Витраж воспоминаний

Сергей лежит на кровати, свернувшись в клубок, и пытается д ы ш а т ь. Дышать не получается. Легкие, кажется, отказались выполнять свою прямую функцию и вот уже сорок дней Сергей мучается от нехватки кислорода. Ровно сорок дней. Д ы ш а т ь не получается. Получается только судорожно хватать ртом воздух, хрипеть и усилием заставлять легкие гнать кислород по венам. Получается только цепляться пальцами за простынь, закрывать лицо руками и глотать горячие слезы, когда в комнате вновь появляется он. Шторы задернуты. Свет за все это время в комнате ни разу не загорался. Сергея трясет, он то и дело проваливается в лихорадочное забытье, плавает в горячем мареве безумия колдовской ломки — но из раза в раз все равно безошибочно знает, когда он приходит. Он передвигается совсем бесшумно, но Сергей ощущает его присутствие кожей. Всегда ощущал, с самого начала. С самого начала — и до самого конца. И до сих пор. Когда он оказывается у кровати, Сергей в очередной раз судорожно хватает ртом воздух и закрывает лицо руками. «Уходи, — думает. — Уходи. Пожалуйста, уходи. Уходи, уходи, уходи-уходи-уходиуходиуходиуходиуходи…» Чужие пальцы невесомо касаются пальцев Сергея, и он вздрагивает. Сознание послушно достраивает привычное тепло знакомых чужих — родных — рук, их шероховатость и надежность. — Хозяин. Сознание, так же послушно, как и до этого, превращает шум ветра за окном, шелест шин по асфальту и шорох листьев в знакомый, всегда полный спокойствия голос. Пресловутое «уходи» почти срывается с губ, но чужие слова заставляют подавиться новой попыткой дышать. — Хозяин… Сергей. Посмотрите на меня. Эфемерные пальцы на собственных пальцах становятся тяжелее и горячее. Сергей почти чувствует, как его запястье обхватывают, чтобы отвести в сторону, но ничего подобного не происходит. Сергей сам опускает руки и поднимает взгляд. Он никогда не мог сопротивляться ему. — Владимир. Собственный голос кажется скрежетом чего-то острого по стеклу. Ночью он, кажется, кричал. Ночью ему, кажется, что-то снилось. — Хозяин, — отзывается Владимир, склоняя голову и словно приветствуя. Синие глаза — бездонные омуты. На дне зрачков — ледяные просторы Пустоши, беззвездное небо какого-то совсем неизвестного мира и пустота. Такая необъятная, тихая Пустота. Сергей смотрит в нее и теряется. Почти не узнает своего дива. Это больше не его див. Этого дива вообще больше нет. Он там, в этой необъятной тихой Пустоте. — Уходи, — одними губами шепчет Сергей. Опускает глаза, но только на мгновение — взгляд не фокусируется ни на чем, кроме Владимира. — Пожалуйста… Уходи. — Вашим последним приказом было остаться с вами. Владимир перехватывает его взгляд и сам внимательно смотрит. Так привычно и правильно, совсем как раньше. Совсем как каких-то сорок дней назад — цепко, чуть насмешливо и живо. Жаль, что все это ненастоящее. Жаль, что этот Владимир — просто голос в голове. Образ, услужливо подкинутый подсознанием, в котором этот див отпечатался на ближайшую вечность — и которого теперь оттуда ничем не вытравить. Жаль, что это всего лишь галлюцинация. У Сергея просто колдовская ломка. Сергей просто не уберег дива, с которым у них закрепилась до одури крепкая связь. Сергей просто не успел спасти того, кто стал неотъемлемой частью его жизни. Не успел, не успел, не успел, неуспел, неуспел, неуспелнеуспелнеуспелнеуспелнеуспел… Сергей теперь всего лишь сходит с ума. Какая, в сущности, мелочь. — Ты мертв, — наконец находит в себе силы на ответ Сергей. — Ты уже не можешь оставаться со мной. — Но вы приказали. Сергей почти слышит в этом голосе до боли привычную ядовитую усмешку. Так Владимир обычно указывал на ошибки, не скрывая забавляясь неопытностью и глупостью молодого колдунишки. Сергей все бы отдал, лишь бы услышать это наяву. Наяву, а не в собственных, кажется, предсмертных галлюцинациях. Сергей почему-то уверен, что колдовскую ломку он не переживёт. З а д о х н е т с я раньше, чем его отпустит. — Див не может ослушаться хозяина, — добавляет Владимир негромко, и Сергей готов взвыть, когда в следующее мгновение эфемерные теплые пальцы касаются его лица. Сил на то, чтобы взвыть, впрочем, не хватает. Сергей ощущает себя брошенной марионеткой, которой пошевелиться без чужой указки — никак. Просто безвольная кукла. Кусок ткани, набитый ватой — может, потому и не получается больше дышать? — А если я попрошу… прикажу уйти? Ты послушаешься? Дышать все еще не получается. Пальцы Владимира все еще на щеке Сергея — замирают, стоит вопросу оказаться озвученным, и кажется, холодеют. Так надо, да. Так правильно. Владимира нет, больше нет, он больше не может Сергея касаться, это все просто холодный ветер, просто сквозняк… Похолодевшие пальцы на щеке снова оживают. Ведут по скуле к уху, убирают растрепанную челку с лица и невесомо касаются лба. Владимир никогда так не делал. Настоящий Владимир никогда так не делал. Он бы не посмел сделать так без разрешения. Сергей никогда не посмел бы попросить его о таком. Уже и не посмеет. Сергею остается лишь мечтать. Фантазировать. Додумывать. Его подсознание теперь услужливо над ним потешается. Дурак. Дурак и трус. А если бы хоть раз осмелился попросить о подобном — может, и сейчас все было бы совсем иначе? Может, сейчас Владимир не остался бы лишь голосом в голове? — У вас не очень хорошо получается приказывать, — хмыкает Владимир, и его губы гнутся в слабой усмешке. А ведь внешне он абсолютно такой же. Те же синие глаза, светлые волосы, ровный нос и тонкие, красивые, не привыкшие улыбаться губы. Владимир обычно лишь ухмылялся. Сергей по пальцам пересчитать может, когда Владимир улыбался, как все — тепло и открыто. Свободно. Сергей очень надеется, что хотя бы теперь Владимир свободен. Пусть и не здесь. — Но вы можете попробовать. Сергей жмурится в надежде, что Владимир вдруг исчезнет, и наконец отстраняется от эфемерных пальцев. Когда открывает глаза через пару мгновений — Владимир все еще здесь. Все еще рядом. Все еще не более, чем его собственная больная фантазия. Это похоже на сонный паралич. Очень отдаленно, впрочем, похоже: Сергей может двигаться и говорить, может плакать и даже кричать — вот только д ы ш а т ь не может. Комната вокруг — его родная комната в питерской квартире. И шторы, пожалуй, задернуты по-настоящему. И Владимир… Почему-то Сергею кажется, что Владимир куда более настоящий сейчас, чем он сам. Сергей сам себе кажется лишь тенью собственной тени. Далеким отголоском человека, который умел дышать каких-то сорок дней назад. А потом вдруг в одно мгновение разучился. Разбился. Разлетелся осколками — не собрать. Не склеить. Некоторых осколков вообще больше никогда не найти. А единственный способ получить что-то навсегда — потерять это. Избавиться от этого. — Уходи, — давит Сергей наконец и смотрит Владимиру в глаза. В эти бездонные колодцы Пустоты, что когда-то были хоть и колючими, ледяными, что этим льдом обжечься можно — но такими живыми и знакомыми. Эти глаза не знакомы. Владимир стоит над ним, задумчиво склонив голову к плечу. Его лицо — маска не безразличия, но спокойного принятия. В незнакомых глазах мелькает сожаление вперемешку со смирением, а от протяжного тихого — такого живого — вздоха у Сергея разбивается сердце. Неужели в нем осталось еще что-то, что способно разбиться? Разве что крупные осколки, которые по какой-то причине не разлетелись в крошку. — Это приказ? — Это приказ, — добивает их обоих Сергей и закрывает глаза. — Уходи. И не возвращайся. Голова кружится. Или комната вокруг кружится. Или он просто вдруг ощутил, как Земля несется в космосе вокруг Солнца?.. Или это легкие совсем перестали работать, и мозг в агонии от нехватки такого важного для жизни кислорода? Сергей не уверен, что то, что ждёт его впереди, можно назвать жизнью. Тогда и воздух ему, наверное, уже будет не нужен. Да?.. Владимир стоит над ним еще какое-то время. Он не шевелится, рассматривая лицо Сергея своими пустыми, такими синими, неправильно, непривычно, но безумно красивыми неживыми глазами — Сергей не видит этого, не может видеть, у него закрыты глаза; Сергей все это просто знает. Потому что это только в его голове. А потом Владимир снова протяжно выдыхает и кивает. — Как прикажете, хозяин. — И добавляет, подумав секунду: — С вами было… Интересно. Он вдруг улыбается. Улыбается открыто, тепло и свободно. Как никогда, кажется, не улыбался Сергею в жизни. Сергей рад увидеть эту улыбку хотя бы в галлюцинациях. — Мне с тобой тоже. Я тебя… — Сергей открывает глаза и запинается, перехватив лукавый взгляд своего дива. Прикрывает глаза вновь, шепчет: — Я тебе благодарен. За все. Эти слова кажутся брызгами алой краски на черно-белой фотографии. А шаги Владимира по-прежнему настолько тихие, что их не слышно совсем. И хотя Сергей по-прежнему не открывает глаз, он знает, что Владимира в комнате уже нет. И никогда больше не будет.               Следующим утром Сергей просыпается от бьющих в глаза солнечных лучей. Он открывает глаза и впервые за все это время ощущает себя частью этой реальности. Он открывает глаза и впервые за сорок дней пусть и не ощущает себя целым, но наконец пытается заново научиться дышать.