Званые и избранные

Золотистого меда струя из бутылки текла Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:  — Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла, Мы совсем не скучаем, — и через плечо поглядела. Всюду Бахуса службы, как будто на свете одни Сторожа и собаки, — идешь, никого не заметишь. Как тяжелые бочки, спокойные катятся дни. Далеко в шалаше голоса — не поймешь, не ответишь. После чаю мы вышли в огромный коричневый сад, Как ресницы, на окнах опущены темные шторы. Мимо белых колонн мы пошли посмотреть виноград, Где воздушным стеклом обливаются сонные горы. Я сказал: виноград, как старинная битва, живет, Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке; В каменистой Тавриде наука Эллады — и вот Золотых десятин благородные, ржавые грядки. Ну, а в комнате белой, как прялка, стоит тишина, Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала. Помнишь, в греческом доме: любимая всеми жена, — Не Елена — другая, — как долго она вышивала? Золотое руно, где же ты, золотое руно? Всю дорогу шумели морские тяжелые волны, И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно, Одиссей возвратился, пространством и временем полный О.Э Мандельштам

***

Мне показалось, что меня разбудила музыка. Но царившая в орденской спальне абсолютная тишина сразу же отозвалась звоном в ушах. Я осторожно повернул голову на подушке. Тёплый обнажённый Шурф спокойно спал, вытянувшись на спине. Наверное, когда-нибудь я привыкну к этому зрелищу: спящий рядом Шурф. Считается, что ко всему человек привыкает. Но пока не похоже. Впрочем, долго пялиться на Шурфа не следовало, потому что спит он чутко и мой взгляд сквозь сон обычно чувствует. Я откинулся на подушку и уставился в потолок. Так. Извне никакие звуки в зачарованную великомагистерскую спальню проникнуть не могли. Значит, музыка существовала исключительно в моём сне. Раньше никакая музыка мне никогда не снилась. Ну, всё когда-то случается в первый раз. Вот приснилась. И что? Я повернулся к стене, чтобы искушение в виде Шурфа не стояло, вернее, не лежало перед глазами, пнул в ноги жаркое одеяло и задремал. Музыка была негромкой, но грозной. Низкий женский голос медленно выпевал какие-то неразборчивые слова. Самое странное, что я вроде начал подпевать. Видимо, мне просто показалось, что я задремал, а на самом деле уснул крепко и надолго. Потому что когда я снова открыл глаза, в спальне был уютный утренний полусвет, а Шурф стоял перед зеркалом и заканчивал наматывать тюрбан. – А я уже собрался тебя будить. Ты скулил во сне. Что-то плохое снилось? – Это я пел. Голос спросонок прозвучал хрипло. Хотя, может, я и правда во сне песни орал? – Вот как? Интересные дела. А что именно пел, ты помнишь? Я задумался. Нет, что именно я пел, если вообще пел, я в точности не помнил. Но что-то неуловимо крутилось в голове, и я обратился к своему обычному приёму: закрыл глаза, расслабился, неглубоко нырнул в ускользающий сон и как-то без особого участия разума выудил оттуда необходимую Шурфу информацию: – Там было про подводный мир. – Где – там? Шурф смотрел по-прежнему спокойно, но я почувствовал в его голосе едва различимое напряжение. – В музыке, которая мне снилась. Точнее, там женский голос пел как-то так: «Души утопшие, души погибшие, тайны познавшие мира подводного…». А я слушал и вроде … подпевал. Или отвечал. А где – не знаю. Муть одна. Шурф присел рядом, не отрывая от меня глаз. Я думал, что он хочет мне сказать, чтобы я был осторожнее, держался подальше от воды и т.д. и т.п., но он помолчал немного, а потом спросил: – Что ты на сегодня планируешь? Ага, значит, всё же озаботился тем, что мой сон вполне может быть не случайным. Да я, собственно, тоже был почти уверен, что это не просто так. Не тот я человек, чтобы сны с упоминанием тайн подводного мира, да ещё и с музыкальным сопровождением, не имели для меня какого-нибудь причудливого продолжения наяву. Собственно, я могу просто пролить много камры, или какой-нибудь сновидец полезет в фонтан, или море Тысяченогов закипит, да мало ли что ещё, вероятность одинаковая. И Шурф неколебимо верит в то, что если со мной что-то приключилось, даже сущий пустяк, значит, так надо. В этом великая сермяжная правда. Но надо было отвечать на конкретный вопрос: что я планирую. Ага, планировщика нашёл! Когда это я такими вещами занимался? Если мы ночевали в Иафахе, я после ухода Шурфа обычно или досыпал, или сразу уходил домой и там уже лез в бассейны и завтракал. Сегодня досыпать не хотелось, так что я честно сказал Шурфу: – Не знаю. Домой пойду, наверное. В Управление не обязательно, оттуда зов пришлют, если что. В общем, видно будет. Может, в Иафах к тебе зайду. Я любил бывать в Иафахе, но обычно не бродил по резиденции долго. Шёл или сразу к Шурфу, или к леди Сотофе в беседку. Несколько раз был в саду и в учебных аудиториях, в библиотеке раза два. Но мне нравилась там сама атмосфера. Уже на подходе к его белым стенам мне словно слышался едва различимый шёпот. Слов разобрать я никогда не мог, да и не пытался. Это как будто тайны шептались. За этими стенами страшные древние колдуны тысячи лет назад творили страшные древние обряды, варили зелья, возможно, приносили жертвы, говорили нараспев непонятные слова, от которых стены содрогались и земля трескалась до самого ядра. Это я так себе представлял, как в сказке, только по-настоящему. Всё это происходило здесь и никуда не делось, стало невидимым, но всё равно присутствующим. Я сам это определил, а когда сказал Шурфу, он серьёзно кивнул и сказал что это так и есть. Шурф, конечно, всё это тоже чувствовал, только он хотел все эти тайны разгадать, а я предпочитал, чтобы они остались тайнами и жили тут сами по себе. Они же и делали Иафах таким особым местом. А то, что леди Сотофа тут пирожки пекла и цветочки разводила, так это она просто нарочно пафосность снижала. Ну и Шурф тут не только правил, но и просто жил. Сейчас он ответил мне совершенно неожиданно: – С утра у меня дела, которые ни отложить, ни отменить невозможно, но потом будь добр, действительно зайди ко мне. Скажем, через два часа после полудня. Если что-то этому помешает, пожалуйста, пошли мне зов и предупреди. Да, умеет мой друг преподносить сюрпризы! Когда он приглашал меня, это обычно выглядело не настолько официально: «Макс, зайди, если можешь, у меня есть полчаса. Успеем». «Макс, поторопись, если хочешь чёрных бисквитов и белого вина». «Макс, я собрался покурить, но без тебя скучно». «Макс, очень интересное занятие с Младшими Магистрами, приходи, не пожалеешь». А сейчас он словно аудиенцию назначал. Видимо, я молчал и хлопал глазами очень выразительно, потому что Шурф даже плечами пожал: – Ты что, действительно не понял или делаешь вид? Я задумался только на секунду и честно ответил: – Ни то, ни другое. Понял, но не сразу. А вида никакого не делал. Это из-за сна, да? Шурф молча кивнул. Я думал, что он спешит и поэтому все объяснения потом, но он сказал: – Давай покурим и я пойду. Мы молча курили в тёплой тишине нашей спальни, я чувствовал его совсем рядом и думал о том, что если с Шурфом когда-нибудь что-нибудь случится, то я его всюду найду, отовсюду вытащу, верну сюда и снова залягу с ним под одно одеяло, потому что иначе никак. А про то, зачем он меня пригласил, я не думал. Приду – узнаю.

***

Я скромно возник у двери кабинета Великого Магистра и поэтому имел возможность целую секунду любоваться крышесносным зрелищем: великолепный Шурф, стоящий у зачарованного окна, настежь распахнутого в цветущий сад. Он повернул ко мне надменное лицо, и стало ещё лучше: предназначенная только мне улыбка его украшала, честное слово, украшала ещё больше! Я смотрел на него и улыбался в ответ. – Ровно два часа после полудня. Похвальная точность, – произнёс Шурф. – Это случайно, – отмахнулся я от незаслуженной похвалы. – Ты мне что-то хотел показать? – Хотел, – подтвердил Шурф, но без уточнения не обошёлся: – Я и сейчас хочу. Но только сегодня активная роль будет у тебя. От такого выступления я слегка растерялся. Не то чтобы я был против активной роли, но ожидал-то совсем другого, поэтому вместо энтузиазма почувствовал что-то типа «Всего лишь?» Шурф укоризненно покачал головой: – И что у тебя на уме? Но после короткого раздумья добавил: – Если только позже. А сейчас ты поведёшь. Но опять же в прямом смысле. Просто пойдёшь туда, куда тебя потянет. Я – за тобой. – Ничего себе! Я что, буду твоим проводником по Иафаху? Что я здесь могу тебе показать новенького? – Многое. Но не то чтобы совершенно новенькое. Сон-то был твой. Значит, нужно отпустить тебя в более или менее свободное плавание. – А не боишься, что я разнесу Иафах? – Боюсь, конечно. Но кто я такой, чтобы становиться поперёк дороги Вершителю? – Вообще-то Великий Магистр. – Я в курсе, но что это меняет? Шурф нисколько не иронизировал, но и не был очень серьёзным. Я бы определил так: собранным и заинтересованным. Но всё равно ничего не объяснял. Я, конечно, люблю импровизацию, но в этот раз решил добиться хоть какой-то ясности. Шурф всё же не Джуффин, чтобы обучать меня так жестоко: вбрасывая в неизвестность, как шайбу между твёрдых холодных клюшек. А самостоятельно я никак не мог связать свой странный сон и свободный поход по Иафаху. Шурф смотрел терпеливо и выжидательно, но как будто ждал от меня не правильного ответа на каверзный вопрос, а приглашения к интересной игре. Так, сон про подводные тайны и как следствие – предложение прогуляться по Иафаху. Какая-то логика в этом, безусловно должна быть. Собственно, куда же и идти за разъяснением тайн, какими бы они ни были, как не в единственный магический Орден? Тем более сон приснился в присутствии его Великого Магистра. Ладно, если приснилось незнамо что, то и делать буду исключительно то, что взбредёт в голову. Я кстати вспомнил бравого солдата Швейка, утверждавшего, что если человек с головой, то он дойдёт, куда надо, в какую сторону ни направься. Правда, в моём исполнении это может быть… чревато. Поэтому на всякий случай я уточнил: – И что, даже ничего не скажешь мне? – Не скажу, – серьёзно ответил Шурф. – Мне приблизительно известно, куда ты направишься, так что я постараюсь не допустить крайностей. А остальное на твоё усмотрение. Я вздохнул. – Что я должен делать? – Ничего ты не должен. Твой сон, твоё, как говорят, подсознание, а моё уж осознание. Ну, хорошо, ты сам этого хотел. Не успев чётко сформулировать, куда именно хочу попасть, я всё же сделал шаг. Видимо, посчитал, что неопределённого, но сильного желания оказаться там, где надо, достаточно.

***

Я стоял в пустом гулком коридоре и оглядывался по сторонам. Глаза постепенно привыкали к темноте. Вот кстати. Странно, что мне до сих пор не приходило в голову. А для угуландцев существует полная темнота? Они же в ней, в темноте, то есть, видят. Наверное, так: если темнота что-то скрывает, если там есть что видеть, то видят, но бывает ведь темнота сама по себе, в которой нечего разглядывать. Или всё же можно что-то увидеть там, где ничего нет? Надо будет у Шурфа потом спросить. Но вообще манера растекаться мыслью где попало останется у меня, наверное, на всю жизнь. Во всяком случае, мою жизнь здесь. И будет продолжать давать результаты. Для дисциплины ума и концентрации у меня есть Шурф. Я стоял, почти уткнувшись носом в стену, и уже хотел было немного отступить для лучшего обзора, когда увидел, что это была не совсем стена, то есть не только стена, но и дверь в ней. Я, совершенно ни о чём не задумавшись, повернул ручку и толкнул её. Сработал инстинкт: раз передо мной дверь, то надо её открыть. И войти. За дверью продолжился пустой коридор, но с более низким сводчатым потолком и наклонным полом. Постой, а уж не вход ли это в знаменитые подвалы Иафаха? Ноги без особого участия головы понесли меня вперёд, потому что другой дороги всё равно не было. Кроме как назад, но это же не вариант. Вроде бы Джуффин и Кофа говорили о подвалах, именно так, во множественном числе, и я представлял, что это что-то вроде лабиринта с сетью разных ответвлений, переходов и дверей. Ориентируюсь я плохо, так что задумался было о том, чтобы оставлять на стенах или на полу какие-нибудь метки, но коридор неожиданно раздвоился. Я не колеблясь повернул почему-то налево, но ответвление быстро кончилось, представив мне приоткрытую дверь. О как! Меня здесь, оказывается, ждут! К этому моменту моя уверенность в том, что если я тут иду, то, значит, так надо, выросла и стала неколебимой. Поэтому я и не поколебался, открывая дверь, и даже порог переступить успел, прежде чем увидел Шурфа. Он сидел на узком топчане, откинувшись на каменную стену, положив ногу на ногу, и смотрел на меня с едва заметной улыбкой. Точнее было бы сказать, ухмылкой, и уже в следующую секунду я сумел определить её значение: ага, попался! Конечно, попался! Я уже давно понял: вот она, моя конечная цель! Куда ни иди… – В принципе, правильно, – ответил Шурф. Всё же он мою физиономию читал куда лучше и быстрее, чем я его. – Но это не вся правда. Мне показалось, что голос Шурфа звучит как-то по-иному: глубже, даже чуть ниже, что ли, но всё равно это был его голос. – Да иди же ты сюда, – сказал Шурф, уже открыто улыбаясь и даже вроде бы немного подвинувшись на топчане, хотя места там рядом с ним для меня было вполне достаточно. Комнатка была маленькая, и я уткнулся ему в колени буквально через три шага. Топчан показался мне тёплым, видимо, Шурф всё же слегка подвинулся, и я сел на нагретое место, хотя уже чувствовал, что долго рассиживаться не придётся. Меня охватило знакомое нетерпение, как всегда бывает перед самым настоящим чудесным открытием. То, что Шурф оказался здесь рядом, меня как раз не удивило. Самым большим, основным моим вершительским желанием было жить с ним, в том смысле, чтобы вся моя жизнь во всей полноте и всевозможной сложности была связана с ним, и пусть эти связи будут самыми разными, и магическими, и бытовыми, и… Всякими, в общем. Чем больше, тем лучше. Шурф, насколько мне было известно, не возражал. В утверждениях это не нуждалось, но сейчас всё равно было приятно, что я, пустившись в подсознательное путешествие, в конечном пункте наткнулся на Шурфа. Хотя пункт-то, скорее всего, был не конечный, а как раз начальный. А Шурф между тем заговорил: – Иафах – очень непростое место, Макс. И не делай вид, что тебе это уже известно. Я и сам до конца его не понимаю. Думаешь, я просто так сел в великомагистерское кресло? Как бы ни так! Никакой Джуффин бы меня не уговорил. Да и не допустили бы сюда бывшего адепта никакого другого Ордена. Шурф сделал паузу, и я немедленно в неё внедрился: – Ты имеешь в виду Орден Дырявой Чаши? Так его уже нет. – Официально нет, но бывшие адепты-то остались. В частности, я. Орден, как тебе известно, был наиболее близок к Семилистнику и его не разгромили, а распустили на очень приличных условиях. Ты заметил, наверное, что в числе мятежных магистров почти не было моих бывших коллег. Как ты думаешь, почему? – Ну так зачем же поднимать мятеж против приличных условий? Как бы хуже не стало. Разумные люди были, должно быть, твои бывшие коллеги. – И это тоже, – кивнул Шурф. – Но ты всё же напрягись. Какую магию изучали в Дырявой Чаше? – С водой, что ли, связанную? – неуверенно предположил я. – Не только, но сейчас нам с тобой этого достаточно, – подтвердил Шурф. – Вода – стихия слооожная, – протянул он, подбрасывая мою ладонь на своей. Я молчал, лихорадочно соображая. Ну да, сон был про воду. Шурф, вздохнув, убрал руку и серьёзно посмотрел мне в лицо, как будто чего-то ждал от меня. Я заоглядывался кругом. Мы сидели в маленькой сводчатой комнатке, где была только одна дверь – в которую я и вошёл. Неужели назад топать? Но Шурф дёрнул подбородком, указывая глазами куда-то вверх. Я проследил за его взглядом и вздрогнул от неожиданности. В потолке комнаты зияла круглая дыра, закрытая стеклом или ещё чем-то прозрачным, и сквозь эту невидимую преграду была видна вода. Сплошная толща воды. Тут только я вспомнил, что, когда шёл по коридорам, то ощущал, что пол как будто под наклоном. Спуск не очень-то большой, но всё же, очевидно, был, потому что мы сейчас точно находились где-то под Хуроном. Конечно, как я мог забыть, что знаменитые подземелья Иафаха там и проложены! Но вот убей – не помню, была эта дыра в потолке, когда я только вошёл, или нет. Значит, мы пойдём под воду? Шурф, надо сказать, меня уже и раньше тренировал, мы с ним опускались под воду, и у меня всё получалось. Сначала я боялся, что не смогу так долго не дышать, но Шурф только отмахнулся: «Так долго не дышать не может никто. Разумеется, мы дышим под водой. Это вполне возможно». У меня тогда быстро всё получилось, Шурф только немножко меня придержал, чуть-чуть отвлёк, и я сам не заметил, что уже дышу, стоя рядом с ним на дне. Правда, там было не очень глубоко. Но какая разница, принцип, должно быть, тот же. Шурф тогда искоса на меня поглядел и сказал только: «Молодец», но так сказал, что я расцвёл. До сих пор помню, как мне было приятно, что он меня хвалит.

***

Шурф неторопливо поднялся, взял меня за руку и направился к стене. Я уже приготовился к тому, что там появится потайная дверь или высветится её контур, но он шагнул на стену. Мы дошли до потолка и пошли по нему. Это я умел, ничего особенного, давно выучил этот фокус, хотя не очень-то и нужно было. Что там, на потолке, делать? Так просто научился, а то все умеют, ну и я тоже. Вот пригодилось. Мы подошли к дырке в потолке, и я с удивлением увидел, что никакой невидимой преграды для воды, оказывается, нет, а есть просто открытая круглая дыра, в которой, как в проруби, плещется вода. Ну да, принцип дырявой чаши, что тут удивительного? Хотя держать весь Хурон – это и для Шурфа, пожалуй, чересчур. Но ведь держится же она как-то, эта большая вода. Чудеса у них тут под Иафахом, а не только в нём. Я помнил, конечно, что мы на потолке, но он был внизу, под ногами, и ощущался как пол. А под ним был Хурон вверх дном. Перевёрнутый мир, надо же. Вообще-то я плохо ориентируюсь в пространстве, но сейчас это сыграло мне на руку: можно было не заморачиваться тем, где верх, где низ. Шурф приостановился около дыры, но я уже понял, что мы пойдём в воду и шагнул на поверхность. В конце концов, бояться рядом с Шурфом было нечего, а любопытство гнало меня вперёд, как будто в спину кто-то толкнул. Ну да, идти так идти. Я не пошёл по поверхности, не булькнул вниз, но вода мягко подалась под ногами, и мы начали медленно опускаться. Шурф обхватил меня за талию, потащил куда-то вправо, вроде бы даже перевернул, и я неожиданно почувствовал твёрдую почву под ногами. Мы стояли на дне Хурона. Сначала вокруг просто колебалась неясная зыбкая мгла, но постепенно то ли глаза привыкли, то ли она рассеялась, и сначала я сумел разглядеть стоящего рядом Шурфа, потом мгла стала неоднородной, и из общей мути вычленились какие-то нечёткие тёмные объекты далеко впереди. Раньше, когда мы с ним спускались под воду, то сначала у меня перед глазами была только муть от взбаламученной нашими ногами донной тины, а потом я видел над головой пятно солнца сквозь водную толщу, гирлянды пузырьков воздуха, поднимающиеся к поверхности, причудливые водные потоки, широкие глубинные течения, колышущиеся ленты водорослей. Было необычно и очень красиво, особенно в солнечные дни. Сейчас всё было совсем по-другому. Мы находились не в новом месте, а в новом Мире. Во всяком случае, так мной воспринималось то, что я видел вокруг: новый Мир. Неважно, что мы не шли через Хумгат и были просто на дне нашего Хурона. Запах его воды я не спутал бы никогда ни с чем. Когда ветер доносил его до меня, я натурально пьянел от восторга и бывал счастлив. По нему я тосковал до воя в закушенную подушку, когда меня вышвыривало из Ехо. Так что сейчас вокруг меня безусловно был любимый мной Мир Стержня, но вот это место в нём, внутри и в глуби его ощущалось именно как нечто живущее по своим законам. Я уже достаточно побывал в других Мирах и знал это ощущение. С Нумминорихом мы вслед за сновидцами мотались в основном по вполне спокойным Мирам с антропоморфными (в целом) обитателями. С Шурфом, случалось, нас заносило в более экзотические места, и я чётко усвоил правила безопасности: сразу оглядеться, чтобы обнаружить возможную угрозу. В таких случаях Шурф быстро утаскивал меня домой, не слушая возражений типа: «Мы же ещё далеко, давай посмотрим!» Но в таком странном положении я был впервые: часть мира Стержня, но совершенно незнакомая и непонятно как устроенная. Никакой угрозы явно не было, значит, действуем по той же инструкции, но для случаев безопасности: всё равно надо оглядеться, потому что интересно. Видимость была не очень: мглистая муть продолжала нас окружать со всех сторон. Но на речном дне я всё равно чувствовал себя вполне комфортно: ни сопротивления воды, ни огромного давления совершенно не ощущалось, идти по ровному каменистому дну было легко. Должно быть, для убедительности впечатлений одежда на нас развевалась, как будто от ветра на воздухе. Говорю же, другой Мир, вполне приспособленный для жизни. Но вот в чём странность: для жизни хлеххелов, а не… остальных. Ладно Шурф, он специально учился, а я-то почему здесь разгуливаю? Я вопросительно поглядел на Шурфа. Он слегка пожал плечами со значением: мог бы и сам догадаться. Но всё равно с удовольствием объяснил: «Это не Мир приспособлен для жизни хлеххелов, а хлеххелы приспособлены для жизни в такой среде. А что касается остальных, то это вопрос даже не личного могущества, а избранности. Это как с Тёмной Стороной. Понимаешь?» Я понимал. И не только с Тёмной Стороной. Так же и с камнями Холоми, и с самим Иафахом: кто-то может пройти через Тайный Вход, но большинство нет; ещё меньше народу может заявиться в беседку к леди Сотофе. Я и Шурф можем. Вот и здесь, в странном пространстве под Иафахом мы шли по дну глубокой реки и спокойно дышали водным воздухом. Но вот что странно: вокруг было по-прежнему полутемно и мутно. Шурф ведь легко мог сделать так, чтобы я хорошо видел под водой, глаза бы у меня стали, как прожектора на маяке, или просто всё вокруг само собой ярко осветилось бы, а он почему-то оставил для меня эту водяную мглу. Не случайно же это. Ни недосмотра, ни забывчивости с его стороны даже предположить невозможно. Значит, он считает, что видеть для меня сейчас – не главное. Ладно, тогда прислушаемся. С Шурфом я уже привык более чутко, чем до него, прислушиваться и присматриваться к своим пяти чувствам, или сколько там их у меня. Вот и сейчас я прислушался и понял, что окружавшей нас вязкой тишины больше нет. Вместо неё фоном стало ритмичное покачивание волн, то ли речных, то ли звуковых. Ну правильно, здесь же ни ветра, ни шелеста листвы, ни человеческих голосов, только мерное колебание где-то внутри и вне меня. Я чувствовал, что всё пространство вокруг наполняется неспешным ясным ритмом; он воспринимался не только слухом, но всем телом, хотя вода вокруг была неподвижной. Потом он оформился то ли в гул, то ли в шёпот нараспев, то ли в очень далёкую музыку. Вода пропускала сквозь себя звуковые волны и звучала сама. Ритм шагов мешал мне, сбивал, и я остановился, вслушиваясь. Мягкие колебания не навязывали движения, не заставляли вторить им, они незаметно проникали куда-то внутрь сознания, но и тела тоже. Я стоял, как зачарованный, вслушиваясь и в себя, и в то, что было вокруг. Неспешный ритм проникал всё глубже, заполнял меня, и, заполняя, становился почти неразличимым, всё равно продолжаясь. Это ощущалось как погружение в тёплое море, как едва слышный знакомый голос во сне, как бесшумное ровное скольжение снежинок в безветренную ночь, как наше с Шурфом единое размеренное дыхание под его счёт, как его голос, читающий стихи на незнакомом языке, как гул широкого водопада в невысоких северных горах. Это был не восторг, а медленное непрерывное наслаждение на грани обморока, не нарастающее и не спадающее, а наполнившее тебя и так и оставшееся. Шурф стоял рядом, не отпуская моей руки и внимательно глядя мне в лицо. Конечно, он уже бывал здесь и чувствовал то же самое, что и я сейчас, но вот как давно? Почему этого не было раньше, когда мы с ним спускались под воду? Может, это особое место такое, или время, или что? «Это общий фон здешней жизни?» – безмолвно спросил я. «Не фон, а суть. Я не сомневался, что ты почувствуешь этот ритм. Не всем он доступен». Я кивнул. Так вот почему мне сразу показалось, что здесь другой Мир! «Здесь действуют законы, скрытые наверху?» «Не то что они были скрытыми. Там они тоже откровенно демонстрируются, но мало кто способен их заметить. Даже в твоём бывшем Мире они действуют. Я читал в книге, которую ты мне оттуда доставал, что некоторым людям доступна особая музыка сфер. Она звучит постоянно, но только избранные могут её слышать. По звёздному небу ведь целыми ночами напролёт текут ручьи созвездий, небо оглашается их пением». Ручьи созвездий, оглашающие небосвод пением, надо же! Я с изумлением посмотрел на Шурфа: «Ты что, стихи писать начал?» Таких торжественных и возвышенных тирад я никогда в жизни от него не слышал. «К сожалению, нет. Но то не обязательно. Достаточно чувствовать. Хлеххелы ведь, как тебе известно, существа очень поэтично настроенные. Они не всегда живут под водой, но этот ритм, видимо, остаётся для них не то что самым главным в жизни, а её основой, где бы они ни находились». Вот уж не думал, что хлеххелы настолько иные! Их природа – волна. Ритм. А каково это – жить внутри ритма, пения, постоянно проходящих через тело волн? Услужливая память тут же подсунула мне девятый вал. Мои приятели-физики в прежнем Мире рассказывали, что периодичность в формировании большой волны действительно существует, это такой закон природы. Не обязательно, кстати, девятый, самым большим может быть и каждый шестой вал. Но с обязательным одинаковым интервалом. Значит, ритм везде есть, только улавливать его вот так, физически, не всегда можно. Или не все могут, как говорит Шурф. Я прислушался к своим ощущениям. Нет, такого, чтобы волны налетали на меня, скажем, амфибрахием или ямбом, не было. Ритм их мягко менялся, но если прислушаться, то это было вполне ощутимо. Да уж, если здесь жить, то поневоле войдёшь в резонанс и станешь поэтом! Я вопросительно поглядел на Шурфа: пойдём? И мы пошли внутри этого ритма, слившиеся с ним и волнующиеся из-за этого.

***

Мы подходили к жилым кварталам. Наверное, это и было то место под Хуроном, которое ещё прошлый Король отдал для жилищ хлеххелов. Я знал, что они есть, Шурф рассказывал ещё, что здесь корабли не ходят, чтобы не тревожить местных. На самом деле, наверное, чтобы ритм не нарушать, это для жизни опасно. Король у нас – человек понимающий. Я во все глаза глядел на жилища настоящих водяных. Это были безусловно дома, но довольно странные. Точнее, их ансамбль, если здесь применимо такое слово, выглядел странно. Некоторые дома были низкими, одноэтажными и длинными, как крытые коридоры. Тёмные окна были расположены близко друг к другу и издалека выглядели как сплошной проём в стене. Я подумал, что в таких домах впору жить водяным змеям, но от комментариев воздержался. Некоторые были наоборот высокими и узкими. Их крыши уходили далеко вверх к поверхности Хурона. Такое впечатление, что внутри них помещаются только лестницы, причём винтовые. Хотя зачем хлеххелам лестницы, если они могут просто всплыть на поверхность? Некоторые дома выглядели как обычные в Ехо. Строений было немного, и располагались они в один ряд. Я заметил, что если прочертить условную линию по верхушкам их крыш, то получатся какие-то параболы. Или отражение пульса на мониторе. Или схема стихотворного размера. Башни – это ударные. Опять ритм! Интересно, можно в нём что-то прочитать? Я захлопнул рот и оглянулся в поисках Шурфа, с которым мы, оказывается, уже не держались за руки. Он стоял в нескольких шагах справа и раскланивался с каким-то осанистым господином, бросающим на меня любопытные взгляды. У него уже тут знакомые! Хотя, судя по всему, давние. Шурф направился ко мне, а я только заметил, что на этой подводной улице появились прохожие. Не очень много, но всё же. По дну Хурона разгуливали самые обычные на вид люди. На нас они косились с интересом, но не навязчиво. К своему удивлению я заметил даже знакомые лица. Двоих я определённо видел в «Трёхрогой луне», некоторых вроде просто встречал на улицах или в трактирах. Надо же! Вот уж не думал, что они – водяные! Хотя сколько раз мне говорили, что вообще нет никакой разницы, кто как выглядит. Но я всё равно не верил. И до сих пор не верю, потому что если всё равно, как что и кто выглядит, то тогда вообще всё равно, где и с кем жить. А мне не всё равно. Мне хочется видеть и любоваться. Или ужасаться, но всё равно видеть. «Ты с ними уже знаком? Со всеми?», спросил я у подошедшего Шурфа. «Нет, конечно. Но со многими. С Кибой Кимаром, например». «А, да, ты же говорил как-то, что он хлеххел. Мы не к нему идём?» «Не знаю. Возможно. Напоминаю, что сейчас твоя очередь преподносить сюрпризы, Макс. Мы пойдём туда, куда ты нас поведёшь. И я полностью полагаюсь на тебя». Я понимал, что Шурф имеет в виду. Наверное, так же я нашёл наш с ним дом в Шамхуме: просто пошёл туда, и всё. С Шурфом это легко. И Мелифаро так находит «хорошее место» на границе Тёмной и светлой Сторон. А раз так, то надо просто идти. Да хоть вон туда, вон в тот невысокий и широкий дом, выкрашенный в коричневый цвет с золотисто-жёлтыми дверьми и наличниками. Совершенно нормальный земной дом, в моём прежнем Мире таких много на юге. Я нетерпеливо потащил туда Шурфа, потому что там нас наверняка уже ждали. Приготовившись ко встрече с хозяевами, возможно, вдохновенными поэтами, я приосанился, приятно улыбнулся и, держа заинтересованно оглядывающегося Шурфа за руку, шагнул за открывшуюся дверь.

***

Я ожидал чего угодно, но только не этого. Мы с Шурфом стояли посередине обычной небольшой комнаты. Без всякой воды. Белёные стены по верху, под самым потолком, были расписаны меандрами. Женский голос неторопливо журчал, складываясь в слова, но их значение до меня дошло не сразу, потому что я как зачарованный смотрел на струю золотистого мёда, медленно и тягуче стекающую из бутылки в кувшин. Косой луч солнца из распахнутого настежь окна прошивал струю насквозь, и рассеянная светло-жёлтая тень от неё слабо колыхалась на белой стене. Женщина в тонкой тёмной тунике легко держала на весу тяжёлую бутыль с мёдом. Жаль, что мы пропустили начало разговора, было бы интересно, потому что то, что она скажет дальше, обернувшись через плечо, я помнил: – Нет, совсем не скучаем. Хозяйство большое, скучать не даёт. Вот я вам после чая покажу виноградник. Хотя место здесь, конечно, не очень весёлое. Камни. Но так уж судьба сложилась. Я глубоко вдыхал самый настоящий земной воздух, совсем не такой, как в Ехо или под Хуроном, и даже не старался унять колотящееся сердце. Шурф стоял рядом и это было правильно, потому что с кем, как не с ним, входить в стихотворение. – Ты этого стихотворения не знал? – спросил я. – Не знал, – подтвердил Шурф, – но, видимо, достаточно того, что ты знаешь. Вообще-то я впервые встречаю такой эффект, хотя очень рассчитывал на него. Обычно Мир, созданный стихотворением, для каждого читателя свой, что совершенно естественно. Я раньше не пытался войти с кем-нибудь, но слышал, что такой опыт может кончиться ничем: одному не удастся войти совсем. Значит, вот что тут у них под Иафахом творится! Интересные дела. Мало того, что здесь живут настоящие поэты, здесь живёт сама поэзия, которая диктует свои законы. Там, наверху, изучают её секреты, всякие ямбы-хореи, а в глубине прячутся от непосвящённых не секреты, а тайны. Пожалуй, даже Незримая Библиотека померкла перед тем, что я видел сейчас. И Шурф молчал! Ждал, наверное, когда мне приснится музыка про души, познавшие «тайны мира подводного». Что он видел здесь, в какие миры входил, что открывшееся здесь прятал от меня? Я резко обернулся к Шурфу и требовательно глянул ему в глаза. – Я ждал тебя здесь, Макс. Не сердись. Всё случается в своё время. Во всяком случае, в моей жизни. Мне нельзя спешить. Я был уверен, что ты поймёшь. – А для меня время пришло потому, что приснилась музыка? –Скорее всего, музыка приснилась потому, что время пришло. Я не знаю, как у вас, Вершителей, всё устроено. Я глубоко вздохнул. Наверное, он прав. Услужливая память подложила мне давнее воспоминание: мы с Франком сидим на садовой скамейке в тогда ещё безымянном Шамхуме, я кручу в руках открытку, которую очень хочу послать Джуффину, но застарелая обида сковывает руки. Франк с сочувствием смотрит на меня и говорит: «Что поделать, Макс. Каждый из нас только тот, кто он есть». Вот такой неспешный и упрямый Шурф со мной и потому в том числе, что Моё Вершительство надо нейтрализовывать и постоянно напоминать о том, что не по одному его слову всё вокруг должно делаться. Но это мне бонусом, а вообще-то Шурф со мной потому, что мы с ним оба так хотим, и всё. Вот оно как! Значит, здесь можно входить в миры, созданные стихами! У меня, конечно, появилось множество вопросов, но не спрашивать же при этой леди, повторится ли эта же сцена, если входить в её дом снова и снова, или они каждый раз разные. Мы с Шурфом и так уже разговариваем друг с другом, как будто её нет. А она есть, вот, стоит перед нами и… Я посмотрел на красавицу с кувшином меда в руках, и мне расхотелось что-то выяснять. Здесь надо было жить, потому что в комнате действительно слабо пахло «уксусом, краской и свежим вином из подвала», а тёмные шторы поднимались от осеннего ветра, как ресницы. Таинство сказанных вовремя и поставленных в нужном порядке слов сохранялось, а созданный ими Мир – бесконечно протяжён во всех измерениях. – «Пространством и временем полный», – подтвердил Шурф цитатой, которую он никак не мог знать, но которая существовала в заманившем нас Мире. Он стоял у окна, жадно вдыхая незнакомый ему воздух Тавриды, и был счастлив в Мире, созданном ритмом и словом. Шурф здесь был немного другой, и его голос, голос! Глубокий и полный баритон, которым говорят о самом важном в мире не с трибуны, а с кафедры. Если бы Шурф в юности поступил не в Орден, а в Королевский Университет, он стал бы вот таким. И магии бы в его жизни, я думаю, не убавилось, хотя всегда был убеждён, что сравнивать поэзию и магию можно только для красоты выражения, и то чтобы польстить скорее поэзии, чем магии. Счастливый свободный Шурф без надрывов и трагедий, занимающийся сколько хочет тем, что любит больше всего на свете. Только вот нашлось бы тогда рядом с ним место для Вершителя? Наверное, Шурф вполне ощущал свою инакость, потому что уловил мою тревогу. Он не притянул меня к себе, успокаивая, а нахмурился. Но стыдно мне не стало. Стало спокойно.

***

Чай мы вроде действительно пили, но я этого почти не запомнил. А потом вышли из дома не на дно реки, откуда вошли в эту же дверь, а на короткую окраинную улицу маленького южного города. Там было прохладно и по-осеннему просторно. Возле далёких шалашей в виноградниках перекликались сторожа, лаяли от скуки собаки. Эхо было далёким и гулким. Облетевший сад был весь коричневый, мы долго шли между влажных стволов, потом мимо обломков раскрошившихся белых колонн, пока полностью не открылись невысокие безлесные горы. Остывший воздух струился вокруг нагретых за день камней, как жидкое стекло, колебал силуэты, делал их зыбкими. Ряды подвязанных голых виноградных лоз жили своей мудрой древней жизнью. Служба Бахусу, про себя усмехнулся я. Гряды виноградника действительно напоминали построение воинов в старинных битвах. «Кудреглавые ахейцы», вспомнил я. Сейчас мне пора было сказать об этом, да и на самом деле захотелось поделиться тем, что пришло в голову. Но я медлил, потому что ещё ни разу не был внутри стихотворения. Надо ли включаться в жизнь этого Мира? А если я не скажу, то кто скажет? Я промолчал про старинную битву, и это ничего не изменило. Мы ходили по осенним дорогам, разговаривали, щурились на неподвижное тёплое солнце, потом забрели к сторожам на виноградник, ели тёплый сотовый мёд, пили родниковую воду, такую холодную, что зубы ныли. Смуглый сухой старик налил нам молодого вина. К Шурфу подбежал мужающий щенок, ткнулся ему в ладони острой рыжей мордашкой. Тот рассеянно гладил его, ласково теребил мохнатые висячие уши. Шурф поймал мой взгляд и так повёл подбородком, что я понял: надо прислушаться к далёкому эху. Оно здесь было каким-то самостоятельным: то ли звучало само по себе, то ли повторяло то, что было сказано давным-давно, и не всё, а только то, что стоило повторять. Или просто то, что хотелось слышать. – Мы вернёмся в тот же дом? – спросил я. – Если захотим. –И там будет происходить то же самое? Ольга с бутылкой мёда, чай, тёмные шторы на окнах? –Эту леди в жизни звали Ольгой? Ей очень подходит это имя. И да, скорее всего это повторится, но только в основном, а не в деталях. Хотя это могут быть довольно значительные детали. Когда ты перечитываешь стихотворение, то ведь бывает, что ты замечаешь что-то новое, или то же самое воспринимаешь по-иному? Так и здесь, разумеется. Вполне возможно и дважды войти в один и тот же Мир, и так будет повторяться до тех пор, пока ты наслаждаешься красотой поставленных именно в таком порядке слов и больше ничего не замечаешь. Но что-то может и меняться каждый раз. Например, погода, цвет неба, продолжительность действия. Или просто ... допустим, вместо мёда в следующий раз из бутылки будет течь загустевший виноградный сок, похожий на мёд, а остальное останется неизменным, или немного другим станет твоё настроение, то есть восприятие этого Мира-текста. Мне очень любопытно было бы войти в это же стихотворение лет через сто. Это будет, конечно, уже какой-то другой человек, но память-то останется. Если сравнить, то можно очень хорошо понять, как именно ты изменился. Возможно, это удастся выяснить. Но бывает так, что не показывается ничего. Или что-то другое, не то, что ты ожидаешь. Или не так, как ты ожидал. – А если бы ты это стихотворение знал и вошёл в него без меня, всё было бы другое, да? – Видимо, да. Стихотворение уже написано и опубликовано, автора давно нет в живых, значит, в тексте ничего не может измениться, меняется только твоё восприятие. Ты меняешься, и этот Мир меняется вместе с тобой. – Тогда почему мы с тобой видим одно и то же? – Не уверен, что совсем уж одно и то же. Впрочем, в так называемой реальной жизни тоже так. Ну да, ну да. –Этот Мир для каждого свой и в то же время одинаков в основе. Он пластичен и очень самостоятелен, слова-то одни для всех. Ты же чай сейчас пил? – Да вроде пил, – неуверенно сказал я. – Но знаешь, не очень это помню. Вкус чая с мёдом помню и даже ещё чувствую его во рту, он не очень горячий был и пах почему-то морковью, но вот как сидели и пили… нет, не помню, чтобы за стол садились, чтобы Ольга посуду какую доставала.… Наверное, потому, что в стихотворении сказано только «После чая мы вышли в огромный коричневый сад». – Возможно, – кивнул Шурф. – А если ты придёшь сюда ещё раз, то вполне возможно, что запомнишь только чаепитие. Шурф легко поднялся с рассохшейся скамейки на краю виноградника. Я поглядел на него с опаской: всё же он не совсем тот, к которому я привык. Не хотелось бы других вариантов. Здесь он читал мои мысли ещё лучше, чем там, наверху: –А ты уверен, Макс, что ты сам такой же, как обычно? Но меня ты в любом виде устраиваешь. Мы неспешно пошли по узкой каменистой тропинке. – А как же Миры Мёртвого Морока, Шурф? – Спросил я, – Они тоже родились из художественного текста, а получились совсем не такими! Смотри, здесь всё живое, настоящее! Я всё узнаю! – Видимо, дело в качестве текста-демиурга, Макс. Миры Мёртвого Морока – Миры без Тёмной Стороны. – То есть, без магии? – Конечно. Если в тексте нет магии, он – мертворождённый, и Мир, который в нём заключён, тоже. Ну вот, говорю же, не стало в жизни этого Шурфа меньше магии! – А Мир, в котором мы побывали, просто иллюстрирует стихотворение? – Наверное, не просто. То, что есть в стихах, невозможно показать другими средствами. Стихи – это ритм, а ритм – это эмоция. Мы попали в Мир, эмоциями и созданный. Чрезвычайно интересный материал для анализа… – Ох, Шурф, не сейчас! Но если здесь есть Тёмная Сторона, значит, мы можем… – Можем. Ага, мало того, что мне открыли новый Мир прямо у меня под носом, так ещё сейчас можно будет и глубже нырнуть? Я вслушался в себя. Никакой тревоги, только предвкушение открытия. Интересно, здесь такая же техника перехода на Тёмную Сторону? Наверху-то мне уже достаточно просто представить, что я как бы уже там, и всё. А здесь мне представлять нечего, я же не знаю, как там. Хотя… Знаю, наверное. Шурфу не обязательно было смотреть на меня, чтобы чувствовать, что со мной творится. Вот и сейчас он понял мою уверенность, радостно подхватил её, азартно обернулся: идём?

***

Всё было так, как я и ждал, только гораздо лучше. Мы стояли на этом же самом месте, только теперь здесь не было ни виноградников, ни сонных невысоких гор. Перед нами было только море, вроде знакомое, но я сразу понял, что мы то ли в давно прошедшем, то ли вообще в каком-то абстрактном времени. Шурф стоял рядом и жадно вдыхал морской воздух. Себя я не видел, но он снова был другой. На Тёмной Стороне Мира стихотворения он изменился так же, как и на Тёмной Стороне нашего Мира. То есть, масштаб перемен был таким же. Этот Шурф был значительно старше. Просто какой-то умудрённый многими познаниями старец, несокрушимо спокойный и понимающий абсолютно всё, но ничего не лишившийся в прошлом, ничего не изживший, ничего не потерявший на своём необозримом пути. И меня тоже, конечно. Налетевший морской ветер растрепал его красиво поседевшие волосы, и Шурф поднял руку, поправляя упавшую на лицо длинную прядь. На ногтях не было рун. Я понял, что ожидал от Тёмной Стороны иллюстраций, как и от самого текста стихотворения. Тогда здесь тоже должна быть белая комната и в ней женщина в белой тунике, склонившаяся над ткацким станком. А у горизонта – белые паруса корабля, натрудившего в морях полотно. Но горизонт был пуст, как и гладкий галечный берег. Шурф неподвижно смотрел на море, потом обернулся ко мне, скользнул спокойным взглядом. Лицо осталось невозмутимым, но я всё же понял, что выгляжу совершенно иначе, что такого меня Шурф точно не видел. Интересно, я здесь стал просто хитрым итакийским бродягой или… – На Мосту Времени совсем не то, – неспешно проговорил Шурф. – Здесь всё наоборот. Ничего не надо отменять, не надо никуда идти, потому что всё существует всегда. – В этом стихотворении так же, да? Шурф неспешно кивнул. – Разумеется. Оно же не только о том, как автор пришёл в гости к старым знакомым, а как раз о том, что всё существует всегда. Поэтому перед нами только море. – Понятно. Пожалуй, на сегодня с меня хватит. Пошли домой. Мы сейчас окажемся под Хуроном? – Не обязательно. Можно и сразу домой.

***

В великомагистерских покоях всё было как всегда. И как всегда я достал Шурфу чай, а себе кофе. – Почему это всё случилось с нами, Шурф? Он немного устало откинулся в кресле, потянулся рукой с расписанными ногтями за дымящейся чашкой. – Мне кажется, это ясно. Помнишь, Макс, ты после Тихого Города в своём Мире писал «Лабиринты Ехо»? Ты ведь намеревался опубликовать их в Мире, который живёт без магии, хотя она там есть. Какие у тебя были цели? Это потом уже стало ясно, что ты таким образом спасал Ехо и спасался сам. А когда писал, ты же прежде всего хотел показать, что жизнь на самом деле интереснее, больше и значительней, чем видится человеческому зрению, и что на свете действительно есть вещи, недоступные вашим мудрецам. Ты писатель, Макс. Ты не забыл? Значит, должен писать. И задачи твои остались прежними – показать, что Мир, в котором так весело и комфортно живётся с магией, гораздо более богат и сложен, чем представляется большинству. Причём не в других Мирах, про них ты и сам мало что знаешь, так, видел мельком. Здесь, в Ехо, тоже есть такое, что большинству только снится, да и то редко. Я начал понимать, к чему клонит Шурф и не дождался конца его речи: – Ты хочешь сказать, что мне понадобилось форсировать процесс познания и решил мне показать что-то принципиально новое? То, чего я вообще не знаю? – Ничего я не решал. Ты сам всё решил. Начнёшь новый цикл? О Ехо и не только. – «Воды Ехо»? «Ритмы Ехо»? – Тебе виднее. Я могу только предположить, что писать ты будешь не в своём кабинете в башне, а здесь, в Иафахе. – Тогда пусть будут «Тайны Ехо».