По лестнице небесной

Я торопливо распрощался с Нумминорхом и шагнул в свою гостиную. Вообще-то было ещё рано, даже не стемнело, Шурф наверняка не освободился, но на всякий случай я решил, что лучше подожду его дома. В гостиной сидела Базилио с каким-то тощим парнем. Они копались в табличках, покрытых формулами, и не обратили на меня особого внимания. Поздоровались, и то ладно. Я перешёл на крышу, достал кофе… Всё привычно, всё как всегда, одно и то же: гостиная, крыша, кофе, вид Ехо… Но пусть кто-нибудь попробует отнять у меня всё это. Горло перегрызу. Внизу, в Ехо, было по-осеннему ярко, шумно и счастливо. Я вспомнил, как Джуффин давно, почти в другой жизни, сказал мне: «Представь, заходишь ты в комнату, а там я, или сэр Шурф с книгой на коленях, или ещё какая-нибудь твоя иллюзия…». Иллюзия, надо же… Да я и сам тоже вроде иллюзия, только непонятно чья. И что? Только бы она не кончалась, а там как ни назови то, что я вижу и переживаю каждый день, какая разница? Быстро темнело, становилось прохладно, я подумал, что хорошо бы пойти в иллюзию бассейнов, поплескаться в иллюзии воды, и усмехнулся. Хотя вообще-то шутить этим хватит, а то мало ли что. В подвале с бассейнами было тихо и тепло, над водой поднимался лёгкий пар. Я нырнул, дотронулся до гладкого дна, провёл ладонью по белым плиткам. Хорошо. Чувствовать всё это очень хорошо. Сидя на скользком бортике, я вспомнил, как Шурф убирает ладонями воду с моего лица и как он смотрит на меня в этот момент. Я уже успел по нему заскучать, потому что мы толком не виделись два дня, я за это время только забежал однажды к нему в Иафах перекурить, мы почти и не разговаривали. Но на сегодняшнюю ночь успели договориться. Наверное, пора уже вылезать отсюда, я всё же долго плескался. Большие полотенца пахли сиренью. Я вспомнил, как Шурф долго старался наколдовать именно этот запах, в Ехо-то сирень не растёт, но он помнил по моему Миру. Добился всё же. Ну ещё бы. В спальне я сразу завалился в постель, как-то по инерции: вышел из ванной – значит, надо ложиться. Взял книжку, но быстро понял, что так усну, не дождавшись Шурфа. Закинул руки за голову и стал думать. Это неправильно считается, что постель только для сна или секса. Постель – отличное, просто идеальное место для разговоров. В основном – задушевных. Я это понял только тогда, когда мы с Шурфом стали спать вместе. Ну, и не спать тоже вместе. Мы иногда специально ложимся в постель просто чтобы поговорить, а не что-то там такое. Потом, правда, как пойдёт, но изначальная цель именно такая – разговор. Даже если говорить об архитектуре или просто сплетничать, всё равно в постели совсем по-другому получается. Намного лучше. Когда мы с Шурфом только дорвались друг до друга, это было какое-то безумие. Даже он то и дело забывал о «разумном дозировании удовольствий», чего уж говорить про меня. Я был как шальной, мне всё время словно бы сладко нездоровилось: то жар, то озноб, волнами ходящий по телу; я то неожиданно для самого себя засыпал посреди разговора, причём, как уверяли меня свидетели, продолжая в нём участвовать, то по двое суток не смыкал глаз и скакал, как наскипидаренный. Всё у нас было так откровенно и так сильно, что никто и не шутил по этому поводу, даже Мелифаро. Я совершенно не мог обходиться без Шурфа и, помаявшись часа три, иногда почти четыре, заявлялся невидимкой в Иафах, сквозь все их толстые зачарованные стены безошибочно чувствуя, где он сейчас. Так в Хумгате тебя как потащит какой-нибудь Мир – ни ошибиться, ни удержаться невозможно. Я тихонько усаживался на подоконник в Зале Заседаний или в аудитории. Шурф пытался меня гонять, но на моей физиономии блуждала настолько глупая и счастливая улыбка, что у него язык не поворачивался. Или что там поворачивается при Безмолвной речи. Правда, у меня хватало ума понимать, когда я действительно мешаю ему, и он вправду начинает сердиться. Тогда я уходил, состроив иногда обиженную, иногда виноватую гримасу, на которую, впрочем, Шурф обращал мало внимания. Вечером, обнимая меня уже у двери, он всё равно выговаривал мне между поцелуями: – Грешные Магистры, Маааакс… ну что ты делаешь? Ты хоть понимаешь, как мне трудно? Я же… Я торопливо помогал ему с раздеванием, цепляясь то за своё лоохи, то за скабу, то за его мантию и окончательно запутывался в тряпках, они скручивались жгутом, завязывались в узел и уже решительно не снимались, я лез целоваться, пытаясь хоть через скабу прижать его к себе, в конце концов он наваливался на меня в незастёгнутой мантии, с обнажёнными ключицами и шеей; от первого же толчка я взвывал, и его короткие вскрики доносились до меня как сквозь водную толщу. Первый раз всё бывало очень пылко и очень быстро, а потом, перекатившись на постель, Шурф говорил мне уже совсем другие слова. Позже, конечно, стало не так безумно, но не потому, что мы насытились, а просто стали находить удовольствие в неспешности и тщательности. Мы изучали друг друга, прорываясь к такому, о чём, наверное, и не подозревали в самих себе, даже Шурф. Но всё равно я до сих пор не могу спокойно ни видеть, ни вспоминать его расстёгнутую мантию. Даже вид его дымящегося от возбуждения члена на меня так не действует. Ну вот, завёл сам себя, а Шурф когда ещё придёт? Но он вместо того, чтобы заявиться наконец куда надо, то есть в спальню, прислал мне зов и церемонно поинтересовался, не буду ли я против, если мы сегодня переночуем в Иафахе. Против Иафаха я ничего не имел, но уже лежал в постели и был настроен соответственно. Мы специально не договаривались, где будем ночевать, у него и у меня одинаково удобно, чего это он вдруг? Наверняка что-нибудь задумал. Не сказать, чтобы я так уж любил сюрпризы, но Шурф плохого не придумает. Ему слабо. Ладно, не проблема, не амобилер же выгонять, Тёмным Путём всё равно откуда и куда идти. Сейчас. Я натянул лоохи и шагнул в покои Великого Магистра. Шурф был там, сидел с отрешённым видом, наверное, разговаривал с кем-то, может, ужин заказывал. Я голодным не был, но всё равно не отказался бы от орденского застолья. Шурф сделал мне знак присесть напротив него и продолжил разговор. Наверное,не ужин, а по работе что-то, ужин заказать недолго. Я послушно опустился на диван и уставился на него. Шурф был неподвижен и невозмутим, но всё равно как-то почувствовался его игривый настрой. Уже по тому, с каким демонстративным равнодушием он отвернулся от меня к тёмному окну, мне всё стало ясно. Он иногда любил так делать: заводил меня не откровенными ласками, а мимолётными прикосновениями, взглядами, жестами, в которых посторонний не разглядел бы ничего особенного. Например, не вставая с места, далеко и медленно тянулся мимо меня в сторону за какой-то вещью, которая ему в результате оказывалась вовсе не нужна, а на самом деле это он давал мне возможность вдоволь любоваться его длинным телом, вытягивающимся и чуть-чуть изгибающимся у меня прямо перед глазами. Или, например, дотрагивался губами до фильтра сигареты так, что я начинал ёрзать на стуле. При этом он становился далеко, у окна, и внимательно глядел в пустой двор, вроде бы не обращая на меня никакого внимания, а сам наблюдал и видел, что я его игру понимаю, и втягивал меня в неё. Почти всегда не выдерживал первый я и лез целоваться или подходил сзади и прижимался всем телом, обхватывал через грудь, это было упоительно, я млел от восторга и предвкушения, и чувствовал, что он уже натурально раскалённый под своей мантией. Вот и сейчас, закончив разговор, Шурф вольно откинулся на спинку кресла, как-то особенно тягуче поднял руки, поправляя безупречный тюрбан, и очень интимным полушёпотом сообщил мне, что вечер сегодня хороший. Я тут же совершенно искренне согласился, что да, ничего себе, и стал ждать продолжения, потому что ночь обещала быть ещё лучше. Тем более Шурф всегда точно чувствовал, когда надо прекращать игры в невинность. Чересчур затянувшись, они могли и расхолодить. Такого, правда, ещё ни разу с нами не случалось, но лишь потому, что он меру знал. Сейчас Шурф вежливо попросил достать ему чаю, многословно поблагодарил и, внимательно следя взглядом за моей рукой, которой я подносил к губам чашку кофе, начал рассказывать о новом королевском проекте: строительстве в Ехо стационарного театра. Я начал слушать, в общем-то, с интересом, но тут же едва не поперхнулся кофе от неожиданности, потому что в голове у меня зазвучало совсем другое: «Сегодня ты будешь снизу, хорошо? Ты же не против, Макс? Не против?» При этом он вслух рассказывал о том, что Его Величество сделал руководителем строительства сэра Малдо Йоза, но до сих пор не удалось определиться с местом: Левый или Правый берег. Вот это высший пилотаж! Я так одновременно точно не смогу, поэтому сначала передал: «Конечно, не против. Как скажешь. Тем более как я с тобой ни ложился, ни разу не пожалел». А потом сказал вслух: –Тогда надо строить театр в центре, чтобы никому обидно не было. Шурф продолжил на два голоса: «Да, жалобы снизу мне от тебя до сих пор вроде не поступали» и: – Ты же знаешь, это не очень удобно. Любое здание должно вписываться в окружающую городскую или природную среду. Сэр Йоз немного посвятил меня в свои планы: он намеревается сделать здание театра круглым, что, как тебе, может быть, известно, совершенно нехарактерно для архитектуры Угуланда… Тут я напрягся. Шурф вполне мог искренне увлечься и приступить к полноценной трёхчасовой лекции. Но он держал себя в руках: «Рад, что наши желания совпадают». Плюс ко всему этому Шурф аккуратно поставил на стол пустую чашку из-под чая и начал рассеянно, не глядя, водить средним пальцем по её краю, причём выглядело это крайне непристойно. Или мне так просто казалось? Я замолчал, зачарованно глядя на палец Шурфа, но тут он, не дождавшись послушника, который должен был принести ужин, не подошёл, а просто возник рядом со мной, подхватил меня на руки, шепнул, щекоча губами и горячим дыханием ухо: «Пойдём?», и мы оказались вовсе не в его орденской спальне, как я рассчитывал, а в тесной подводной комнатке с люком в потолке. После секундного замешательства я расхохотался вслух. Отсюда открывался переход в Миры, созданные стихами, причём далеко не всегда можно было заказать стихотворение, в которое хочешь попасть. Чаще всего в Текст-Мир увлекала сама вода, считывая настроение. Интересно, куда мы попадём в таком-то состоянии? Шурф не стал тянуть, а просто прошёл по стене и шагнул в потолочную «прорубь» со мной на руках. Я инстинктивно зажмурился, приготовившись снова вбирать в себя прихотливые подводные ритмы, но чувствовал только руки Шурфа, потом плотную пустоту Тёмного Пути, которым мы не шли, а просто мчались, и глубоко вдохнул земной нагретый воздух. Мы с Шурфом стояли в просторной комнате, судя по обстановке, принадлежащей к моему бывшему Миру начала двадцатого века. Комната была какая-то невнятная, углы немного расплывались и терялись в полумраке. Весь ближний угол занимала печь, покрытая блестящей изразцовой плиткой с голубками терракотового цвета на голубом фоне. От печи веяло расслабляющим теплом. Через приоткрытую дверь в другую комнату виднелось зеркальное отражение открытого рояля. Совершенно отчётливой и даже как-то демонстративно реальной были только кровать и стоящий около неё круглый столик, покрытый белой вязаной скатертью. Я начал смутно догадываться, к кому это в гости нас занесло так кстати, но тут неподвижный воздух спальни дрогнул от лёгкого сквозняка, послышался стук двери, торопливые шаги и высокий мужской голос: – Ты ещё лежишь? Вставай, я принёс вишни. Второй голос, молодой и мягкий, лениво произнёс в ответ: – Вставать – это обязательно? – И сквозь зевок – Там холодно? Голоса звучали чётко, но как будто издалека, только не через расстояние, потому что их обладатели явно находились здесь, рядом, а через время. Я замер с колотящимся сердцем. Первый голос приблизился, как будто его обладатель подошёл ближе: – Холодно. – Глуховатый стук тарелки о покрытую скатертью столешницу, шорох бумаги и через небольшую паузу: – «Стояли холода, и шёл «Тристан», в оркестре пело раненое море…». Молчание, какая-то возня, и молодой голос прозвучал серьёзно и даже немного грустно: – Ты гений. – Потому что принёс вишни? – с лёгкой усмешкой. – Потому что гений. Лампа, стоящая на подоконнике, словно бы нечаянно мигнула неярким светом, на мгновение выхватив из рассеянной полутемноты свой зелёный абажур, и тут же снова погасла. Я секунды на две зажмурился, а когда открыл глаза, на столе стояла глубокая тарелка, полная крупных спелых вишен. Голоса смолкли, точнее, исчезли. Теперь в комнате больше никого, кроме нас с Шурфом, не было. Он, затаив дыхание, стоял рядом. Я не сомневался, что он тоже всё слышал и понял, где мы оказались, потому что эти стихи помнили и любили оба. Это был мир великого поэта, его комната в Петербурге, и даже любимых им «спелых вишен сладостный агат» присутствовал со всей своей бесстыдной откровенностью. Шурф мельком поглядел на вишни, потом на постель с приглашающее отогнутым углом толстого одеяла. Я покрутил головой. Да уж, кто только в ней не перебывал сто лет назад! И сколько стихов здесь, вот в этом самом месте, рождалось из звука шагов за окном, плеска воды, скрипа кровати, частоты пульса и этого самого ритма, который я раз услышал и который с тех пор никогда не замолкал во мне, даже если не всегда осознавался. «А лёгкий стук внутри не прерывался, как будто рыба бьёт хвостом о лёд». Ну, что, раз уж мы здесь… Шурф был весь раскалённый, когда осторожно опускал меня на непривычно узкую и мягкую кровать. Чтобы мы раздевались, я совершенно не помню, по-моему, мы здесь уже и оказались сразу без одежды. Ну, а как иначе? Он наклонился надо мной, прижался губами к щеке, потом пристально посмотрел мне в глаза и сказал: – Девять родинок прелестных поцелуями считаю, и считая, я читаю тайну, слаще тайн небесных… На щеках, на милой шее, у груди, где сердце бьётся, от лобзаний не сотрётся то, что мускуса темнее… Шурф действительно целовал туда, и главное – так, как в стихах, словно с каждым прикосновением проникая в какие-то сокровенные тайны. Я лежал неподвижно, весь превратившись в слух, потому что в жарком воздухе спальни его голос, казалось, присоединялся к десяткам голосов, звучавшим здесь когда-то. Я, разумеется, чувствовал его губы, дыхание, ладони, длинные горячие руки, но в то же время был каким-то отстранённым. Лениво и медленно наплыло, как воспоминание, осознание того, что там, куда целует Шурф, у меня никогда не было родинок. Значит, это тело принадлежало не мне, а точнее, не только мне. Это тело тоже создано стихами. А Шурф продолжал: – Так, по лестнице небесной, чётки нег перебирая, я дверей достигну рая красоты твоей чудесной… Я участвовал в процессе лишь ощущениями, которых было столько, что винтажная кровать с толстыми деревянными спинками была таинственным образом вовлечена в них: мне казалось, что она тает и плавится подо мной и вместе со мной. Шурф замолчал, как будто стекая всем своим длинным горячим телом ниже, вклиниваясь коленями между бёдер, со вздохом впиваясь поцелуем в живот. Жаркая перина становилась зыбкой, мягко подавалась всё глубже от каждого толчка, как будто я опускался и снова поднимался на тёплой морской волне. Сладкое нетерпение разливалось по всему телу, усиливалось настолько, что уже не помещалось, не выплёскивалось в стонах, приходилось орать, а Шурф всё продолжал, пока нас обоих не выбросило к замелькавшим под закрытыми веками звёздам.

***

Отдыхать на душной перине должно быть жарко, но я как-то перестал её чувствовать под собой и словно завис в нагретом воздухе. Шурф молча смотрел на меня, опираясь локтем на огромную белую подушку. Интересно, я – опять я или не совсем? – Ты – это всегда ты, – ответил он на мой невысказанный вопрос. – Даже тот, кто был сейчас со мной – всё равно ты. – Только лучше? – уточнил я. Шурф спокойно пожал плечами. – В нашем случае такие категории неприменимы. Если бы вдруг зачем-то понадобилось смоделировать идеального любовника для меня, исходя из моих личностных особенностей… Для этого понадобилось бы выяснить мои предпочтения, особенности физического и психического устройства, возраст, опыт, магический потенциал и, наверное, ещё множество факторов. Не думал об этом, но могу примерно прикинуть, каким бы он был. Ну так вот, я уверен, что этот идеально подходящий мне мужчина был бы совершенно не похож на тебя. Не знаю, продержался ли бы я с ним дюжину дней. Не думаю. Это было такое признание в любви, каких я от него раньше не слышал, хотя Шурф очень красноречив. Мне вот тоже и во сне раньше не привиделся бы такой человек, как Шурф, в качестве любовника. Впрочем, как и любой другой, но это дело иное. А вот теперь лицо Шурфа в нескольких дюймах от моего, и он говорит мне такие слова, что становится трудно дышать, а отвести глаза просто невозможно. Он тоже их не отводил, смотрел на меня, как будто чему-то задумчиво удивлялся. Видимо, Шурф и сам до конца не представлял, что будет, когда затаскивал меня под волшебные воды таким заведённым. Только вот почему мы попадаем в Миры, созданные поэзией только моего бывшего Мира? – А в Угуланде есть эротическая поэзия? – поинтересовался я, уверенный, что Шурф поймёт, почему я об этом заговорил и что ему не надо объяснять ход моих мыслей. – Почти нет, – ответил Шурф. – То есть, именно эротической, не имеющей другой цели, кроме описания постельных сцен. Встречаются, конечно, иногда такие моменты, потому что эротическая сцена пишется для того, чтобы показать героя с той стороны, которую по-другому не высветишь. В сексе человек всё же раскрывается так, как больше нигде. Иногда очень неожиданно. А вот собственно эротическая поэзия широко бытует в Куманском Халифате. Там да, есть весьма откровенные сцены, созданные ради них самих. Самоцельные, так сказать. – И что, есть хорошие? – Нуууу, – протянул Шурф. Ясно. Просто сексом этого красавца не удалось удивить даже кумонцам. Хотя там вполне может быть очень и очень непросто. – Ага, – продолжал размышлять я, – наверное, плохая эротика, что в прозе, что в поэзии, тоже создаёт свои Миры Мёртвого Морока. Судя по тому, что о них рассказывали, герои там должны вечно тупо механически трахаться. Или того хуже – выгибаться в бесконечном оргазме. Зрелище, должно быть, ещё то! Нет уж, туда я тоже не ходок. Морок-обморок… А вот если про это талантливо написано, как это самое стихотворение про родинки, что ты сейчас читал и… иллюстрировал, то ими таки-и-и-е Миры создаются… Потому что в них магия есть, а значит, и своя Тёмная Сторона. Думаешь, мы можем на неё посмотреть, а, Шурф? – Вероятно. – Шурф неожиданно притянул меня за плечо, тесно вжал в грудь. Я уткнулся лицом в чуть влажную кожу, завозился, пытаясь освободить хоть нос. – Только я пока не знаю, как туда попасть. Хотя… идея есть, конечно… Та ли родинка восьмая мне милей всего на свете, слаще тени в теплом лете и милей, чем ветер мая… А дойду я до девятой – тут уж больше не считаю... Только таю, таю, таю, нежным пламенем объятый… Когда под крепко зажмуренными глазами замелькали разноцветные пятна и я перестал ощущать под собой мягкую скрипучую кровать, всё внезапно кончилось. Со всё ещё закрытыми глазами, бурно дыша, я стоял босыми ногами на тёплом полу, не слыша, но ощущая рядом с собой Шурфа. Значит, мы всё-таки прошли на Изнанку эротически-поэтического Мира? Запахи были подозрительно знакомыми, настолько знакомыми, что я ещё целую дюжину секунд не решался открыть глаза. Не то я всё же решился, не то стал видеть просто так, сквозь веки. На Тёмной Стороне оказалось очень светло. Полуденное солнце заливало весь огромный кабинет сэра Шурфа Лонли-Локли в великомагистерских покоях Иафаха. Мы с ним, ухнувшие в свой общий оргазм и вместе вынырнувшие из него, стояли у самой двери. То ли мы были невидимы, то ли всё же находились в другом времени, но двое, стоявшие около стола в дальнем углу кабинета, не обратили на нас никакого внимания. Шурф стоял там во всей своей красе, блистательный и мощный, как айсберг, и показывал мне приём боевой магии, который, по его мнению, мне необходимо срочно освоить. Я был выряжен в чёрное лоохи невиданного покроя, которого у меня сроду не было. Значит, это ещё когда-нибудь будет, так, что ли? Но я прекрасно помнил этот эпизод. Шурф показывал, как пробить какой-то хитровыкрученный щит и нейтрализовать действие особого заклятия, поворачивающего оружие против напавшего. Сейчас он, держа перед собой руки, строго объяснял стоящему перед ним мне: – Будь внимателен, Макс. Я показываю ещё раз, но в жизни у тебя вполне может не быть шанса на вторую попытку. Поэтому смотри. Он тихо прошептал короткое заклинание и сделал движение левой кистью. За его пальцами потянулся фиолетовый светящийся след, медленно погасая и тут же наливаясь зелёным. Я смотрел на себя и удивлялся: до чего простодушный у меня вид! И чего Шурф во мне нашёл? Посмотреть бы его глазами! Видимо, Тёмная Сторона – она везде Тёмная Сторона, потому что тут же бросилась исполнять это моё желание. Я чуть сверху смотрю на молодого мужчину, почти незнакомого мне самому. Магистры, да я ли это вообще?! Неужели я для Шурфа – такой?! Дымные глаза, от которых сразу же начинает кружиться голова, свет и жар, бурлящая, искрящая сила и переполненность красотой. Всё. Теперь у меня перед лицом уже мои собственные пальцы, старательно сложенные для заклинания. Я шепчу какую-то магическую матерщину, трясу руками, и всё получается. Появившиеся в воздухе контуры переливаются, меняют цвета, как на ёлочной гирлянде. Я смеюсь, Шурф укоризненно качает головой, но всё равно хвалит меня. Выходит, это уже было? Я вспомнил сказанные когда-то Шурфом слова: «Здесь не надо ходить ни по какому Мосту Времени, потому что всё происходит всегда». Вот мы и смотрим на себя, непонятно только, в прошлом или в будущем. Наверное, здесь это всё равно. Те Шурф и Макс, переговариваясь, вместе выходят из кабинета, лёгкие занавески на окнах приподнимаются от сквозняка и снова замирают. Белая тишина в комнате всё равно не становится пустотой. Она наполнена не Очевидной боевой магией, следы которой Шурф перед уходом аккуратно уничтожил, а самой что ни на есть Истинной – основой всего. Во всяком случае, основой того, что только что произошло и происходило раньше между нами. Я с недоумением посмотрел на Шурфа. Это что – Тёмная Сторона эротического Мира, его магическая суть? Но это же просто наш Ехо, работа и всё. Всё как-то до обидного обыденно. И приём этот мне не пригодился тогда, и никаких тебе светящихся деревьев и цветных ветерков. Обычная наша жизнь. – Обычная? Шурф тянет раздумчиво, и я жду не столько объяснений, сколько одного из наших разговоров, из тех, после которых обязательно что-то изменится, или у нас, или в каком-нибудь Мире. – Не назвал бы нашу с тобой жизнь обычной. Дело тут даже не в могуществе. Мы же с тобой под Иафахом, не забывай. – И что? – А то, что Иафах, вообще-то, не территория любви. Помнишь, там запрещено супружество? И ещё… – И ещё у вас там всем заправляет одна леди-Мир, которая уверяет, что любовь и магия несовместимы. То ли шутит, то ли нет, но всё равно растит армию могущественных ведьм, для которых любовь не имеет ровно никакого значения. Была бы магия. Выходит, что же, Шурф, мы должны доказать, что это вполне даже можно – совмещать?.. – Да ничего мы не должны, успокойся, Макс! Будем просто жить… – …и любить, а всякую «воркотню… будем в ломаный грош с тобой ставить»? – Опять стихи? Хватит, Макс! Это уже перебор. И вообще ужинать давно пора, ты не заметил? А ведь действительно не заметил! Мы с Шурфом стояли посередине его орденского кабинета, самого настоящего, откуда уходили. Угловой столик был накрыт для ужина на двоих. Обёрнутая в бело-голубую салфетку бутылка вина выглядела обольстительно. Шурф неспешно, но, кажется, не больше чем за секунду наполнил зеркальные бокалы, и мы немедленно выпили, прямо стоя. Он налил ещё раз и поглядел на меня так, что я на этот взгляд ответил: – У меня родинок больше нет! Может, обойдёшься? И он согласился: – Обойдусь.