Витраж воспоминаний

У Сергея в последнее время слишком много дел, огромные темные мешки под глазами и бессонница. У Сергея на носу коронация, много мероприятий при дворе и блестящее будущее императора Российской Империи. Владимир смотрит на Сергея, в очередной раз перебирающего какие-то документы, смотрит, как подрагивают от нервов и перенапряжения пальцы, и думает о том, что если так продолжится — будущий император просто не дотянет до коронации. Владимир смотрит на Сергея — и довольно слабо представляет, как помочь молодому хозяину, который сейчас, даже спустя полгода после смерти отца, продолжает загонять себя. — Владимир, прекрати прожигать меня взглядом, — словно прочитав мысли своего дива, негромко ворчит Сергей и хватается за новую стопку документов. — Прошу прощения, хозяин, — негромко отзывается Владимир и отворачивается, чтобы заварить для Сергея новую порцию кофе. Ему бы, на самом деле, вместо очередной чашки кофе попить хотя бы чая — не говоря уже о чем-то вроде успокоительного, тем более сейчас, когда время почти подошло к полуночи, — но спорить с хозяином Владимир не привык. Даром, что хозяин сменился уже полгода как. Фамильяром семьи Мончинских Владимир стал три поколения назад, когда сожрал деда Сергея. У них не было толком ни крепкой связи, ни долгой совместной службы, зато было нечто, похожее на то, что люди называют дружбой — и долг Владимира за спасение его жизни, который в те времена еще не Император, но пылкий революционер потребовал вернуть именно таким образом. Отец Сергея хозяином оказался… старой закалки. Его едва ли было, за что уважать, но зато имелось, за что стоило бы бояться. Не то чтобы Владимира когда-либо действительно задевали пытки, но с прежним Императором почти никогда не получалось угадать, за что можно получить наказание, а за что нет. Что уж говорить, его боялся даже собственный сын — хотя и любил, наверное, по-своему, — и оттого, пожалуй, Владимир уважал его еще меньше. Сергея же Владимир уважал хотя бы за то, что он с самого детства не поддавался влиянию отца. На каждое его действие Сергей имел собственное мнение, и хотя опасался перечить — из раза в раз умудрялся сделать по-своему; видел ошибки отца и местами весьма сумасбродное поведение, за которое теперь расплачивается и еще будет расплачиваться долгое время, и учился на них, старательно обходя чужие грабли. А еще — он заботился о Владимире. Сергей заботился о Владимире с самого детства и ничуть этого не стеснялся и не смущался — особенно перед отцом. Сергей помогал залечивать раны после наказаний, оставался рядом, когда его отец решал ради чего-то посадить Владимира на серебряную цепь и просто по-человечески заботился. Не то чтобы Владимира это когда-то задевало; вначале его это и вовсе, пожалуй, бесило — но стало подкупать. С тех пор стало подкупать, когда Сергею пару раз хорошенько досталось от отца — действительно досталось — за то, что «баловал черта, дурачина, он же только злом и отблагодарит», а он и не подумал прекращать заботиться о Владимире. Только, кажется, еще старательнее и демонстративнее стал это делать. Владимир не уверен до конца, но, наверное, именно так его к себе Сергей и привязал: смесью искренних, кажется, тепла и заботы с откровенным бунтом против отца и, похоже, против всего мира, в котором дивов едва ли считали за живых существ. И привязал настолько крепко, что Владимир теперь беспокоится о состоянии своего молодого хозяина куда сильнее, чем стоило бы диву, который просто выполняет свои обязанности. Владимир пока еще не готов признаться даже самому себе, что перед Сергеем он давно уже не просто выполняет обязанности фамильяра. — Тебя что-то беспокоит, — тянет Сергей, окидывая Владимира задумчивым взглядом и откладывая разбор новой стопки документов. Подпирает голову рукой, наблюдая за тем, как див занимается приготовлением кофе, чуть улыбается уголками губ и просит: — Расскажешь? — Ваше состояние, — не задумываясь, отзывается Владимир. — Вам стоит отдохнуть как положено. — У меня нет времени на то, чтобы отдохнуть как положено, — ворчит Сергей в ответ и едва заметно морщится — эту тему они поднимали уже не раз за последние пару недель. — У вас есть время. Пока еще есть. Только вы его забиваете тем, что пока еще даже толком не входит в ваши обязанности, — обернувшись, Владимир постукивает пальцами по бумаге с законопроектом о жестоком обращении с дивами, на которой Сергей беззастенчиво и красной ручкой писал пояснения и исправления. — И не спите нормально. — Это я, между прочим, о дивах забочусь, — ворчит Сергей, вытаскивая документ из-под рук Владимира, и тот согласно кивает. — Это благородно. Только в этом не будет никакого смысла, если вы умрете от перенапряжения еще до коронации. Владимир, честно, удерживает тон достаточно равнодушным, чтобы это не звучало настолько обреченно, насколько все равно звучит в итоге, а потому отворачивается и, взяв чашку, наливает туда наконец заварившийся кофе. Ставит на стол перед Сергеем и старается не думать о том, что состояние хозяина его с каждым днем пугает все больше — а Владимир, вообще-то, не привык бояться. — Не драматизируй, — вздыхает Сергей и устало потирает лоб. — Отосплюсь я еще… — В другой жизни, судя по всему, — ворчит едва слышно Владимир и, не обратив внимание на то, как Сергей расправляет плечи и поднимает на него почти нечитаемый, какой-то вопросительно-недоуменный взгляд, продолжает тише: — То, что вы хотите исправить ошибки отца — это благородно и правильно. Но ни одна из этих ошибок не стоит вашего здоровья. — Все со мной нормально. Сергей морщится, вновь опуская плечи, и Владимир, едва не закатив глаза, вдруг перехватывает его за запястье, заставляя поднять руку. Пальцы все еще крупно дрожат — Владимир выразительно изгибает бровь спустя несколько секунд наблюдения за этим, и Сергей, пристыженно опустив глаза, сжимает пальцы в кулак в попытке скрыть тремор и осторожно вырывает руку из хватки дива. Тот качает головой, отпуская. — Скажите мне это, когда у вас от такого количества кофе остановится сердце, и вы окажетесь в гробу. — Хм… так вот ты какой на самом деле, — помолчав несколько мгновений, вдруг с улыбкой переводит тему Сергей и поднимает на Владимира взгляд. В ясных карих глазах, сейчас кажущихся очень светлыми в свете только лишь желтой настольной лампы, Владимир читает слишком много ярких, неправильных, кажется, в этой ситуации эмоций: искреннее восхищение мешается с какой-то ребяческой радостью, а нечто, похожее не то на одобрение, не то на гордость, почти полностью заслоняет собой уже не первую неделю застывшую на дне зрачков усталость. Владимир почти отшатывается, сбитый с толку такой переменой настроения, сводит брови к переносице и прислушивается к связи — по ней ощущает все те же эмоции, но к ним примешивается еще что-то. Что-то, очень похожее на то чувство, которое сам он испытывает к Сергею уже продолжительное время, но которое никак не торопится ни признать, ни назвать. — Простите?.. — тряхнув головой, чтобы избавиться от ощущений связи, произносит Владимир негромко. Сергей в ответ склоняет голову к плечу и, протянув руку, осторожно проводит костяшками пальцев по щеке Владимира. Тот почти незаметно напрягается, но не отстраняется, внимательно следя за хозяином. Тот выдыхает: — Ты оттаиваешь. Наконец оттаиваешь, — и это едва ли отвечает на не озвученный толком вопрос Владимира. Сергей, впрочем, не замолкает. — Мне всегда было интересно, какой ты на самом деле. Какой ты, когда тебя не наказывают почти каждый день за все, что покажется неправильным. А понадобилось-то, чтобы ты начал приходить в себя, всего полгода. — И поэтому вы меня не наказываете? — зачем-то спрашивает Владимир, окончательно сбитый с толку откровениями молодого наследника, хотя и так прекрасно знает ответ. Несмотря на это, прочем, подбирается еще сильнее, но Сергей лишь насмешливо фыркает, качая головой. — Хорошего же ты обо мне мнения. Нет. И дело не в этом. Просто ты всегда так холодно и отстраненно себя вел, пока отец был жив. Сколько ты ему служил, больше сорока лет? — Сергей понизил голос и на мгновение опустил взгляд. — Я думал, он тебя сломал. А ты… — А я не имею права сломаться. Мне еще о семье Мончинских заботиться, — почти потерянно отзывается Владимир, и Сергей в ответ негромко посмеивается. — Приятно, что я тебя недооценил. Но сначала позаботься обо мне, ладно? Не позволяя ответить сразу, Сергей снова ведет по скуле Владимира, теперь уже кончиками пальцев, и ладонью накрывает щеку. Невесомо поглаживает, наблюдая, как Владимир расслабляется и на мгновение прикрывает глаза — а затем вдруг перехватывает Сергея за запястье. Перехватывает несильно, но настойчиво, проводит большим пальцем по тыльной стороне ладони, и когда Сергей уже почти подается навстречу — заставляет отвести ладонь от своего лица. — Давайте я все же приготовлю вам чай? — предлагает, отступая на шаг, и Сергей медленно кивает. — Да. Чай. Хорошо, — бормочет чуть заторможено и снова устало потирает лоб. — И видимо все же спать. — Прекрасная мысль, хозяин, — одобряет Владимир. Сергей косится на него с усталой улыбкой: — А ты пойдешь со мной. В детстве, когда ты оставался рядом, всегда спокойно спалось, — и не без удовольствия наблюдает за тем, как Владимир, тихо и чуть насмешливо хмыкнув, согласно кивает. — Как скажете, хозяин. Кофе так и остается нетронутым и остывшим до самого утра.