Сгораем.

Столько уже успело случиться. Раны и синяки были от всего подряд. Чем больше рискуешь, тем больше получаешь. Не только выгоды, но и увечий.  Месяцами можно было проваляться на койке, пока заживало плечо после перестрелки. Однажды очень долго пролежал, когда сухожилие на ноге задели. Точно помнит, что резали эбонитовым клинком сантиметров тридцати, что ли. А кто резал — уже и забыл.  Вот вроде события такие серьезные — от них аж разрывы кожи до мяса. Укусы монстров всяких, ушибы от падений. Всякое было. Но постепенно из памяти они стираются. Вроде были, а вроде их и не было. Не вспомнишь уже.  А мне тогда чуть ногу не оторвали, например. Не помню уже кто, да и когда тоже не вспомню.  Но один из них, зараза, так и остался со мной навсегда.  Я готовил на сковородке и обжег запястье. Всё.  Просто прислонил. Просто обжегся. Полоской разошелся ожог, прямо по форме раскаленной каёмочки. Теперь каждый раз на него смотрю и вижу, как будто вчера было: поджариваю хлеб, отвлекаюсь и не сразу замечаю даже, что обжегся. Рефлексы атрофировались как будто.  Даже вкус этого хлеба вспомнить могу. Очень мягкий внутри. Снаружи хрустящий. Сливочный и нежный. С вкусным маслом. Такого масла сейчас нигде и не найдешь, наверное. Хах. Давненько меня здесь не было… Кухню тоже помню. Она почти не поменялась, кстати. Могу встать у плиты и жарить хлеб, как тогда — лет тридцать назад. Точь-в-точь.  Да, но не совсем.  Смотрю на этот шрам и думаю:  Почему он остался, а остальные нет?  Руку мне филигранно зашили, сухожилие спасли какой-то местной лечащей магией. А шрамик, будь он неладен, маленький такой, на запястье, до сих пор сойти не может. Дело-то пустяковое.  Обычная сковорода и обычный хлеб.  Очень хорошо помню, что стоял на кухне. Раннее утро. На мне тряпка какая-то, вместо одежды. Думаю, что вот сейчас поем и пойду на юго-восток вглубь леса. Там было место обитание летающих таких… ну….не знаю, как описать. Не нашел я их. Не суть.  В общем, вообще не при параде. Весь в домашнем. И волосы в разные стороны, и зубы нечищенные. Только кулончик треугольный на шее болтается. Такая глупая безделица…но я даже спал с ним. Разогреваю сковороду. Зеваю. Кладу кусочек масла….. Он кладёт на меня свои руки. Мне нравилось, что они не излучали тепла. Это в очередной раз напоминает, что он не человек. Что наша встреча не случайна и совершенно прекрасна.  Ему так нравится наблюдать за мной, а я просто хочу говорить с ним. Сказать хоть слово. Говорить, говорить… Остаться в его бесконечной памяти.  Руки обвивают шею. Ему так нравилось придушить меня и просто дальше заниматься своими делами. Обсуждать шахматные стратегии или рассказывать, как он столетие назад очередного гения подтолкнул к очередному великому открытию. Об этих гениях думать не хотелось (к стыду своему), а вот об его руках хотелось.  Должно быть, он знал, что душит. Душить людей нельзя. Он точно знал, насколько надо надавить, чтобы не повредить.  Зачем так делал?  Хоть он и знал человека до мельчайших внутренних процессов, но человеком не был. Бессмертной музе сознания не объяснишь, почему у людей не принято душить друг друга. Музе не объяснишь, почему это плохой тон.  Масло растеклось по сковороде. На нем так приятно жарить хлеб — пахнет замечательно, на вкус просто отлично. Берусь за край поджаренного хлеба. Пальцы опускаю совсем близко к раскаленному металлу.  — Эй, Шестипал. — Голова рефлекторно поворачивается назад.  — Ха-ха. Что за вид? Выглядишь так, будто чего-то просишь.  Форд непонимающе моргает.  — Чего же ты хочешь, дорогуша? Обожаемый мой поклонник. Драгоценный последователь. Гениальный почитатель.  Не делай такое лицо, Фордси. Я не могу не смеяться, когда ты так глупо улыбаешься.  Форд глупо улыбается. Запястье падает на сковородку.  Этот демон теперь навсегда увековечен в моей голове. Этот шрам на запястье просто не дает ему исчезнуть.  Билл наверняка посмеётся если узнает, что я зря защищаю сознание. Он навсегда теперь увековечен в моей голове. Этот шрам, дурацкий шрам на запястье, просто не дает ему исчезнуть.