Витраж воспоминаний

Серебряные наручи обжигают кожу, а цепи при каждом движении мерзко звенят. Шевелиться, впрочем, не хочется; истощенное тело ноет от боли, а голова, у основания черепа проколотая серебряными булавками, кажется, вот-вот взорвется. Мыслей одновременно слишком много — и нет совсем, словно он умер. Или словно никогда и не существовал.        Поза неудобная. Он сидит на коленях, но холод пола и острота камней все равно добираются до кожи даже сквозь ткань штанов, добавляя дискомфорт. Руки, поднятые над головой, давно затекли и ощущаются слишком чужими; такое ощущение, что расстегни кандалы на запястьях — и руки просто упадут изношенными плетьми, не способными сделать хоть что-то. Даже голову поднять тяжело. Веки давно закрылись, и он уже не пытается их разлепить.        Холод пробирает до костей. Вот только он давно уже не разбирает: это он провел в подвале уже так много времени, что жаркое лето успело смениться морозной зимой и теперь не дает ему согреться, или он всего лишь внутри настолько замерз, что не ощущает совсем ничего?        Он знает лишь, что устал. Смертельно, безумно устал. Знает, что бороться нет ни сил, ни желания — тем более, с тем человеком, что запер его здесь. Хочется просто…        Он холодеет от ужаса, когда раздается неприятный металлический скрежет, а затем — легкие шаги.        Шаги настолько знакомые, настолько уже привычные, что он, кажется, даже начал со временем определять по ним настроение хозяина.        Сегодня поступь размеренная, немного усталая и совсем неторопливая. Хозяин не в духе.        Пустошь.        Он тихо выдыхает, когда шаги останавливаются на последней ступени, и тут же делает медленный глубокий вдох, как перед прыжком в ледяную воду.        Он никогда не боялся своих хозяев. Он их презирал, воспитывал и насмехался над ними; он недолюбливал их и ломал, если оказывались недостаточно сильными. Тем более, он никогда их не ненавидел. Но ни в коем случае — нет, нет, никогда — не боялся.        Этого хозяина он боится до дрожи в и без того разбитых коленях и заходящегося в бешеном ритме сердца. Боится — и любит.        Или любил. Когда-то в прошлой жизни.        Когда шаги возобновляются, он все же находит в себе силы открыть глаза. На хозяина он не смотрит — не позволено, — а потому ориентируется лишь на звуки. И на носки ботинок, вдруг возникшие на каменном полу перед глазами.        — Соскучился? — голос, такой знакомый и настолько же чужой, разрывает барабанные перепонки после долгой тишины. Он не отвечает — говорить тоже не позволено. Остается только держать глаза открытыми в надежде увидеть и ждать.        Ждать, что будет дальше. Ждать и гадать, будет сегодня снова омут боли или ему подарят немного ласки — что, впрочем, равносильно омуту боли физической.        Ждать он умел всегда.        — Молчишь. Все такой же послушный, — в голосе прорезается довольство, и он видит, как хозяин опускается на корточки напротив. В его руках — бутылка воды. Не худший знак. — Будешь пить? Ты можешь ответить.        Он знает, что это не более чем подачка. Он знает, что если отказаться — воду в глотку зальют насильно. Он давит хриплое: — Да, — только потому, что давно нет сил препираться и сопротивляться.        Горло режет от долгого молчания и жажды, но он терпеливо ждёт, исподтишка наблюдая, как знакомые пальцы открывают бутылку и поднимают ее на уровень его губ. Одна рука исчезает из поля зрения, но тут же ощущается болезненной хваткой в давно спутанных и грязных волосах. Хозяин резким болезненным движением заставляет поднять голову, отчего он едва не морщится — булавки, кажется, входят в голову еще глубже — и подносит бутылку к губам, позволяя сделать несколько глотков. Он пьет недолго, но жадно, стараясь не позволить себе закрыть глаз, и возвращается в реальность, лишь когда хозяин тихо посмеивается, забирая воду и отпуская волосы.        — Жадный, — комментирует, закрывая почти пустую уже бутылку, и вдруг проводит пальцами по подбородку, стирая капли воды.        От этого прикосновения — мурашки по коже и тревожно подскочившее в груди сердце.        Руки. Эти руки знакомы до дрожи. Эти руки когда-то дарили только тепло и ласку, обещая заботу и безопасность; этими руками его так старательно и так безжалостно приручали, как дикого зверя. Этими руками его теперь ломают с особым тщанием и безграничным, кажется, удовольствием, по капле выдавливая остатки гордости и своенравия.        Вот уж не думал он, что кому-то позволит сделать это с собой.        — Посмотри на меня.        Хозяин с минуту ласково водил пальцами по его лицу, прежде чем сказать это. А ему понадобилось несколько долгих секунд, чтобы собраться, прежде чем он все же заставил себя поднять глаза на знакомое лицо. И увидеть — прежде, чем подвал взорвала яркая вспышка звонкой пощечины увидеть — такие знакомые, но успевшие потемнеть карие глаза. Красиво. Чертовски красиво, даже несмотря на то, что он давно уже не видел в этих глазах прежних тепла и света.        Свет сейчас он видит лишь в сверкнувшем в полутьме отражении на лезвии ножа, который хозяин неслышно достает из ножен под пиджаком. Нож тоже давно знакомый, он давно уже, кажется, как часть его самого — возможно, потому что серебряный. Возможно, потому что с каждым разом все привычнее и больнее вплавляется в его кожу под чуткими ледяными пальцами хозяина.        Возможно, потому что этим ножом хозяину когда-то посоветовал обзавестись он сам.        — А теперь, родной, — нож за доли секунды оказывается упирающимся самым острием в ямку под горлом, а знакомые пальцы вновь вплетаются в волосы. Хозяин же ухмыляется одними губами, заглядывая в глаза, — покричишь для меня?        Вопрос риторический, и он знает это. Они оба знают: хозяин каждый раз ждет криков, делает если не все, то очень многое, добиваясь их, но он из раза в раз лишь стискивает зубы крепче и не позволяет вырваться из груди ни малейшему звуку. Он не подарит хозяину такого удовольствия, больше никогда. Он теперь не более, чем поломанная игрушка, которую никак не соберутся выбросить.        Игрушки не имеют ни воли, ни голоса.        Он только тихо выдыхает, сжимая губы в тонкую линию, когда заточенное лезвие под углом входит в плоть на груди, срезая лоскут кожи. Только заставляет себя неотрывно следить за тем, как в некогда родных теплых глазах, сейчас скованных льдом презрения, разгораются восторг и маниакальное удовольствие при виде выступившей крови.        Только ломает сам себя, пытаясь забыть, как ласков раньше был с ним хозяин.        А потом в сознание обжигающим яростным вихрем врываются эмоции. Не его самого эмоции — хозяина. Связь, до этого долгое время словно замороженная, оживает, натягивается гитарной струной, раскаляется и, кажется, вот-вот лопнет. Впивается в голову серебряным штырем и заставляет очнуться. Ужас и ярость — единственное, что он уверенно может разобрать во всей палитре чужих чувств, теперь густо мешающихся с его собственными болью и усталостью.        Затем появляются и звуки.        Он понимает, что до этого осознавал все происходящее словно из-под воды, только когда слышит голос хозяина — полный отчаяния и страха.        — Владимир! — так его зовут? Хозяин давно, очень давно не обращался к нему по имени. С чего теперь вдруг?.. И снова: — Владимир!        И скрип дверных петель, и торопливые приближающиеся шаги, по которым понятно — хозяин едва не срывается на бег. И — знакомые горячие ладони, трепетным движением обхватывающие его лицо.        — Мир!        Хозяин ласково проводит большими пальцами у Владимира под глазами, словно призывая их открыть, но он не решается. Не хочет. Сегодня он уже видел и чувствовал достаточно, сил стойко принимать новую боль просто не осталось. И гордости никакой не осталось. А прикосновения непривычно, до дрожи бережные и осторожные. Поддаться им хочется. И хозяин, впрочем, настаивает, ведет пальцами под глазами еще раз, и Владимир все же разлепляет их, чтобы тут же встретиться взглядом с хозяином.        — Погоди, сейчас.        Руки хозяина — Сергея — отпускают лицо Владимира. В них снова блестящим лезвием сверкает кинжал, и Владимир ждет, что серебро сейчас вновь ужалит его — однако вместо этого лезвие легко распарывает кожу на запястье Сергея. Выступает кровь, и Владимир шумно втягивает носом воздух. Ведомый инстинктами подается к хозяйскому запястью, а Сергей вместо того чтобы привычно уже отдернуть руку и подразнить, позволяет впиться губами, клыками в самое место пореза. Даже не морщится, кажется, а только свободной рукой бережно гладит Владимира по волосам, перебирая пряди, что-то бессвязно шепчет и не боится, что див бросится на него — серебряные кандалы не позволят.        От крови ведет. От крови тошнит. Владимир осознает это не сразу, пытается отстраниться, чувствуя отраву, но Сергей не дает.        — Еще немного, — настаивает тихо.        И Владимир не сопротивляется. Послушно глотает хозяйскую кровь со странным травяным привкусом — доверяясь, словно в последний раз. А в голове наконец проясняется.        Они преследовали чародейку. И он нашел ее, должен был задержать, но чародейка даже не пыталась бежать, а только бросила в лицо какой-то порошок. Дальше… Владимир не уверен, что было дальше. Знает только, что упустил.        Когда через пару минут Сергей отводит запястье от его губ, Владимир не пытается остановить. Послушно отпускает, и внимательно следит за тем, как Сергей сначала наспех заматывает рану бинтом, а затем принимается снимать с него кандалы. Цепи все еще неприятно звенят, а серебро обжигает кожу, но теперь это все держит в реальности и не кажется уже слишком привычным.        — Что произошло? — все же негромко спрашивает он, когда Сергей справляется с последним наручником, окончательно освобождая Владимира. Сергей только вздыхает тяжело, проводит ладонью по его плечу и поджимает губы. — Она тебя отравила. Состав «Ночник» ее же изобретения. Он... Он специально для дивов. Нагоняет морок, очень опасен. Пришлось угрожать увеличением срока за убийство государственного дива, если не даст противоядие.        Сергей встряхивает перевязанной рукой, давая понять, как противоядие должно было попасть в организм Владимира, и еще раз машинально проводит по плечу своего дива, словно пытаясь убедиться, что тот цел. Владимир в ответ только кивает и, помедлив, осторожно опускает голову Сергею на плечо с тихим: — Иронично, — утыкаясь в него лбом. Это кажется необходимым. Это кажется важным. Это кажется…        Кажется, что если Сергей не оттолкнет, то он и правда вернулся в реальность. В реальность — и к приручившему его, намертво привязавшему к себе человеку, который теперь за него в ответе.        От ответственности Сергей еще ни разу не уходил.        — Расскажешь, что видел? — помолчав немного, негромко спрашивает Сергей, и Владимир осторожно качает головой. — Нет.        Ни за что. Не нужно Сергею это знать. Тот, впрочем, если и хочет услышать о том, что Владимир видел в мороке, то только кивает, принимая ответ.        — Как скажешь, — и обнимает за плечи, ласково вплетаясь пальцами в волосы. И добавляет: — Тогда поехали, отвезем тебя в общежитие и накормим, чтобы в норму пришел. А потом домой. Тебе отдохнуть надо. — А тебе? — хриплым шепотом переспрашивает Владимир, но Сергей не отвечает толком, лишь тяжело вздыхает.        Владимир понимает и сам: Сергей говорил о смерти государственного дива. Едва ли колдун хорошо себя чувствует, когда его див умирает — или когда находится при смерти. Сергею и самому стоит отдохнуть. Потому Владимир первым нехотя отстраняется, чтобы подняться. Сергей тут же подхватывает его под локоть, словно сам ощущает, насколько его див слаб, и под руку ведет к двери.        На улице — поздний вечер. Прохладный воздух после душного подвала кажется обжигающим, но Владимир все равно с наслаждением втягивает его в легкие и на несколько мгновений прикрывает глаза, когда Сергей подводит его к машине с пассажирской стороны. Горячая ладонь хозяина между лопатками — такая знакомая и такая привычная уже, родная — удерживает в реальности куда лучше любой боли. А холодный воздух охотно выветривает из головы все подробности кошмара и уносит в неизвестном направлении. И Владимир охотно стряхивает с себя липкие морозные остатки неприятного морока — и заставляя себя вернуться в реальность.        — Садись, я поведу, — Сергей мягким окликом вырывает Владимира из мыслей и заглядывает в глаза. — На ногах еле держишься.        Владимир только кивает.        Владимир смотрит в теплые глаза Сергея и думает о том, что шансов на то, что они когда-то покроются льдом презрения и пренебрежения нет абсолютно никаких. Он слишком хорошо знает своего хозяина. Он слишком хорошо знает его силу и стойкость; он слишком хорошо знаком с теплом, которое он дарит, с его заботой и лаской; он слишком много видит и понимает по одним взглядам, прикосновениям и действиям хозяина. И потому слишком в хозяине уверен.        Когда Сергей осторожно, почти нежно, подталкивает Владимира к машине, уверенность лишь сильнее крепнет.        Когда Сергей, воровато оглядевшись, коротко и сухо целует Владимира в губы, прежде чем сесть за руль, Владимир понимает: эта уверенность никогда не ослабнет. И никогда не окажется преданной.