Витраж воспоминаний

Затаив дыхание Владимир слушает, как Сергей играет на рояле, и старается не шуметь лишний раз, словно тихий звон чашки о блюдце может как-то помешать. Владимиру кажется, что может. Изящные пальцы его хозяина легко порхают над клавишами, извлекая звуки — настолько кристально-чистые, журчащие и хрустальные, что Владимиру начинает казаться: ему чудится. Чудится все это: и тихий выходной впервые за несколько месяцев после коронации, и умиротворенный Сергей за роялем, с головой погруженный в музыку, и ощущение безопасности и уюта в загородном поместье, куда они сбежали, как только выдался один свободный от забот при дворе день — глупо пренебрегать возможностью сделать глубокий вдох и немного расслабиться, когда такие шансы выпадают хорошо, если раз в несколько месяцев. Сергей сильный, правда, сильный, но несмотря на это — всего лишь человек. До смерти уставший, обессиленный человек, который, кажется, еще немного и потеряет себя за кипами бумаг, масками для публичных выступлений и приказами. Владимиру приятно видеть, что хозяин все еще не потерял себя. Владимиру приятно видеть и слышать, что Сергей возвращается к настоящему себе через музыку — он всегда любил играть, с самого детства, с того самого момента когда отец только посадил его за рояль рядом. И продолжал любить — даже когда учителя били указкой по пальцам за любую неверную ноту, даже когда приходилось писать ненавистные диктанты вместо игры, даже когда «как думаешь, сомнительная идея — играть на этом глупом балу «Полет шмеля» с тремя сломанными пальцами, да?» с горькой усмешкой. И Сергей до сих пор любит играть. Наверное, это то немногое, что ему осталось позволено после коронации — но и то, лишь в такие редкие тихие деньки. На его губах — еле заметная мягкая улыбка. Взгляд, бесцельно поднятый над крышкой рояля и лишь порой опускающийся на клавиши, полон тепла и нежности. Ноты перед ним стоят, но там что-то из Римского-Корсакова — кажется, тот самый злосчастный «Полет шмеля». Но Сергей играет «Весенний вальс» наизусть. Странный выбор для осени, но Владимиру кажется неожиданно очень уместным. Тепло и спокойно, невесомо. Как и весь этот день. Удивительно даже. Их, кажется, впервые за последние полгода не пытаются убить в любую удобную и не очень минуту. Затаив дыхание Владимир слушает, как Сергей продолжает изящными движениями извлекать звучание из рояля, и невольно изгибает губы в едва заметной улыбке. Игра хозяина давно и плотно ассоциируется со спокойствием — с самого детства когда-то еще совсем юного наследника. Когда-то Сергей наигрывал «Весенний вальс» в темноте ночи, тихо и не очень умело — пока Владимир в одной из соседних комнат отходил после наказаний тогдашнего императора и хозяина. Сначала посторонние звуки раздражали, но с тех пор, как Сергей стал заботиться о Владимире — и его музыка стала восприниматься совсем иначе. — Ты знаешь, что я всегда играл только для тебя? За заботами о чае для хозяина и собственными мыслями Владимир не замечает, как музыка стихает, и почти вздрагивает, оборачиваясь. Сергей смотрит на него долго и задумчиво, а затем осторожно касается нескольких клавиш, извлекая тихий тритон, и усмехается. — Эту мелодию. Не только ее, конечно, но… В основном. Он выглядит смущенным и таким напряжённым, словно вообще не собирался говорить о подобном. Но ради чего тогда? — Догадывался, — помедлив, кивает Владимир и искоса наблюдает за хозяином. Тот кивает тоже — заторможено, обреченно как-то. — Я надеялся, что это тебя немного успокаивает. Хоть чуть-чуть. А ты злился… — Когда вы были совсем юны, это раздражало. Владимир решает не скрывать и, закончив, наконец, с чаем, неслышно подходит к роялю. Вблизи Сергей хоть и выглядит наконец расслабленным и немного отдохнувшим, все равно кажется слишком маленьким и уязвимым в этой своей дурацкой белой рубашке-размахайке и едва ли причесанный. Его такого хочется укрыть собственными крыльями химеры и спрятать от всего мира, как прятал когда-то напуганного мальчишку от его собственного отца. Жаль, теперь так нельзя сделать. Как все было бы проще. — Вы почти не умели играть, — поясняет Владимир, когда в следующее мгновение Сергей поднимает на него светлый заинтересованный взгляд хитрых глаз. Владимир не может не добавить с насмешкой, совсем немного приправленной теплотой: — А я сильно сомневался, что из вас выйдет толк. — Но теперь тебе нравится, как я играю, — мягко отмечает Сергей и устало улыбается в ответ. — Значит, все было не зря. — Оригинальный способ приручения дива. Владимир качает головой и заставляет себя не цепляться за словно невзначай оставленное «не только ее, конечно» в самом начале их диалога. — Но ведь сработал. Сергей негромко посмеивается, и Владимир цепко следит за ним: запрокинутая голова, трепещущий кадык, непослушные каштановые вихры и довольная, пусть все еще и усталая улыбка. Усталость эту, наверное, уже никогда вытравить не получится, думает Владимир, но теплоты в своем взгляде скрыть даже не пытается. И не говорит, что музыка шла приятным бонусом ко всему прочему: заботе, непрошеным теплу и ласке, к отношению, как к действительно, а не номинально живому существу, к упрямству и откровенному бунту против отца. Владимиру неприятно это признавать, но его это все подкупило — как подкупило бы и многих других. А вместо всего, что он мог бы сказать, Владимир произносит негромко: — Ваш чай скоро остынет. Сергей кивает. Сергей поднимается на ноги и, пройдя мимо столика и дивана, настежь распахивает двери на веранду. На улице дождь. Проливной, но ещё тёплый осенний дождь, что шумит в жёлтых листьях, барабанит по крыше и стеклам и разбивается о каменистую тропинку, ведущую в сад. Грозы нет, а небо затянуто серыми тучами. — Хорошо… — выдыхает неслышно Сергей и оборачивается к Владимиру. — Идём? — Заболеете. Владимир отзывается мрачновато, но не спорит. Только неодобрительно качает головой, словно строгий учитель шаловливому ученику, когда Сергей уже выскакивает на веранду, не озаботившись даже обувью — как был, шлепает босыми ногами по намокшему дереву. Останавливать его, впрочем, у Владимира нет ни мысли. слишком ценны столь беспечные моменты даже для него. Когда Владимир все же выходит следом, предусмотрительно прихватив плед, Сергей уже стоит у перил веранды и с болезненным восхищением смотрит в небо, словно сбитая птица, что знает, что не сможет уже летать, но ещё помнящая — каково это. Протягивает руку, подставляет раскрытую ладонь каплям и растирает воду между пальцами. Снова смотрит на небо. Неслышно оказавшись рядом, Владимир мягким движением накидывает на плечи хозяина плед. На улице совсем не холодно, но под дождём все ещё можно простудиться. И пускай хоть какой-то отдых на больничном для Сергея видится вариантом лучше, чем вообще никакого отдыха следующие несколько месяцев, рисковать его здоровьем лишний раз Владимир совсем не хочет. Встаёт затем рядом с хозяином плечом к плечу и тоже смотрит на небо. И — чуть отшатывается в бок, чтобы затем мягко вернуться на место, когда Сергей осторожно толкает его локтем. — Хорошо ведь, — с надеждой произносит, и Владимир не может не кивнуть, глубоко втягивая носом озоновый воздух. — Хорошо. Они так и стоят у перил веранды следующие несколько минут, слушая дождь. Сергей осторожно голову на плече у Владимира устраивает, к его боку прижимается теснее, греясь. Владимир и не против вовсе. Владимир едва удерживает себя, чтобы не обнять хозяина осторожно за плечи, желая не столько согреть, сколько разделить уют и спокойствие, звенящие в связи, ещё и тактильно. Сергея согреть, впрочем, не помешало бы. Сергей все еще стоит босиком и, кажется, начинает подрагивать от осенней прохлады. Сергей опережает все мысли Владимира, когда он уже собирается заговорить. Сергей вдруг укладывает ему на губы ладонь и шепчет почти: — Тише. Молчи. Не слышишь разве? — Владимир напрягается, скашивает взгляд на сад в поисках опасности, Сергея защищать готовясь. Но молодой хозяин только улыбается тепло, жестом предлагает ему прислушаться. И совсем уже шепчет: — Счастье. Его глаза искрятся восторгом и невиданным до этого теплом. Владимиру даже кажется, что смертельная усталость, давно уже поселившаяся в этих янтарных глазах, куда-то испарилась. Владимир послушно замирает, не отрывая теперь взгляда от лица Сергея. К себе внимательно прислушивается, тихо вздыхает и плечи неожиданно для себя расслабленно опускает. А затем опускает и веки. По их связи с Сергеем — горячий комок восторга, теплота доверия и так и неназванное, но давно уже знакомое им обоим чувство, которое едва ли когда-то имело право на существование; а еще там, в этой связи, лучистый восторг, искристая детская радость и растекающийся сладкой карамелью уют. Осторожно отнимая чужую ладонь ото рта, Владимир все же кивает. Он не знает, как должно ощущаться счастье; он едва ли имеет представление о том, что счастьем считают люди. Но если его хозяин считает счастьем единственный выходной впервые за несколько месяцев, проведенный наедине с фамильяром за простыми бытовыми делами, игрой на рояле и босой почти-прогулкой под дождём — у Владимира нет причин ему не поверить. Тем более, что сам он почему-то едва ли может угомонить вдруг вспыхнувший за клеткой ребер незнакомый, но такой приятный щекочущий трепет. Владимир не знает, сколько они еще так стоят на веранде. Он почти теряется во времени, отмечая лишь, как Сергей укрывает краем пледа и его, как оказывается чуть ближе и осторожно обнимает. Только тогда Владимир позволяет себе накрыть плечо Сергея в ответ и ворчливо отметить, что хозяин босиком — но тот, конечно, лишь отмахивается. И они так и стоят, пока дождь не кончается. Пока тучи немного не расходятся, открывая взгляду вечернее сумеречное небо — и пока совсем не темнеет и не поднимется ветер, унося с собой первые в этом году падающие листья.