и ошибке, которую уже совершил, вместо того чтобы наслаждаться моментом, который, скорее всего, станет единственным таким моментом в его жизни. Гофер обязательно все узнает, и Сандей не сможет повторить эту вылазку даже если очень захочет.       — Да знаю я что не нравлюсь этому… Ему, — Бутхилл закатил глаза так, что даже сделал круг головой, и посмотрел на ручей. — Думаешь Нику и Грей он нравится? Я тебя умоляю… Все это взаимно, и ты не знаешь и половину того, что в моем доме говорится о Гофере. Вот только Ник и Грей считают, что все равно нужно относиться к людям с уважением, в отличие от твоего бати, который только и может, что нос задирать и смотреть на людей, как на дерьмо, прости меня, конечно.       Сандей поджал губы и сначала зло посмотрел на Бутхилла, а потом смягчил свой взгляд. Возразить ему было нечего — он не мог найти ни одного оправдания отношению Гофера к семье Бутхилла. В лицо он, им, конечно, улыбался и вел светские беседы с Ником, когда тот приходил доставить семье Вуд овощи, но стоило фермеру закрыть за собой дверь, как на лице Гофера появлялось выражение настолько полное отвращения, что Сандею было больно на это смотреть. Чем семья Бутхилла заслужила такое отношение было просто непонятно.       — И что же твои родители думают о моем Отце? — спросил Сандей, подняв взгляд на Бутхилла.       — А ты уверен что хочешь все это знать? — Бутхилл поднял бровь и сморщил нос.       — Да, — любопытство говорило громче осторожности в этот момент, пусть Сандей и сжал ткань своих брюк в кулак.       Бутхилл поднял брови, глубоко вздохнул и поднял голову, чтобы посмотреть на луну, словно раздумывал о том, стоит ли ему говорить Сандею всё, что он знает, или нет. В те пару секунд, что он думал, парень услышал как звуки лягушек и сверчков стали ещё громче, ровно, как и журчание ручья перестало казаться мягким и мелодичным. Сам ручей смеялся над Сандеем и его тревогой.       Но потом Бутхилл все-таки заговорил.       — Все началось ещё с родителей Ника, — начал Бутхилл. — Когда они только приехали, родителям Гофера это очень не понравилось. У них, судя по всему, были виды на землю, на которой сейчас стоит наша ферма, и их очень уж сильно ебало то, что рядом с ними будут жить мексиканцы. Поэтому батя Гофера пытался судиться с моим дедушкой, говоря, что его документы фальшивые, и вообще он сам уже подал документы на покупку этой земли. В суде выиграл дедуля, потому что все это было пиздежом чистой воды. А потом начался ещё больший пиздец, когда его жена сначала начала вызывать полицию, говоря, что в её доме начали пропадать дорогие побрякушки с момента, когда моя семья приехала. Наш дом обыскивали, и, естественно, ничего не находили. А потом вообще попыталась обвинить дедушку в том, что тот её изнасиловал по дороге домой. Полиция этому почти поверила, вот только деда в тот день был вообще в другом городе по делам.       Сандей округлил глаза, слушая парня, и снова посмотрел на воду. Он не знал родителей Гофера, но в его глазах они были такими же воспитанными и сочувствующими людьми, как и сам Отец. Узнать, что они были способны на такое поведение по отношению к своим соседям, на такую чистую и ничем не обоснованную ненависть… Сандею не хотелось даже верить в это, но Бутхилл вряд ли стал бы врать. Оставалась только надежда на то, что это все одно большое недопонимание, но с каждым словом эта надежда угасала.       — Ник ещё пытался дружить с Гофером, они ходили в одну школу, как никак. Так, когда он упросил дедушку подбросить Гофера когда его не могли забрать, мать Гофера сначала улыбнулась и поблагодарила дедушку за помощь… А потом позвонила в полицию и заявила, что её ребенка пытались похитить. Так похитили что аж до дома провели, блять, — Бутхилл от возмущения закатил глаза и сжал руки в кулаки так, что Сандей увидел, как на его предплечье напряглись мышцы.       Сандей стыдливо опустил взгляд в пол.       — Ник в итоге тоже не выдержал, когда Гофер позвал его на охоту. Вот только я даже охотой это не назову, он просто стрелял в птиц, не разбирая, съедобные они или нет, и оставлял трупы, — уголок губы Бутхилла поднялся в отвращении. — Охота — это, когда ты собираешься потом использовать животное для чего-то, а то, что творил Гофер, это ебучее живодерство. Ник тоже так считает. Он говорит, что поссорился с Гофером в тот день из-за этого, и дальше пытался держаться на расстоянии, хотя все равно относился к Гоферу с добротой. Даже на свадьбу пригласил… А Гофер сказал, что не может прийти по личным причинам, но зато прислал подарок. Библию, блять, хотя знал, что Грей не христианка… А потом ещё и приходил к Грей, звал её в церковь, говорил, что хочет спасти её душу… Она до сих пор уверена, что на свадьбу он не пришел потому что она коренная американка, видите ли религия не позволяет…       Сандей поднял брови и вздохнул. Бутхилл говорил ему столько вещей, о которых он до этого не знал, что Сандей не успевал отреагировать на одну, как сразу появлялась следующая. Расизм, ложные обвинения, живодерство… Все это не укладывалось в голове у Сандея. Он отдаленно мог понять действия Гофера — охоту тот любил и не видел в ней никаких проблем, считая её просто спортом, а почему он подарил Грей Библию и звал её в церковь Сандей тоже понимал, Гофер верил, что веру нужно нести всем, и в особенности тем, кто не хочет слышать… Но это все ещё было как-то невоспитанно по отношению к тем, кто уже нашел свою веру…       — И поверх этого есть ещё и слухи…       — Умоляю, дай мне минуту, — перебил Сандей, закрыв глаза. Виски сдавило от количества информации.       Сандей не понимал, почему он до этого не знал обо всем этом. Неудивительно, что Гофер не рассказывал ему об этой части своей семейной истории… Но как те люди, о которых он говорил с таким теплом, могли устроить такое другой семье? Брови Сандея казались ему тяжелыми, а в животе снова крутилось отвращение. И он ещё грустил из-за того, что не успел познакомиться с ними, Гофер говорил, что они его бы полюбили… Теперь Сандею было грустно по одной единственной причине — он никогда не узнает, как эта история выглядела с их точки зрения, и кто на самом деле говорит правду, Бутхилл или Гофер.       — Что за слухи? — со вздохом спросил Сандей, решив, что всю темную историю своей семьи лучше узнать сразу.       — Когда-то давно, у Гофера была девушка. Вроде все было заебись, но когда он сделал ей предложение, она ему отказала… И через пару дней пропала когда ушла на встречу с ним, — Бутхилл сделал паузу в своей речи. — Её тело нашли только через несколько месяцев, в болоте… Точнее то, что от него осталось. Её съели аллигаторы. По городу пошли слухи о том, что это сделал Гофер. Совпадение на самом деле слишком странное чтобы быть просто совпадением, но я не думаю, что он на самом деле на такое способен, люди просто очень любят посудачить…       Бутхилл продолжал говорить, размышляя уже о том, как сильно жители этого городка любили сплетничать, но Сандей уже не слушал. Ему казалось, что его окатили холодной водой. Гофер… убийца? Такого просто не может быть, убийство — грех, Гофер бы никогда на это не пошел. Сандею резко стало омерзительно все. И этот диалог, и запах болота, и город, в котором люди способны говорить такое о его Отце. Хотелось кричать, сказать, что Бутхилл не прав, что все это вранье, что ему стоит перестать распространять такую информацию… Но Бутхилл ни в чем не виноват, он сам не верит, и он просто ответил на вопрос Сандея…       — Отведи меня домой, пожалуйста, — сказал Сандей, резко встав с камня.       — Что? Уже?       — Ты только что сказал мне, что на болоте, рядом с которым мы находимся, нашли тело, и хочешь чтобы я здесь остался? — спросил Сандей, подняв бровь. — Я хочу домой. Мне не стоило с тобой идти.       Бутхилл опустил взгляд, но все-таки встал с булыжника. Его вид заставил сердце Сандея сжаться, но парень был намерен стоять на своем.       — Ладно, отведу.