Пустословие

Энакин не помнил, как дополз до кельи. Не помнил, зачем туда направился. Ему в пору было доковылять до центра связи, выпалить магистрам пару слов, мысль о которых ледяными цепями сковывала его нутро, и ждать — ждать, что всё разрешится само собой, что всё, что наобещал ему Палпатин, окажется ужасным розыгрышем по случаю скорого убийства Гривуса, и только. О, Сила, он ведь говорил, что возможно спасти Падме, что он может спасти Падме, что Падме будет спасена, если Энакин обучится, как это делать, а Энакин, несомненно, обучится — ему всегда говорили, что он способный. Падме больше не будет кричать, а он — умирать вместе с ней в каждом сне, — Энакин потому и не закрывал глаза дольше, чем на секунду, уже три дня, кажется. Когда они вернулись на Корусант? Это было позавчера или неделю назад? Когда он был самым счастливым существом в Галактике, услышав от Падме волнующую и будоражущую разум весть? В другой жизни. В другой жизни Энакин прикончил бы ситха на месте и, сияя улыбкой, был бы горд собой. И вся Республика гордилась бы им, а большего ему было бы не нужно. Энакин забыл, когда всё было так просто. Энакин забыл, когда что-то, кроме бессильного страха, он вообще мог испытывать. Мягкая улыбка и, Сила, доверительное откровение, прямота и серьёзность, с которой канцлер отдавал в его владение целые звёздные сектора, пугали до дрожи в голосе, до того, что Энакин просто не мог ничего произнести в ответ. Страх сжимал, потому что очень хотелось плюнуть и принять его предложение. Запретные чувства и желания сперва робко, выглядывая, а затем уже беспардонно разрывали его на половины, четверти и прочие куски. Хотелось гораздо большего, чем способности. Большего, чем власть и вся Галактика, что ему сулили. Искушения, путь к которым открыл Палпатин — позволил, разрешил, сказал: «Можно!» — влекли, подначивали, развращали… И именно это парализовывало страхом. Автоматически. Будто у Энакина стояла защита на такой случай — слабая, отвратительно ненадёжная, но всё же была, и потому он не обратился учеником ситха в то же мгновение. Как будто хотелось. Очень хотелось. Это было мерзко. И притягательно. Энакин ещё не решил. Он нетвёрдо стоял на ногах. Тошнило, потому что ел в последний раз тогда, когда Падме устроила праздничный ужин в честь малыша. Тогда Энакин ещё был действительно рад, что у них будет ребёнок. Энакин уже вечность не был уверен, хотел ли его рождения сейчас, здесь, в вони интриг, где каждый считал естественным использовать его в грязных делах, а Палпатин предлагал ещё больше грязи, но, по крайней мере, честно и справедливо. Энакин пока не разучился ценить честность. Однако уже порядочно сомневался, что его суждения имели какой-то смысл. Разве имели смысл душевные метания, если вылезти из-под обрушенной сверху неразделимой громады проблем не представлялось возможным? Разве был резон раздумывать, что страшно, а что выход, если на кону стояла жизнь его дражайшей, по-глупому бесстрашной Падме? Энакин помнил её лицо, помнил, как она в открытую смотрела на канцлера, как она не дрогнула ни единой чёрточкой, взглянув на него, Энакина, стоявшего по правую руку от Палпатина. Она была в смятении, прокручивала в голове сразу несколько мыслей — Энакин чувствовал, — но не боялась. Падме не боялась ни Палпатина, ни Энакина… Энакин боялся, что стены кельи его раздавят, а рука в перчатке сломает чужой голотрансмиттер. Кому звонил — не знал. Пальцы сами набрали знакомый код и снова, отчаянно, с остервенением повторяли вызов, когда после долгого ожидания отклика не поступало. Энакин не сразу сообразил, где находился. Ноги тоже сработали механически и принесли туда, где можно было на миг укрыться от всего. Это не было его заброшенное пыльное обиталище. Здесь жил тот, кого нужно было сейчас услышать. Не испрашивать совета или справедливой журьбы — лишь слышать и знать, что он существует. Энакин наизусть знал всё, что он мог бы сказать и что непременно скажет, если просто криффово ответит. Ему было нестерпимо противно осознавать, что он не мог справиться своими силами. Прибегать к помощи он ненавидел так же, как ненавидел ситхов или себя в шаге от готовности стать одним из них. А ненависть поддерживает ярость и впитывает столько тьмы, что ему хватит до конца века. Если так, то он будет отменным ситхом. Оттого ненавидит себя больше. Оттого тень — сильнее. — Прошу прощения, что заставил ждать, но, видишь ли, сражаться с Гривусом и одновременно болтать по голосвязи показалось мне неудобной затеей. Взмокший, потрёпанный, местами подпалённый Оби-Ван возник в полумраке комнаты неожиданно и ослепительно ярко. Энакин зажмурил воспалённые глаза, морщась, пожалев, что домучил звонок, передумал всё на свете и понял, что желание говорить с Оби-Ваном было огромной ошибкой. Он понятия не имел, что сказать. — Если ты хотел молча выразить, как тебе неприятен мой вид, стоило всего лишь дождаться моего возвращения в Храм, — на хриплом выдохе заметил Оби-Ван, утирая свободной рукой пот со лба. С его стороны доносились далёкие крики и грохот. Стоило ли говорить, что Энакин, если бы можно было, отключил бы разум и с места ринулся бы туда, в битву, только бы не слышать гадостные: «Решай скорей, иначе ситх не будет милостив», «Признай, что ты не спасёшь её, и смирись: она упокоится, Сила примет её…» — Энакин, — Оби-Ван понемногу начинал сердиться. Ему было бы любопытно узнать, чем на сей раз окончится аттракцион «Угадай мои мысли», но батальон уже ждал его возвращения на первую линию. — Если бы… твой хороший друг, которого ты… думал, что знал, оказался ситхом… что бы ты делал? Энакин не смел нагружать уставшие глаза, поэтому не знал, насколько обескураженным Оби-Ван выглядел и как сильно нахмурил брови. Это ведь он рассказал Энакину, что Совет искал ситха. Так что он точно не принял это за гипотетический вопрос, заданный из крайнего интереса. — Кто?.. Что?.. Энакин, — он сорвался в раздражение из-за того, что не был в курсе подробностей, но быстро выровнялся. — Найди Мейса. Сообщи всё, что тебе известно, — ты знаешь, как важно действовать без промедления. — Мне не это нужно. — Нужно доложить, Энакин, — Оби-Ван вскинул брови. — Магистр примет меры, и ты выполнишь свой долг. Если ты совершенно уверен, то он… — Оби-Ван, мне не это нужно, — Энакин даже разлепил веки, чтобы выразить огорчение, шатко граничившее с разочарованием. Оставалось надеяться, что в этом не сказалась вся клокотавшая в груди агрессивность. А глаза Оби-Вана горели нравоучениями о нуждах джедаев как о проявлении воли Силы, а не личных предпочтений. Силу не интересует, что нужно Энакину Скайуокеру. Сила не чувствует интереса вовсе. — Ты спросил, что бы я делал, — Оби-Ван сдался, приподняв плечи в небрежном жесте, — и я ответил. — И даже если бы это оказался кто-то из Ордена, ты запросто его сдал бы? — спросил Энакин язвительно, ощущая, как яд скапливался на языке. — И досточтимых магистров? А если сами Винду, Йода? — Энакин, ты же знаешь, что это невозмо… — Да ведь я тоже так думал!.. — воскликнул он и бросил голотрансмиттер вниз, у пола подхватив Силой, сам опустился стремительно, падая совсем без сил. — Нет, это не они, можешь дышать, — добавил для Оби-Вана, потерявшего землю под ногами. — Видишь? Оби-Ван пережил охватившее его смятение молча. — Энакин, кто? — спросил он в такой мере измученно, безнадёжно, в какой Энакину хотелось отправить всю Галактику в чрево огромного сарлакка. Энакин больше не чувствовал, что кому-то что-то должен. Не чувствовал себя джедаем даже на микроскопическую клетку. — Что бы ты делал? — повторил он, и в голосе не было ни единой краски. Он знал, что сейчас не послушает. Оби-Ван никогда не поймёт его положение. Энакин ведь не сообщит ему о самом важном обстоятельстве: о том, почему, не имея доступа к хранилищу голокронов, быть с ситхом в «хороших друзьях» было не так уж плохо. У Оби-Вана запищал комлинк: Коди спрашивал, планировал ли он присоединиться. Оби-Ван заверил, что нагонит их, как освободится, и скривился, тоже ощущая всю отвратительность ситуации. Он мрачно проговорил: — Одно дело, когда твой друг обратился ситхом. Другое — им оказался. Значит, ты никогда не был другом ему, Энакин. Это нетрудно понять. Это невозможно понять. Разве Палпатин тешил своё эго, когда просил делать всё, что хочется? — Это не искренность и не привязанность — только холодный расчёт, как ты должен знать, Энакин. Ситхи, — Оби-Ван сделал паузу, подчёркивая, — не любят. — Джедаи тоже говорят, что не любят, — брякнул Энакин, уставив взгляд на пустую стену. Оби-Ван знал, о чём он. Это даже не касалось Падме. Это сугубо про них — невысказанное. — Боюсь, это тема для отдельной дискуссии. Это прозвучало бы попыткой отшутиться, если бы лицо Оби-Вана выглядело менее болезненным. Наверное, стоило его отпустить, — Энакин был уверен, что Оби-Ван сам желал хоть три раза схватиться с Гривусом, но не вести этот разговор. Однако скоро страх перестанет удерживать Энакина от каких бы то ни было действий, и лишь это не давало ему наглым образом отключиться. — Ты должен сообщить мастеру Винду, — вновь повёл Оби-Ван, но Энакин плевать хотел. Он протянул: — Если бы ты признался, что ты — зло, думаешь, я не пошёл бы за тобой? Это нужно было сказать, просто чтобы Оби-Ван наконец понял, насколько всё плохо. Если бы Оби-Ван вдруг предложил спасти Падме тёмными техниками, Энакин не колебался бы ни секунды. Но наивный «святой» учитель никогда бы до такого не дошёл, конечно. К счастью?.. — Его убьют, — продолжил Энакин невпопад, не дав Оби-Вану прийти в себя и распалиться. — Он мне ещё нужен. — КТО это, Энакин? ЧТО он тебе сказал? Энакин, ситх тебя… — Он использовал меня, а я собираюсь использовать его. Потом сам убью, не беспокойся. Не понарошку хотелось прожечь мечом живую плоть. Выместить в одном движении всю злость за страдания, которыми нещадно истязалась его душа. Однако представить, как пронзает Палпатина, Энакин никак не мог. Палпатин говорил, что не станет защищаться. Так ли это? Примет свою смерть с мученической улыбкой, полной искренней грусти и сожалений о судьбе Энакина? Будет гордо глядеть вперёд, как благородный и отважный человек, и не дрогнет за миг до конца? Таким был, по крайней мере, Палпатин, которого Энакин знал. Палпатин, которого он не знал, просто убьёт его быстрее. Энакину не приходило в голову, что всё-таки ключевое слово здесь — «ситх». Оби-Ван задумался. Было видно, что возражения Энакина услышаны, пусть и не одобряемы нисколько. Он тяжело вздохнул и посмотрел с какой-то старческой усталостью, подобно Йоде; вот только у Йоды за плечами были века. У Оби-Вана — постоянное сражение с упрямством Скайуокера. — Полагаю, большего, чем ты уже со мной поделился, я не услышу? — спросил он, поднимаясь на ноги. Энакин не кивнул и не помотал головой: безразлично ждал, какой итог подведёт человек, которому он даже за секунду до прыжка в пропасть не решился довериться. Доверие теперь можно было заслужить только действиями. Слова «Это плохо, так поступать нельзя, ты должен понимать» перестали что-либо значить. — Энакин, если тебе нужна моя помощь, ты расскажешь мне всё, пока мой крейсер будет лететь на Корусант, — произнёс Оби-Ван отнюдь не просительным тоном. Энакин с трудом выдержал его взгляд. — Если же примешь решение в одиночку, я не ручаюсь, что мы по-прежнему будем на одной стороне. Но я всё же постараюсь понять, что тобой движет. «Одно дело, когда твой друг обратился ситхом». Это он так намекал, что при случае будет вынужден его убить. Ясно. Энакин дёрнул подбородком вниз. Оби-Ван не различил, было ли это согласием или лишь попыткой отбросить ненужные мысли. Это не обнадёживало. — Сообщу тебе, когда закончу, — сказал он тихо, хмурясь неясному, глухому крику издалека. Энакин остался в темноте. Металлические пальцы отбивали какой-то маршевый ритм по ещё тёплой поверхности, откуда исчезла голограмма. Энакин не чувствовал тепла. Страх холоден. Ненависть — холоднее. Четыре магистра, так и не дождавшись Скайуокера, направились к канцлеру сообщить о Гривусе сами. Их целью было напомнить Палпатину о его обещании оставить пост и, в случае отказа, взять его под арест. Палпатин, знавший о сеансе связи между Храмом и Утапау, встретил магистров с цветущей улыбкой. … Никто не предупредил их о том, что он был способен оказать сопротивление.