Fragile girls

Laufey – Fragile

Хрупкой

Когда наступают долгожданные для Лизы выходные, она, просыпаясь, на некоторое время снова закрывает глаза и, распластавшись между подушек, старается впитать в себя этот ленивый домашний уют утра субботы. Потом веки с лёгким дрожанием поднимают, и хищным взглядом ведьма осматривает спальню. Белое холодное солнце стоит где-то высоко над плоской землёй, что его не видно, если выглядывать из окна дома, но свет всё равно просачивается в комнату, и тёмные тона обретают некоторую серость, будто время здесь остановилось и идти дальше не хочет – тишина, тусклость... самое то для сна. Но слезать за пределы кровати не хотелось; Лиза переворачивается на живот, её русые локоны смешиваются цветом с тяжёлым одеялом с дорогим на вид орнаментом. Кончик одеяла чутка небрежно свисает с кровати, а на тумбе рядом стопка из книжек, которые хаотично поставлены в башенку, и уголки их чем-то напоминают из башенки ёлочку. Глаз Бога находится подальше, и его кулонная цепочка лежит поверх сферы – как сняли, так и положили. Лиза находит подобные небольшие экспозиции милыми. Это правда. Но стоит ведьме повернуться набок – картинка переворачивается с ног на голову. Вторая половина их просторной кровати идеально убрана и уже успела остыть – значит, встали давно, нет ни складок постельного белья, ни свисающего одеяла, ни беспорядка рядом: конечно, Джинн, занимающая это место, никогда не допустит в своей жизни подобного. Её в принципе раздражал беспорядок, но к другим людям она всё равно оставалась лояльна, тем более, к любимой женщине. И, убрав свою часть комнаты, видно, что сохраняя бережность выстраемого Лизой уюта, рыцарь не тронула ни одну вещь, и сохранила порядок беспорядка. Всё же поборов сонливость и ленивость, ведьма привстаёт на локтях, а затем свешивается с кровати, расставаясь с одеялом; почуяла на себе утренний холодок из-за того, что дом ещё не прогрелся как следует даже с топкой – холода настали совсем недавно. Да и без любимой долго находиться в этой комнате не хочется – холодно уже по другой причине. С кухни открывается вид на задний двор; большие стёкла прекрасно дают посмотреть, как неподалёку, в саду, покрытым инеем, Джинн уничтожает деревянный манекен, занимаясь поутру. Минчи поглядывает на это какое-то время, но затем снова обращается к кухонной утвари и, крутясь с дымящимся чайником, продолжает готовить травяной чай. Гуннхильдр, как любой хороший воин, качает в себе не только физическую силу, потому имеет много других причуд: ей не составит труда почувствовать, что кто-то за ней наблюдает, потому может прервать занятие, – Лиза не хотела мешать ей своим присутствием. Эти тренировки были очень важны эмоционально, потому посторонним лучше в это не вмешиваться. Но иногда мечтательно смотреть на эти отточенные движения и перелив клинка... хочется. Что было на улице – Минчи не касается. А вот что происходит дома до или после – очень даже. Когда входная дверь, ведущая на задний двор, распахивается, Лиза решает ненадолго отвлечься от своего увлекательно-ленивого занятия и неслышно подойти в коридор. Гуннхильдр тогда уже успела сложить свёртки со своим оружием на пол возле мебели, и когда пришла жена, она снимала перчатки, по-одному стягивая ткань с пальцев. — Уже не спишь? Утра, — бурчит рыцарь в горловину кофты. — Доброе утро. Уже и не уснёшь, потому что холодно, — застывает между проходом ведьма, укутывая на себе лишь больше плед, надетый поверх ночнушки. На мгновение Магистр застывает: Лиза всё же отрывается от дверного косяка и подходит ближе, трогая внешней стороной пальцев сначала нос той, а затем щёки, убеждаясь, что от пришедшей веет морозом. — Ты тоже замёрзла.

J:

Will you let me come closer to you,

Ты подпустишь меня ближе к себе?

I know that you're older, but what can I do

Я знаю, что ты старше, но что я могу поделать?

Ещё немного – и начнутся эти заботливые хлопоты, когда Джинн вполне начинает казаться маленькой девочкой, которой нужна помощь в познании мира. И если бы ей не было уже целых двадцать два с половиной года, – добавляла "с половиной" и вправду как маленький ребёнок, – то можно было бы не считать эту ситуацию глуповатой. Девушка через трепет начинает смущаться с этих касаний ласковых рук, помогающих раздеться, – сама же Джинн быстро снимает перчатки, кожаные браслеты на обоих запястьях – лишь бы не запачкать Лизу этим грязным и пропитанным влагой, пылью и грязью. Ведь такой контраст домашней, тёплой и чистой Лизы идёт вразрез замёрзшей Джинн, стоящей в мужской мешковатой одежде, в которой рыцари обычно тренируются. Нет, Джинн, скорее, очарована всем этим. Так сильно, что спустя годы вместе всё же ловит такие сильные порывы чувств, просто посмотрев на любимый образ дома. Все эти хлопоты оставляются у дверей, не переходя в зону отдыха, потому что если Минчи не позаботится хотя бы об одном выходном дне Джинн – никто не позаботится, что и забавно, и грустно. Дела, накопившиеся за неделю из-за ритма "сон-работа-сон", наконец сделаны; дальше Минчи может на всю включать свою лень, греться под последними тёплыми лучами осеннего солнца, которое уходит на зиму вместе с золотистым окрасом кленовых листьев и зеленью жёсткой замёрзшей травы. Можно снова перечитать половину домашней библиотеки или почитать всё это Джинн, заняв эту очаровательно сложную голову лёгкими книжными романами, после которых рыцарь захочет десятки невесомых и беззвучных поцелуев в щёки, губы и лоб, растворившись в нежности. Быстро настал вечер, темнота настигла каждый уголок, и желтовато-оранжевые переливы от горящего пламени в камине освещают гостиную и страницы уставших книг. Гуннхильдр сидит в кресле и крепко держит сидящую на ней Лизу, читавшую вслух немного хриповатым голосом. Давая удобно расположиться на коленях и не упасть, взамен Джинн получает всю нежность этого мира и непринуждённый досуг, где ведьма, немного выгнув спину, плавится под поглаживаниями. Вот чтение последней главы на сегодня – разговор приобретает будничный характер, отвлекаясь. Джинн напоминает, что её мать ещё пару дней назад приглашала их в воскресенье в поместье. Облокачиваясь на девушку, Минчи думает об этом: не забыла, но не готова. Уже наученная, она предполагает то, что может обсуждаться в гостях, и что будут её, академика и алхимика, спрашивать. Это было первым на уме, но не таким волнующим, как обсуждение уже не Лизы как учёного, а Лизы как жены Джинн Гуннхильдр, действующего Магистра Ордо Фавониус. А потом вопросы о том, почему она не взяла аристократскую фамилию Гуннхильдр, почему хочет сохранить свою из-за работы, почему они с Джинн вообще женаты и, собственно, когда с этого будет хоть какой-то прок и наследники?!

J:

I leave in the morning I'll forget that I am surely falling....

Я уйду утром, я забуду о том, что я безвозвратно влюбляюсь…

Grew up in a case of fragile glass

Я выросла в хрупком стеклянном футляре,

И рыцарь, будто читая чужие мысли, медленно бадает жену головой в бок, стараясь отвести от абсурда и тянущихся резиной не особо позитивных мыслей. Лиза, закрывая разворот книги, поворачивается к ней лицом и поджимает губы. — Если завтра опять начнутся бесконечные вопросы, то я защищу тебя от этой головной боли, — сквозь насмешливую улыбку успокаивает Гуннхильдр, также зная наперёд предстоящий день. Она делала это действительно каждый раз, как Фредерика Гуннхильдр могла перегнуть палку и, своим ярым капитанским, устраивать допрос лениво развалившейся Лизе, которая даже при таком виде не теряла статус леди. Именно Джинн, богобоязненная девчонка, которая и мать свою, бывало, боялась, словно новое тейватское божество, которому нужно отдавать на подношение всё самое дорогое, именно это дорогое не боялась защищать с того момента, как первый раз переступила порог поместья, держа любимую женщину за руку. Когда-то же им пришлось сказать всем о своём маленьком счастье пополам. Чтобы отказаться от интрижки за закрытыми дверями кабинета, чтобы не распространялись слухи и плохие вести, пришлось твёрдо встать на свою правую позицию, и первый раз сказать миру "Она – моя женщина". В свободном городе ветров их мало кто смел бы осудить, но Магистр, всегда придерживающаяся формальностей и бюрократии, посмотрела матери в глаза и прямым текстом заявила о скорой свадьбе. Было это когда-то давно. И Лиза вспоминает эти непредсказуемые эмоции, режущую атмосферу, и ей нравится, что такое не чувствуется рядом – оно уже где-то далеко. А сейчас рядом только Джинни, держащая Лизу за руку сквозь небольшое расстояние двух кресел. Фредерика больше не пускает на их руки дурных и осуждающих взглядов, пока они греются в большом трофейном зале с фамильной коллекцией мечей. Однако когда ведьма ненароком встречается взглядом с этими холодными синими глазами, то понимает, что пока ещё не покорила их тёмные глубины. И просто нежно улыбается в ответ, ей нечего сказать – улыбается своим мыслям, что у Джинн глаза светлее и добрее. Не всем пошла в мать...

J:

But hammer away it’s time to crash

Но бери молоток — пора его разбить!

And as it shatters let me shatter into you

И пока он трескается, позволь мне втрескаться в тебя.

Сэра Гуннхильдр в воскресном синем брючном костюме между делом успевает шутить с Лизой, едва склонившись к её уху: чтобы мать их не слышала, но видела, как горячо Джинн что-то шепчет и затем заливается бесшумным смехом, пока ведьма растягивает улыбку лишь от того, как смеётся рыцарь. Они считаются молодой парой, у которой гора и особо, и не очень серьёзных планов, а ещё столько же ожиданий других людей, да Лиза идёт вразрез всему, что от них хотят: просто слушает мечты Гуннхильдр-младшей, погружённой с головой в пучину светлых мысленных облаков, пока та кружит их в пустом бальном зале на втором этаже особняка – сюда Фредерика ещё не добралась. Джинн имеет сотни несбывшихся сценариев, и каждый из них, конечно, она хочет рассказать как можно конкретнее; следуя незамысловатому танцу, ведьма пуста мыслями, всё, что чувствуя, – так это трепет и желание сделать комплимент блондинистым волосам, которые начали виться от влажности, и сделали из рыцаря прямо-таки щеночка. Лиза была первым человеком, кому Джинн спокойно могла отдаться такая идеально-неидеальная, с всеми ошибками, тревогами, опасениями, с растрёпанной головой после шлема, с перебинтованными тут и там руками, со слезами, с нескончаемым смехом от своей же шутки или истории. И, конечно, играющее слишком часто в Джинни джентельменство смогло полноценно раскрыться только при Лизе, жадно поглощающей ухаживания. Так сформировалась эта тоненькая привязанность, чувственная, более интимная, чем была в начале. И сама Магистр стала больше улыбаться – уже показатель.

J:

The soft candle glow

Мягкое пламя свечи,

The music so slow

И музыка такая медленная…

Your skin on my skin

Ты прикасаешься к моей коже,

The room is spinning

Комната кружится.

И само очарование в том, как Лиза вкладывает ладонь в предложенную такую же ладонь. Самые нежные и родные руки Лизы греют вечно холодные Джинн, неловко улыбающейся от резко появившегося тепла; но ведьма успевает гладить все шрамированные места, иногда брать кисть и целовать её, пока смущённая девушка не одёрнет руку к себе на колени. Старинные гравировки зала мелькают перед глазами, такие забытые, изжитые себя, хотя целиком и полностью наполнены историей их любимого края и изображают как фольклор, так и реальные исторические события. В этом доме у Джинн есть свой кабинет, как и у любого высокопоставленного военного, и как же сильно ей хотелось бы увесить его портретами Лизы Минчи! Если бы не строгий взор матери, которая вырастила из Джинн минималиста, в кабинете бы весело реально что-то больше, чем просто небольшая обесцвеченная по моде фотография, сделанная во время отпуска в Фонтейне. И вот, рыцарь заканчивает их импровизированный танец довольно резким движением – притягивает к себе за талию любимую, и когда той удалось удержать равновесие будучи на каблуках, Лиза откидывается назад, падает, давая крепким рукам себя поймать и всё же прижать обратно. — Не пускаешь? — забавляется ведьма, надув пухлые губки. — Куда же я должна пускать? — только включается в шутку Джинн. — За порог этого дома, иначе я тресну от количества серьёзности твоей матери на один квадратный метр. Гуннхильдры – такие солдатики во плоти! Скучно тут. — Какая ты жестокая! — восклицает, но слышно, что она шутит. — Я весь день тебя развлекаю, у-у... — Да я вообще злодейка, — аккуратно прикусывает язык после фразы, смотря за реакцией Джинн, которая с непроницаемым лицом поглаживает Лизу по бедру.

J:

Nerve in my bone

Меня пробирает до глубины души,

I’m shaking oh no

Я дрожу, о нет!

I'm talking though I shouldn't be

Я говорю, хотя лучше бы мне промолчать,

I've lost all sensibility

Я потеряла всякую чувствительность,

Но когда твой любимый человек смотрит на тебя с таким предыханием, нежностью, которая прячется за выдержкой какого-то особого момента, следует нечто иное, чем просто разговор... Минчи, чуть опешив, сокращает расстояние и целует рыцаря, так кратко и легко, что Гуннхильдр, даже не успев ощутить прикосновение, сразу подставляет свою руку на уровень головы девушки, и прижимает к себе обратно уже отходящую Лизу. Это не та семнадцатилетняя девочка в неподходящей ей по размеру форме, которая дрожала от каждого прикосновения ведьмы и почти умирала, не дыша, когда Лиза, пошутив, чтобы вогнать в краску, могла зажать между книжных стеллажей или оставить случайное касание, которое, конечно же, ощутит в полной мере Джинн. Сейчас Гуннхильдр стала уже намного смелее, и не только из-за взращивания силы воли и иных положительных качеств: она чувствует, что любима. Быть любимым – самое прелестное и желанное чувство ребёнка из строгой семьи, что будет жить в человеке до конца его дней. Тяга к чувству под названием "любовь". Все эти года после их знакомтсва они будто сразу шли к тому, что имеют сейчас. Семью. Джинн, которая почти каждый день мелькала в библиотеке или, полуубитая в хлам, приносила охапку полевых цветов, с которой топала с самого поля зачистки. И Лиза, которая шутила, флиртовала так, что стала мечтой номер один у молодого капитана, что аж снилась ей ночами, и мечты о ней у рыцаря зачастую вызывали счастливые слёзы, однако, отвечала в начале "дружбы" на всё однотипно: "Будет тебе восемнадцать – я подумаю". После холодной середины марта Гуннхильдр всё равно не могла резко стать взрослой, хотя такой себя с гордостью считала и говорила считать так Лизе. За шутками прошла пара лет становления, и хоть Гуннхильдр была девушкой милой, нежной, хрупкой – она смогла стать женщиной, женщиной сильной и такой, от которой у Лизы по всему телу жар распространяется, охватывая пару страстью и уже нешуточным флиртом. Джинн, рядом с нужным человеком ставшая похожей на раскрывшийся цветочек, действительно не боялась своих чувств, и каждый на этом свете, подойдя к девушке, мог запросто убедиться, насколько сильны чувства. Госпожа Минчи была таковой не просто из-за вежливых традиций при обращении к женщинам в Монде, а являлась госпожой пылающего сердца Гуннхильдр. Здесь не описать, насколько сильно Джинн любит... Лизу. И весь её необычайный мир, пронизанный магией тут и там, с запахом грозы и чёрного крепкого чая, терпких духов, пожелтевших книг и сургуча.

J:

I've never been so fragile

Я ещё никогда не была такой хрупкой.

Наступила новая рабочая неделя, и серые будни пытаются обволакивать библиотекаря Ордо Фавониус, хотя та только и рада укрыться чем-то от мира, никому не показываться и спать. И ещё раз спать. Много спать. Сидеть без дела у Лизы никогда не получается – ум не позволяет. И даже если закончилась вся имеющаяся работа, девушка всегда нагрузит себя умственной: мечтать не вредно, скажет она любому ребёнку, который придёт к ней в библиотеку в обед, чтобы через боязнь "грозной ведьмы" попросить совета у той загадочной леди, которую боится и уважает весь Мондштадт. Минчи мечтает об отдыхе с Джинн больше, чем о каких-то своих давних интересах. Настолько много, что в конечном счёте, поникнув головой, засыпает в кресле, а поля шляпы только и потакают этому, показывая, будто она просто над чем-то задумалась. Даже ставя себя любимую в приоритет, Лиза всё равно думает прежде всего о Джинн. Вот незадача, которую ведьма находит забавной: Гуннхильдр является её начальником, и на работе им нужно продолжать держать субординацию, чтобы вся военная кампания не развалилась к Бездне. Она знает эту старательную и честную девушку уже много лет и понимает, насколько неисполнение плана, особенно Лизой, может расстроить Магистра. Так что собрав силы в кулак, приходится делать всё, чтобы не подвести любимого человека. А тут открылся новый факт: именно на работе, в формальной обстановке, Джинн настойчиво попросила Лизу не называть её женой или супругой, сохраняя должности при себе. Но на собрании капитанского состава, где Лиза сидит как советник Действующему Магистру и всей команде, Джинн не боится вместе с остальной экипировкой снять и перчатки – много работает с бумагой, – тем самым показывая серое кольцо, переливающееся в свете торшеров, на что, конечно, ехидно обращает внимание Кэйа, молчаливо корча смешные и флиртующие рожи Лизе, пока этого не видит Магистр.

L:

It's been a year and 40 days

Прошёл год и сорок дней,

Since you picked me up and swept me away

С тех пор как ты подобрала и заворожила меня,

Одни только плюсы для Лизы... наверное. Она смогла найти постоянство в своей жизни, а не просто плыть по течению. Нет, жизненная философия осталась такой же, просто нужно было сочетаться с планами и бытовой жизнью человека, с которым вы, извините, повенчаны перед самим Барбатосом. Минчи знала, что ей всегда рады. Быть может, не так сильно, когда, к примеру, на столе гора из документов, и Джинн, не поднимая головы от бумаги, старается быть дружелюбной, но всё равно всегда хмурость с молодого лица спадает, когда кабинет охватывается цветочным парфюмом, которым давно пропах вдоль и поперёк родной дом. — Милашка, заглянем в таверну? — Лиза хватает край стола руками, и когда опускает голову, чтобы посмотреть, над чем Джинни пыхтит, то колокольчики на её шляпе начинают звенеть. — Лиза, я ничего не успею, если мы уйдём на обед из штаба, — наконец поднимает глаза рыцарь и тут же округляет их. — Прости. Нет, за такое не извиняются – Лизе, быть может, чуточку и обидно, но нисколько не жалко за сорванный перерыв. Если чуть-чуть подождать, то вечно занятая Гуннхильдр всё равно придёт и уделит время. Чуть-чуть подождать, примерно до глубокого вечера, когда это "чуть" перестанет быть таким, и перестанет вообще чего-либо хотеться, то Магистр, с совершенно сонными глазами присядет на край постели, поглаживая сквозь одеяло ведьму по ноге, зная, как плохо получилось вся эта ситуация.

L:

I wanted to run with you into the midnight sun with you

И я хотела убежать с тобой к полночному солнцу.

Now I sit around and rust in rain

Но я сижу тут и ржавею под дождём,

Читающая какой-то сборник, Минчи с нечитаемым лицом так и продолжит лежать, пока не почувствует, как у Джинн гладящая её рука дрожит. Повернётся: голубые глаза едва держатся от слёз. Обижаться на неё не нужно, но чуточку всё же хотелось – ошибка на ошибке на работе порождает сплошные ошибки в повседневном их общении из-за большой нагрузки рыцаря. И вот уже "обиженная" ведьма загребает Одуванчика в объятия, пока в области плеча ткань ночной одежды намокает от плача Джинн. Всё. — Перечувствовала? — без особых интонаций интересуется Лиза. — Мне жаль, — едва разборчиво. — ну и грустно из-за этого. Я тоже хотела побыть рядом. — Выпусти всё, что накопилось, давай, — ведьма всё же смягчается, сначала прижимается к чужой щеке, а потом чмокает в это место. Снова пошёл снег, быстро-быстро засеивая промёрзшую землю – снежный покров защищает её от морозов, только тот снег, который идёт в конце осени, похож, скорее, на небольшой и тонкий плед, который растопится на солнце уже на следующий день. Прибавить ласковый ветерок, который подхватывает этот холод; из окна виден нескончаемый белый шум и, может быть, прекратит мести он только к утру, – а сейчас способствует спокойному сну и благодати за тёплую постель. Джинн уже заснула; её еле слышное дыхание Лиза всё равно чувствует около своей шеи – так девушки и заснули, фактически, в обнимку, успокаиваясь, настраиваясь на новый рабочий день, который ждёт каждую. Однако ведьма, после наставшей тишины, случайно провалилась в свои мысли, облакотившись на руку, которую поставила поперёк подушки, – смотрит на снежную красоту, не шевелится. Проходит какое-то время – Лизу отпускают чувства, и она, в бессилии, падает на подушку головой. Фиолетовый огонёк её стихии, с помощью которой Минчи зажигала светильник, выветрился, исчезая в виде искр, когда девушка легла.

L:

Turn into dust as I just wait

Превращаюсь в пыль в ожидании

For someone to hold my like you did that night I still remember

Того, кто обнимет меня так же, как ты в ту ночь. Я всё ещё помню

На другой день, когда бесконечно хмурая и строгая рыцарь разбрасывала по дому экипировку, собирая то одно, то другое, Минчи кружила в гостиной, пытаясь чуточку навести порядок; ей не хотелось отвлекаться от своего занятия, так что тяжёлый фолиант, подсвеченный пурпурным, беспрепятственно левитировал рядом с ведьмой, и когда Джинн, наткнувшись на жену, с удивлённым выражением лица показательно выгнулась, чтобы обойти и не задеть летающую книгу, это очень позабавило ведьму. Гуннхильдр знала, что Лиза может сотворить с магией всё что угодно, и это взывало уважение и восторг, только было и столь же опасным. Мало кто так просто согласился бы жить с опаснейшей ведьмой, такой находчивой женщиной, которая разбирается в каждой мелочи этого мира в свои, если округлить, без двух годов тридцать. И верно было подмечено; усталые зелёные глаза сужаются, пока Лиза едва заметно проговаривает заклинание – это было последнее, что заметила Джинн с коротким мечом, – базелардом, –  в руках. Половина комнаты с элегантной медлительностью отрывается от мест и взлетает, а вместе с ней и сама Магистр, растеряно прижимая клинок к груди, пока ноги перестали чувствовать под собой пол. Взор голубых глаз пал на русую макушку, которая осталась где-то там, внизу, не у потолка,  – дома Лиза нечасто носила остроконечную шляпу, а наедине вообще могла явиться без головного убора. Когда сие действие удовлетворило Минчи, она снова что-то прошептала, прикладывая указательный и средний пальцы к губам, и мир снова стал прежним: на полки обратно опустились книги, сохраняя чёткую последовательность, канделябр не устроил пожар и встал на ножку, кончики занавесок больше не задирали шторы, а Гуннхильдр, хмыкая, завершила полёт быстрее, чем предполагалось, просто использовав свой Глаз Бога – достаточно было создать небольшой поток ветра, который утянул тело вниз, ну и, разве что, в жертву этому раскидал бумаги на ближайшем журнальном столе. — Лиза. — Если бы я хотела стукнуть твою светлую голову книжкой, то сделала бы это другим способом, — улыбается ведьма. — Но мне что-то никогда не хочется. Целует в лоб и радуется, что Гуннхильдр ещё не успела уложить чёлку в презентабельный вид. — Читай столько угодно, — Джинн внимательно расправляет ремешки на одежде. — сейчас в штабе суматоха из-за нашей мини-экспедиции, тебе там делать нечего. Выписала тебе выходной.

L:

The soft candle glow

Мягкое пламя свечи

The music so slow

И музыку, такую медленную…

Your skin on my skin

Ты прикоснулся к моей коже,

The room kept spinning

И комната ходила

Round I'm alone

Кругом. Я одна

— Ох, как умело вы пользуетесь статусом, Магистр, — склоняется, словно птичка. — Если бы я им пользовалась, то не поехала так далеко за город и предотвратила бы полторы недели существования без тебя, — рыцарь смягчается в конце фразы. — Некому чай будет тебе носить? — Его и некогда пить, — усмехается Гуннхильдр, хотя ей не смешно. — Ужас! Вот и ответ, — начинает театрально гримасничать, отходя от девушки. — почему я не еду с вами. Новые поручения и отчёты заглатывают библиотекаря, и вот на работе наконец появляется и куча работы, и серьёзность, несбиваемая ничем иным, кроме как уехавшей Джинн. Иногда обитателям рыцарского штаба казалось, что Гуннхильдр была действительно единственной причиной, почему небо в Монде не заволакивало тучами в ежедневном порядке, и никто не швырялся фиолетовыми искрящимися молниями в коллег. Но постепенно напряжение сходит на нет, и из нижнего ящика стола Лиза вытаскивает небольшую плотную коробочку с бичёвкой. В ней она бережно хранит все короткие письма Джинн, если та была далеко, то есть не в штабе, не дома, не с Лизой – о боже! Архонт упаси, это несправедливо. Перечитать какое-то одно такое письмо – снова раскрыть для себя тот лакомый кусочек из начала их отношений, чуть другую Джинн, которая стеснялась сказать даже на бумаге какую-то нежность, поэтому обходила свою же цензуру какими-то замысловатыми словочочетаниями или же не договаривала слова... Такого содержания тексты очень засели в ведьминское сердце и так не были разлюблены. Подобным образом протекает много лет, и каждый раз ожидание наполнено одними и теми же мыслями. Милосердный, добросердечный командир рыцарей, который сводит потери к минимуму, неопрятен на своё отношение к себе же – мечты, чтобы белокурая девушка снова светилась среди Ордо Фавониус, отражались в надежде увидеть человека вновь. Живым.

L:

New town on my own

В чужом городе сама по себе,

I’m missing you I shouldn't be

Я скучаю по тебе, хотя мне не стоит этого делать,

I've lost all sensibility

Я потеряла всякую чувствительность,

Таков город Ветров, таков век рыцарей и ведьм, живущих теперь бок о бок. Быть может, в другой вселенной Джинн не придётся брать в руки меч и сражаться, а Лизе томиться в ожидании, строить новые планы около холодной, застеленной половины кровати. Может, в другой вселенной дети не рождаются из звёзд, и им не нужно выпрашивать своё счастье, стоять на Утёсе Звездолова и поднимать голову к небу. А вдруг в другом измерении они родились котами и живут, целыми днями играя с пёрышками и катушками ниток? Главное, что по всем канонам всех вселенных они с самого начала были будто созданы друг для друга. Джинн для Лизы, Лиза для Джинн. И по всем канонам, Минчи, как принцесса в башне, живёт днями в библиотеке, в своём личном бумажно-кожаном царстве, колдует и ждёт чего-то, что изменит её потухнувший взор на мир. Соврёт ли, если скажет, что Джинн не дала ей уйти? Здесь не описать, насколько сильно Лиза любит... Джинн. И весь её хрупкий внутри, девичий мир из железа, холодного ветра, парадных фраков, документов, запаха дождя и цветочных букетов.

L:

I've never been so fragile

Я ещё никогда не была такой хрупкой.