О ментовской романтике: следаки

—Ты что...ревнуешь? —Вовсе нет. —А что тогда? — Серега заглянул ему в глаза: ох и не нравилось ему выражение лица этого упрямого... упрямого. Просто упрямого. —А ничего. Просто, знаешь, я прямо-таки удивлён тем, что ты постоянно избегаешь меня на работе, а дома тебя не застать. Вместе нам тоже никуда не выйти: ты постоянно занят, у тебя дела...хотя ещё вчера Дэн звал меня бухать вместе с вами. —Колянь, — он всё также настойчиво продолжал пялиться в глаза Тарасову. — с чего ты взял, что я с какими-нибудь бабами? —Заметь, это не я сказал, — Коля закрыл дело, на которое даже не смотрел, и собрал все остальные бумажки на столе. — всё, у меня обед. Я могу на законных основаниях ретироваться от Вас, непосредственный начальник, — недовольно приподняв одну бровь, он отвернулся от Глухарёва и направился к выходу из кабинета. Серёга только плюнул в закрывшуюся дверь. Ну и черт с ним! С другой стороны, у Коли были все основания подозревать Глухарева в измене. Да и Тарасов уже однажды обжёгся на таком, так что... «Пора заканчивать этот цирк. И попросить Антошина не палить всю контору раньше времени. А то какой из этого сюрприз получится», — пронеслось в мыслях. Повсюду лежал грязный снег, освещавшие голые деревья лучи солнца с каждым днём грели чуть чаще и сильнее, грачи начинали по-тихоньку возвращаться в Москву, а конец света так и не наступил. В общем, на дворе стояла ранняя весна 2012 года. Ну, или дата пришествия...нет, не Иисуса, а Николая Тарасова в ОВД «Пятницкий». В этот день, ровно пять лет назад, тогдашний капитан Глухарёв впервые познакомился со своим стажёром. О, он помнил этот день ясно. Даже слишком. Будто с самого начала знал, что жизнь с того момента поделится на «до» и «после». Хотя, по правде сказать, в начале он вовсе не возлагал на, казавшегося мальчишкой, богатенького идеалиста никаких надежд. Побалуется, поймет, как это сложно, – и уйдет на пригретое папенькой место в адвокатской конторе. Но время шло, а стажёр начинал казаться всё более упрямым, всё более целеустремлённым, всё более принципиальным...а Серёга стал смотреть на него далеко не как на мальчишку. Исключая (возможно) последний пункт, Глухарёв стал относиться к Тарасову гораздо серьезнее, начал гордиться (пускай старался и не показывать) тем, что именно этот человек – его стажёр. Незаметно, быстро они стали друзьями, а потом...ну, как-то всё завертелось, закрутилось в новый с девятого на десятый год... И вот, они вместе. Серёга выплыл из воспоминаний в тот момент, когда на его плечо легла вечно холодная рука с тонкими, длинными пальцами. В эту секунду он чертовски пожалел, что они находятся не дома, а на улице. Слишком уж яркие образы услужливо подбрасывала память. —Глухарев, очнись. Ты зачем меня звал? — казалось, что это была претензия, возмущение. Тон, поза, взгляд – всё говорило об этом. Но что-то в голосе Коли давало понять: Тарасов не злиться и не ревнует. Нет. Он просто недоволен, что у Сереги от него какие-то секреты, которые тот ни в какую не хочет рассказывать. И даже Дэн только намекает! «Сволочь!» — не зло думает Коля. Он был готов засмеяться, но сдержал себя даже от улыбки. —На обиженных воду возят... — вдруг произнес Глухарёв, желая разрядить обстановку. —...и трахают их во все щели. Знаю. Только неправильная формулировка: у нас в этой поговорке очень активно фигурируют глухари, — пауза. — вместо воды, конечно. Серёга глубоко вздохнул, прикрывая глаза. Тарасов над ним нещадно издевался. Двусмысленные фразочки, "случайные" прикосновения...всего полторы недели провели порознь (и то, почти каждый день на работе встречались!), а у Глухарева будто ломка началась. Хуже, чем когда на антидепрессанты подсел. «Нет, ну, это точно ненормально. Я, конечно, могу не думать о нем часами, могу спокойно заниматься своими делами, но когда он оказывается в моем поле зрения...» — он нервно сглотнул, после чего понял, что уже какое-то время молчал. Нет, не так. Неприлично долго молчал. Настолько, что Тарасов уже успел обогнуть скамейку, сесть чуть поодаль от Сереги и скучающе начать разглядывать прохожих. —Я...кгхм, — Глухарёв прочистил горло, кашлянув. — я не просто так бегал всё это время от тебя. Точнее, я бегал не от тебя, а просто нужно было то туда, то сюда, — наконец он улыбнулся. — короче говоря. Ты как-то упомянул о приезжающей сюда из Питера эрмитажной выставке. А её приезд удачно совпал с датой нашего знакомства и...в общем, вот, — сказав это, Серёга протянул билеты. Коля резко повернулся на него и несколько долгих секунд просто тупо смотрел на бумажки в его руках. А после уголки губ непроизвольно поползли вверх, и раздался негромкий смешок. —Боже, а я и не думал, что ты помнишь...я, честно говоря, совсем забыл о пятилетии с нашего знакомства. Даже не сразу понял, зачем и почему ты выбил нам на сегодня выходной, — Тарасов неловко повел плечами. — я ничего не приготовил. Совершенно ничего. Прости, пожалуйста. И ещё... спасибо, — физически это вряд ли возможно, но Глухарёву действительно показалось, что глаза у Коли как-то посветлели, из темных стали ясно-голубыми. И сразу стало понятно, что в его голове перестала роиться тысяча и одна негативная мысль. А большего Серёге и не надо было: он как-то вообще не думал о каком-то ответном колином подарке. Но также он слишком хорошо знал Колю, поэтому на извинения лишь закатил глаза и усмехнулся: —Ты ведь теперь не успокоишься, пока не подаришь нечто равноценное. —Само собой, нет! —Упрямая твоя бошка...как же мне этого не хватало. —А мне твоих подъебов, — Тарасов вновь рассмеялся. — о, погоди-ка, — он выхватил из руки Серёги билеты и оглядел их. — сколько сейчас времени? —Без пятнадцати два, а что? —Вход на инсталляцию в два часа заканчивается! — воскликнул Коля и вскочил со скамейки, сразу же схватив Глухарева за руку и потащив его на нужный адрес, стараясь успеть изо всех сил. И пускай Серёге придется слушать длиннющие разглагольствования о судьбах давних трупов, павших государств и об иронии судьбы, так «чертовски ярко отображенной в истории», – он ни о чем не жалел. Всё-таки быть любящим и любимым одновременно – это невероятное счастье. Даже если ради своего любимого старлея приходится приобщаться к высокому искусству.