Сияние

      Почему-то именно сейчас, когда глаза врага блестят в предвкушении и волшебная палочка в его руках заставляет темнеть вены на её шее, Гермиона вспоминает свой вчерашний сон. Это было даже иронично. И она бы, возможно, усмехнулась этому горькому совпадению, если бы скулы не онемели.       Сон, который, скорее всего, был вещим, снова перенёс на кладбище. Основное место события. Гарри в боевой стойке, и теперь там же стоял растерянный Малфой, который морщится от промозглой кладбищенской сырости.        Аластор Грюм, конечно, появляется, словно из ниоткуда, с маниакальной улыбкой. В этой версии событий смерть всё же была.       Только умер не Малфой, как она искренне желала.       — Вы оказались не в том месте и не в то время, Малфой, — заклинание летело в сторону слизеринца, и вот-вот, Гермионе казалось, что план успешно выполняется. Ещё немного. Она наблюдала с предвкушением, пока Грюм озвучивал свой совсем неблагородный мотив: — Некоторые знакомые ваших родителей очень убедительно попросили избавиться от вас… случайно.       Но лже-профессор не учёл, что это Малфой.       И она в первоначальном плане тоже.       Не учла.       Перстень его источал еле заметный изумрудный свет. И, столкнувшись со светом и мощным отражающим щитом, заклинание отлетело в… Гарри. И друг её в агонии свалился на проклятую землю могил.       Это абсолютно не то, чего она хотела!       Проснулась тогда Гермиона в дикой необузданной панике, потому что всё катилось к чертям. Но успех был близок.       И на квиддичном поле несколько часов назад ей в голове показался новый, скорее всего, более эффективный план. Неизменным оставался инструмент убийства в виде… фанатичного до возрождения Тёмного Лорда лже-Грюма.       Который, кстати, сейчас использовал её в качестве учебного пособия. Слишком усидчиво наглядно. Убивать он явно не собирается на глазах у такого количества учеников, но взломать ей мозг — вполне. Пока все застыли после пугающей речи профессора. Грейнджер же не двигалась, сосредоточив мысли. В которые пытались проникнуть, нагло подавляя волю заклинаниями. Напряжение на кончиках пальцев нарастало.       В глазах жгло. Будто горы песка в них усердно сыпали. Сжав зубы, она готова была выругаться, как делала обычно на каких-нибудь сложных или провальных операциях Ордена на войне. Еле-еле ей удалось сделать шаг вправо, когда Грюм кинул заклинание. Луч, прорезав пространство, с грохотом врезался в колонну замка, превратив ту в бесполезную груду обломков, и по залу пронёсся вздох ужаса.       Лже-Грюм не дал ей передышки и атаковал опять. Несмотря на давление в голове, она уклонилась от двух лучей, едва не упав на пол. Волосы растрепались и лезли в лицо, а руки даже не поднимались их поправить. Каждая клеточка словно слилась со свинцом, делая движения невыносимо медленными, будто Гермиона Грейнджер снова под водой.        Кувыркнувшись, она ударилась бедром и нашла силы вложить в свой полушёпот огромное количество магии:       — Петрификус Тоталус.       Получилось! Тяжесть растворилась из тела, и ведьма некрепко встала на ноги.       Лже-Грюм, в свою очередь попав под нехитрое заклинание, прижал руки к бокам и упал из-за слипшихся ног. Наполненная яростью, она, пошатываясь, приблизилась, встав над ним, и, держа наготове одно сложное заклинание, спросила:       — Зачем вы пытались залезть ко мне в голову… профессор? — палочка коснулась его плеча, голос звучал твёрже стали. — Что же вы молчите, профессор?       Была бы она в прошлой жизни, Гарри бы, стоящий защитой за её спиной, нехотя напомнил бы о зелье правды. Он не любил такие методы, но признавал действенными. Как же она скучает.       Грейнджер наслаждалась моментом триумфа. Она знала, что заклинание мешает ему говорить, но это было неважно. Гнев и сладкое чувство мести заполнили разум настолько, что она не услышала, как по залу разнеслось:       — Мисс Грейнджер!       Это ощущение увлекало, и, наполнив лёгкие разрежённым от магии воздухом, она спустила заклинание. То самое по трансфигурации, которое Мэри недавно ей показывала. Оно превращает в крысу. Как прозаично, мистер Лже-Грюм.       — Мисс Грейнджер, остановитесь!       Голос Макгонагалл прорвался сквозь пелену гнева и торжества, вырывая из дурмана. Дурмана, в котором она мстит за те верёвки. За дно. И за то, что она задыхалась там от безысходности так, что поверила в свою смерть. Вторую. И, пока хаотичные мысли вместе с одышкой пытались стабилизироваться, Гермиона наблюдала, как крыса, с которой профессор одним касанием сняла стазис, забегала, вызывая смех у учеников, и в панике вцепилась в мантию Минервы Макгонагалл.       Мерзкое существо.       — Вы должны уважительнее относиться к своим преподавателям, — выдохнула профессор, расколдовывая животное, над которым уже вовсю потешался весь класс.        Со скрытым торжеством Гермиона наблюдала за свалившимся на пятую точку Грюмом и ждала вердикта от старших волшебников, чьи лица были непроницаемы, как гранитные маски.       — Мисс Грейнджер, вы разочаровали меня! — профессор произнесла эти слова с неподдельным огорчением в голосе.       Лже-Грюм закончил возиться со своим магическим протезом и встал рядом с Макгонагалл. С чуть кривой, победной улыбкой на лице принялся отряхивать свою потрёпанную мантию, словно это простое действие могло скрыть его истинное лицо. Каждое движение его — отточенное, выверенное, будто перед зеркалом репетированное. Он знал, что маска безупречна и никто не догадается, что во фляжке — оборотное. Был спокоен.       — За такой произвол вам придётся понести наказание, — строго продолжила она.       — Но… — начала Гермиона.       — Профессор, Грейнджер лишь защищалась и… — перебил её Теодор Нотт, что с первых рядов наблюдал за всем.       Но и его не захотели слушать.       — Позвольте, я сам выберу наказание для студентки! — влез Грюм поспешно, казалось бы, чтобы никто не успел переубедить Макгонагалл. Взгляд его, что недовольно обвёл всю толпу учеников, был красноречив и говорил, что тот, кто посмеет открыть рот, явно не уйдёт в этом году с зачётом по его предмету.       Минерва Макгонагалл долго рассматривала Гермиону, которая чуть ли не краснела от гнева и негодования, странным взглядом с ног до головы, прежде чем согласиться:       — Так и быть, Грюм.       Крыса своего момента не упустила.       — Она проведёт три дня, перебирая артефакты на пыльном третьем складе, — довольно улыбнулся Грюм и затем обратился ко всем: — Вы можете расходиться. Урок окончен! — и уже деловым тоном обратился к коллеге: — Пройдёмте в ваш кабинет, нужно обсудить успеваемость пятого курса.       Нить терпения оборвалась ещё две минуты назад.       Сжав кулаки до побелевших костяшек, Гермиона вихрем вылетела с тренировочной площадки.       Ей хотелось кого-нибудь ударить или, ещё хуже, испепелить молнией.       Это поразительно!       Злость поглощает умело, пока в венах клокочет негодование. И так растрёпанные волосы бесили, путаясь ещё больше, пока она мчалась вперёд, не разбирая дороги. Спустя два коридора и три поворота кто-то стремительно нагоняет и сильно дёргает её за плечо, втягивая в первую попавшуюся дверь на пути. В тёмное помещение, которое оказалось узкой кладовой, заваленной старыми учебниками и пыльными свитками.       В тусклом, пробивающемся сквозь щель под дверью свете она рассмотрела, как предвкушающе блестели в полумраке серые глаза… Драко Малфоя.       — Хорошую девочку наказали? — протянул он, не сводя с неё взгляда. — Неужели этот урок тебе не понравился?       Если он и пошутил, то с каким-то слишком злым оскалом.       Отступив назад, Гермиона лопатками стукнулась о дверь, к которой её прижали.       — Не твоего светлого ума дело, Малфой, — процедила сквозь зубы.       Но он лишь сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними, и в глазах его мелькали неравнодушные отблески…       Беспокойства?       Серьёзно?       Она сейчас зла, как огнедышащий дракон, а он решил с ней поболтать?       — О, поверь, Грейнджер, — голос звучал непривычно мягко, вкрадчиво. В шёпоте его было что-то хищное, словно волк наконец загнал зайчишку. — Мне есть дело. Особенно когда ты выглядишь так, будто готова испепелить всех, кто попадётся на пути.       Гермиона застыла, будто поражённая парализующим заклинанием. Разум отказывался воспринимать происходящее. Малфой… говорил с ней таким тоном? Привычная язвительность, все эти ядовитые шпильки и колкие замечания растворились. Вместо них в голосе звучала сталь — холодная, твёрдая, непоколебимая. Сталь, от которой даже у самых отважных кровь могла застыть в жилах. С которой не хотелось спорить.       Но сейчас в таком состоянии Гермиона Грейнджер не считала себя нормальной.       — Мы всего один раз переспали, а ты теперь считаешь, что имеешь право лезть ко мне в душу? — маска моросящего равнодушия наложилась на искры гнева. — Не слишком ли ты з…       Он грубо зажал её бедро, задрав юбку, и, не дав договорить, заткнул.       Поцелуем.       Злым, как её намерения пятью минутами ранее, жёстким, как слова двумя минутами ранее. Малфой не церемонился, а кормил её гнев в этом грёбаном поцелуе. Движением напористого языка и пальцами, сжимающими бедро. Не замечая и не воспринимая за препятствие юбку и чулки. Голод в совокупности с безумием делал её губы распухшими и красными, а ласки на грани боли — почти мокрой.       Она получала злость в двойной дозе — такую, от которой перехватывало дыхание и темнело в глазах. От которой дрожали пальцы, и каждая клеточка тела требовала добавки. Больше. Ещё больше. Ещё.       И остался только вопрос, почему же и на кого был зол Малфой?       На неё ли?       Когда он отстранился на сущие миллиметры от её губ, хотелось остервенело прижаться ближе.       — Когда ты в одном предложении говоришь «мы» и «переспали», мне хочется поверить в своё сумасшествие.       Гермиона ахнула и выгнулась, когда он оставил засос на её шее.       Какого чёрта она позволяет?       — Тогда нам точно пора в сумасшедший дом, — хрипло ответила, подавшись тазом ему навстречу. Он провёл большим пальцем по бедру, что всё ещё болело. Наверное, там синяк, который в темноте они точно не заметят. — Потому что только безумцы могут говорить о таком и продолжать это… безобразие.       Дыхание участилось, когда Малфой позволил себе вольность — прикусить мочку её уха, а затем, приспустив трусики, коснуться пальцами там, где постепенно появляется её возбуждение.       — Да. Точно. Безобразие…       Кажется, усмехнулся, почувствовав, как её тело отвечает ему той же монетой.       Исступлением.       Гермиона умирала и оживала вновь, перемалывая своё разочарование во всём в жерновах шальной, неуправляемой агрессии. Он двигал пальцами в ней, а стоны, вырывающиеся из груди, словно разжигали огонь сильнее и сильнее. Превращая всё в пожар. В желание расцарапать его шею.       Губы, снова встретившись, подкинули искр. Она кусала, потому что не могла иначе. Потому что боль поглощала. Гермиона Грейнджер поняла, что точно сошла с ума. Она лелеяла свою ярость в груди до той поры, пока Малфой грубо не вошёл в неё резким толчком.

      Застонав, Гермиона вложила много сил, чтобы сжать его плечи.       Волосы липли к щеке, виску.       Его движения в ней только ускоряли темп. Каждый толчок словно выбивал из неё остатки гнева, превращая его в нечто похожее на взрыв.       Лицо пылало.       Если бы она взглянула в этот момент в зеркало, то удивилась бы, насколько покраснела её кожа. На щеках. Шее. Ключицах.       С каждым его резким движением Грейнджер со стоном билась спиной о деревянную дверь. Металл, казалось, такой отрезвляюще ледяной, кованой ручки задевал её поясницу. А пальцы Малфоя сжимали её бёдра до отметин, которые не видны в темноте, но проявят себя потом.       Где-то в этой кладовке, полной учебников, сдавленных стонов и поскрипываний старой двери, царило странное сплетение запахов. Жёсткого секса, горячего гнева, тонкой хвои и ускользающей пыли. Она была наполнена их болью, заложенной в каждом касании… Почти отрезвляющей от ярости болью. — Тебе стало легче?

***

      Напряжение, растаяв быстро, словно горстка снега в начале марта, покинуло его. Отбросив этот груз, тело утонуло в тёплой неге.       Выкованная ступором, паникой и потрясением неопределённость, повисшая после их с Грейнджер секса в ванной старост, стала такой маленькой и незначительной. Те дурацкие переглядки забылись. Хотя тот плотоядный огонь в глазах её оставался до сих пор.        Только сильнее возбуждая его.       Малфой не мог забыть, как тепло и порывисто она дышала ему в ключицу.       Даже после того, как сегодня они кончили в какой-то пыльной кладовке, оно не пропадало.       Сейчас он стоял на берегу чёрного озера, а за спиной было оживлённое этим вечером квиддичное поле, где раздавался гул голосов и хлопанье мётел. Дым тонкой струйкой поднимался от тлеющей сигареты в его пальцах, пока он вглядывался в мутные, отражающие закатные блики воды, устало прислонившись плечом к старому толстому дереву, чьи корявые ветви тянулись к уходящему в закат солнцу.       И он снова думал о ней.       О том, что пошёл за ведьмой только из-за того, чтобы не прибить одноглазого Аластора Грюма на месте, отрабатывая новое мамино родовое заклинание на этом упыре. Гермиона и её разочарованный гнев казались важнее.       Между пальцев была вторая сигарета, которая не успокаивала.       Пепел сыпался на влажную, ещё не проснувшуюся после зимы траву, когда Драко увидел сутулую фигуру в мантии, целенаправленно обходящую озеро и шагающую в сторону Хогсмида. Что-то подобное Драко уже видел. И сейчас в голову пришли не ученики, любящие тайком сбегать из школы за огневиски, ингредиентами за зельями и артефактами, а именно та бесшумная, крадущаяся поступь Грейнджер в коридорах Хогвартса.       Кинув сигарету в мутную воду у берега, он направился за ней.       Оценив, как ведьма напряглась и приготовилась защищаться, услышав за собой треск веток, на которые он небрежно наступал, слизеринец пошутил:       — Мне кажется, у нас складывается традиция, что я постоянно ловлю тебя за нарушениями правил.       Их утренняя встреча всё ещё стояла у него перед глазами.       — Ой… — капюшон соскользнул, когда она резко обернулась. В глазах мелькнуло удивление, смешанное с настороженностью. Драко усмехнулся тому, что ему удалось застать её врасплох, и тому, как она облегчённо выдохнула: — А, это ты, Малфой.       Волосы её рассыпались по плечам, и небрежным жестом, будто повинуясь инстинктам, Драко поправил их, подойдя ближе. Пальцы на мгновение замерли в её волосах, прежде чем он убрал их под её пристальным прищуренным взглядом. В сердце воспоминанием вспыхнуло то ощущение, когда он сжимал их утром, порождая стоны из этих манящих губ.       — Куда направляешься?       Вопрос был лёгким, но им обоим было понятно, что он пойдёт за ней.