Meetings Meetings Meetings

Сломанный, маленький карточный домик. Точно также в их старом "доме". В их старом "доме", где шестилетнего Алана учили играть на скрипке. Где Эллиот научился делать рогатки и лазить по деревьям благодаря старшему брату. Тот "дом", где все обросло лишайником, где все обросло лозой, где все обросло лианами, где все обросло диким виноградом. Не шастают за высоким, кривым, изящным забором любители приключений и готического дерьма, которого по самое горло наелся Алан. Красота их особняка, их "дома" не вычислится, не будет эквивалентна тому количеству салфеток, которыми Алан вытирал кровавые пальцы после занятий, после слез, пролитых над учебниками по философии и литературе, шрамов, красующихся на его теле до сих пор. И всегда будут. И всегда... Будут. Никуда не уйдут. Алан послушный мальчик. Он не боится, не боится, не боится, не боится. Никогда. Не с ним. Боль - с ним, всегда-всегда-всегда. Он обожает Платона, обожает Аристотеля, обожает Шекспира, Донна, Рочестера. Он же без них... Как без воды. Он же обожает скрипку. Искусство, наука, образование — всё это ведёт Алана, мальчика, к самому светлому, самому притягательному, дорожкой из страха, дорожкой из покорства, капель крови, к самому непостижимому, к самому заветному, самому нужному. Пусть тянет свои мокрые пальцы. Может быть достанет когда-нибудь. — Я люблю своего отца. — Алан улыбнулся широко, появились даже ямочки на щеках. — Он очень хорошо меня воспитывал. И Эллиота тоже. Взгляд безумных зелёных глаз метнулся к младшему брату. Лицо того сковала какая-то маска стыда и боли, Эллиот отвёл глаза, не желая слушать продолжения. Алан улыбнулся ещё шире, сложил руки в замок и положил их на колени, откинувшись на стуле. — И вы... Вы жили у него, я так полагаю? — Да! - закивал Алан. — У нас был отличный особняк в три этажа, куча прислуги, куча разных учителей. Рядом пляж, лес. В общем, хорошие места. Приятные. Алан снова скосил взгляд на Эллиота, тот зажмурился, не давая острому и страшному глазу снова пронзить его. Он прошептал: — Господи, просто хватит об этом говорить... Замолчи. — Ересь какая. Хочу и буду. Алан вдруг стал в миг злым, она, эта злость, окутала его с ног до головы, брови опустились, желваки на скулах напряглись, улыбка тут же спала с лица. В своей привычно-властной манере он продолжил: — Это моё детство, это мои уроки, мои учебники, мой отец, я хочу об этом говорить, ясно тебе!? — И мой тоже, если ты не заметил! - Эллиот поднял голос, всё вокруг замолчало. Алан, что неожиданно, тоже. Кто-то из них тихо хмыкнул и сложил руки на груди. Акцент выдавал этого человека с головой. — Сломанные куклы. Вас что чини, что не чини — не изменитесь. Довольно дерзкое отпущение, если, конечно, не учитывать кем оно было озвучено. Клаус — та ещё шишка. Такой весь умный, уверенный, но неприступный, а на самом деле в голове — тараканы размером с кулак. Сотни. Тысячи. Они с Русланом чем-то похожи, это Алан точно отметил. Может быть, тот факт, что в детстве они какое-то время провели вместе, сблизило их... Точнее, не их, а их характеры, их схожее поведение, их вот эту толику грусти, просачивающуюся из каждого озвученного слова, из каждого звука, каждого движения. Человек с трагичной судьбой, человек, который слишком рано повзрослел, человек, который схоронил своих родителей. Клаус и Руслан. Алан только кинул на сидящего на стуле напротив резкий взгляд, наполненный на какую-то долю отвращением. — И что ты хочешь сказать? Что мы все нежные, белые, не тронутые волками овечки? Только ты один такой? — Алан наклонился к нему, состроил грустую мордочку. — Ой, бедный твой папаша, поехал крышей и начал пытать людей. С кем же не бывает! Алан закричал. Клаус отвесил ему звонкую, мерзкую пощёчину. — Ты даже цента своего американского не стоишь. Просто омерзительно, насколько этот твой так называемый "дом" на тебя повлиял. Столько лет прошло, а ты все никак не избавишься, все себя жалеешь, о, бедняжка Алан и его младший братик не могут поладить с учебниками и сборниками поэзии. — Не стыдно тебе, а? — Клаус прошипел, больно хватая Алана за волосы. На чужом улыбчивом лице остался красный след. — Ты столько говна сделал людям, что у тебя даже права вякнуть о своих "проблемах" нет. Ты понял? По обыкновению своего мягкого характера, Эллиот, ничего не говоря в ответ, кинул на стол кусок бумаги, который нервно теребил в руках и вышел из офисной комнаты, в которой всё так и оставалось темным-темно. Чтобы кто-то сказал Америке "Ты понял?"... Это, конечно... Отверженно. Алан начал тихо смеяться, его светлые волосы только сильнее сжимались чужими пальцами. — Так. Хватит. Послышались движения из черной глубины комнаты. Он положил руку на плечо Клауса, посмотрел в глаза. — Ну просто Ангел-Хранитель. — Алан посмотрел вверх, узрев спокойное, вечно печальное лицо Руслана. Сейчас его русская грусть в чертах лица и выражении эмоций становилась видна все яснее и яснее. Руслан посмотрел Алану в глаза и опустил брови, расстроившись ещё сильнее. Клаус убрал руку окончательно. Он упал в кресло, закрыл глаза, плечи опустились, он всхлипнул и, кажется, возвращаться к разговору, если его так можно было назвать, более не собирался. — Алан. Пошли. — Руслан протянул ему руку. Свои стертые в мазоли пальцы от игры на пианино. Теперь он понял, в страхе понял, в ледяном ужасе, почему Алан так не любит говорить о Кафке и Ницше, почему не хочет играть с ним вместе за компанию на музыкальных инструментах, если им удаётся побыть вдвоём в пустой, холодной квартире Руслана, в которой из живого есть только пианино, почему искусство для Алана такое непритягательное, почему же, если ему нужно этого искусства каким-либо образом коснуться, он делает это через других людей. А Руслан, он... Живёт искусством. Что-то живое просыпается в нем, когда пальцы касаются клавиш, когда рука двигается вместе с ручкой по бумаге, вырисовывая то стихи, то какие-то каракули. — Не хочу я. Отвали. Алан, конечно, зол. Когда речь заходит о Клаусе, того просто какая-то дикая злоба берет. Пару раз бывало на собраниях их друг от друга оттаскивали. Руслан до этих самых пор не понимал в чем причина такой ненависти, да и до сих пор не особо понимает, картина для него, хоть и с просветлениями, но не особо ясна. Он ведет Алана к туалету, останавливаются они у раковин. — Умойся. У тебя кровь идёт. Белая перепачканная рубашка, дрожащие руки. Алан никогда не плачет. Ему и нельзя, он же не слабый. Руслан вытирает салфеткой новую струйку крови, которая потекла по влажной, холодной от воды коже. Прижимает к себе, закрывая ладонями уши Алана, чтобы тому не было слишком больно, шумно, плохо, голос у Алана срывается на крик, громкий, полный... Боли. Руслан склоняется над его трясущимися плечами, а когда сиплые громкие звуки превращаются во что-то тихое, хриплое, гладит по шее, по голове, спине. — Сейчас ведь по-другому. Уже не так. Так, как было в особняке, уже не будет. Теперь голоса у Алана нет. Он его сорвал и отвечать ничего не может. Только хвататься руками за чужой пиджак, прижимаясь к теплому телу все сильнее и сильнее, словно птенец, потерявший тепло матери, старается быть ближе, ближе, ближе. Никто его не утешит, кроме Руслана. Потому что у Руслана тоже так бывает. Бывает такой крик, кровь из носа, драки, страшные воспоминания. Конечно, они разные, они про разное, но, все-таки, общая боль делает людей по-настоящему родными. Это — в их жизнях — главное. * — I-i-dio-o-t... — тянет Алан, потирая затылок и вздыхая. Пытается придумать как ему теперь вызволять братца. Светлая макушка Эллиота на секунду показывается на дереве, потом снова прячется за густой, ярко-зеленой кроной. Он там тихо всхлипывает, стараясь не делать лишних движений. Надвигается детская истерика. — Come on, get down! If they see you — I'll catch the hell too! Stop crying, grab the lower branches and come down! Алан опасливо глядит в сторону дома — оттуда в любой момент может вылезти злобный, старый и склизкий учитель, которого к мальчикам приставил Отец "Сэр Джон". Алан его называл сначала "Отец" и обязательно с "Сэром", а потом, чуть погодя, он подрос, немного, но, все-таки, возмужал, перестал бояться каждой нападки или хотя бы делал вид, что не боится и, в конце концов, "Отец" превратился в "Благочестивый Сэр Джон Альберт". В голове, конечно. Алан всего лишь два раза произносил новое имя папаши вслух — однажды, на ухо сказав свою идею Эллиоту шепотом за ужином, а в другой раз в ссоре, за что его хорошенько так выпороли розгами. Благочестивый Сэр Джон Альберт был крайне недоволен поведением старшего сына и это его недовольство, видимо, поросло какими-то глубокими корнями не то, чтобы неуважения, а даже ненависти. Алан всегда знал, что Отец его не любит и не любил никогда. Никогда не любил. — I ca-a-an't... — плачет Эллиот. Он жмется к дереву и Алану ничего не остаётся, как лезть за братом. Аккуратно, но по возможности быстро, Америка лезет вверх. Некоторые ветки мешают, приходится отодвигать их руками. Эллиот ревёт все громче и громче, так что Алан меняет тактику — прячет злобу в дальний карман и достаёт свой милый, успокаивающий голос. — Oh, come on... Lio, calm down. Stop crying. Оперевшись ногой в толстую ветвь дерева, а рукой потягиваясь наверх, он протягивает Канаде руку.  — Grab my hand. I'm holding you. Алан сжимает губы в тонкую полоску и напрягается всем телом, чтобы словить брата и случайно не упасть вместе с ним и с треском веток на землю и не покатиться кубарем по зеленой лужайке вниз по склону в сторону от особняка. Кое-как Алан спускается самостоятельно, на последних и толстых ветвях, держа жакет Эллиота в своем кулаке. Но как только одна нога младшего касается травы, со стороны здания слышится противный, вот этот визгливый и тоненький голос склизкого Мистера Ллойда. Алан зажмуривает глаза и, стискивая зубы, выдыхает сквозь них воздух. Ну всё. Это конец. Приятного вечера за книгой по математики ему не видать. Всю ночь он будет стонать от сильной боли в спине и не сможет заснуть. Может быть, сам пройдет или попросит Эллиота пройти в ванную и намочить несколько тряпок в прохладной воде, чтобы приложить их к раненой спине. Теперь — только розги, отвратительно-тяжелый взгляд отца, которым Америку он всё время одаривает, проходя кругом около сына, стоящего на коленях без рубахи. Алан сначала не смотрел в ответ, прятал взгляд. Ему было страшно, больно, по ногам и животу дул холодный воздух из-под приоткрытого окна напротив. Потом — смотрел всегда. Смотрел, не моргая, ненавистью пропитанными глазами следил за высокой, вытянутой фигурой Благочестивого Сэра Джона Альберта, оборачивался, когда он отходил за спину Америки и Америка получал за эти выходки его изящной из черного дерева тростью по болючей, истерзанной спине. Тогда приходил слуга и бил сильнее. Волосы спадали на глаза, на светлой, совсем без загара от долгого сидения в особняке коже оставались кроваво-красные следы поверх еще не проглянувшихся синяков. Было всё также страшно, больно и холодно, но Алан куда-то убегал. В голове, конечно. С каждым годом стычек с правилами отца становилось всё больше и больше, количество наказаний было прямо пропорционально череде неудачных бунтов мальчишки. Он прятался за своими мыслями и фантазиями, в миг порки становился отрешенным, уходил из реального мира. Это помогало не ощущать боль в полной мере и научиться сдерживать слезы и тошноту. Комната, в которой обычно все эти наказания происходили была хоть и большой, с высокими, как полагается, потолками, но совершенно страшной, некрасивой черной комнатой. Некрасивая она была только по неприятным воспоминаниям. На самом деле интерьер особняка был прекрасным. Такой, наверное, классический французский, но в темных тонах стиль — не то, чтобы Алан сильно в этом разбирался. По ночам и поздним вечерам после ужина (иногда в наказание он оставался без еды) Алан спасал себя в исследовательских книжках. Сначала простая арифметика, геометрия, а потом, когда подрос, стал изучать всё еще глубже. Особенно ему нравилась теория чисел. Он любил всё конспектировать, изучать самостоятельно, да и даже если бы Благочестивый Сэр Джон Альберт превозносил не только изящные искусства и добавил еще несколько уроков математики в неделю, то такие вещи, как в тайно купленных Аланом учебниках не проходились бы.  Но его это ни капли не расстраивало. Алан знал: когда вырастит — не прикоснется к искусству. Вообще ни к чему, чего его отец любит. Ему нельзя быть похожим на своего отца. Мысль о свободе так сладко протекала на душе Америки, словно патока, словно мед, что он, даже с мокрыми от слез щекам, даже с пальцами с кровавыми мозолями после игра на скрипке, даже с разтерзанной кожей — улыбался. Он мечтал о будущем и знал, что каждое его неповиновение влечёт за собой бóльший стимул совершить что-то великое. Для себя, для брата, так, чтобы не находится в этой тюрьме больше никогда. * Алан перелистнул еще одну страничку. Она тихо зашуршала под пальцами. Мальчишка лежал под одеялом, передние концы которого были приклеплены к съемным крючкам на стене чуть ниже середины стены, что создавало пологое загорождение для Америки, потому что кровать стояла напротив входной двери и видно Алана не было. Аккуратно поставленная на край кровати керосиновая лампа освещала приятным желтым светом подростковое лицо. — H-e-ey... — послышался тихий шепот с противоположной стороны комнаты.  Алан поднял глаза в кромешную тьму другой половины комнаты, половины Эллиота. Глаза, привыкшие к свету, еле-еле различали медленные движения брата. Америка с немым вопросом уставился туда, где, по его мнению, должно было быть лицо Канады. Эллиот еще немного повертелся под одеялом и в конце концов сел, свесив свои ноги к холодному деревянному полу. Он протер глаза и зевнул. — Why aren't you sleeping? Have you seen the time at all? — Am I bothering you? Turn to the wall, close your eyes, and go back to sleep. Эллиот кинул в брата носок. Кровать Алана покачнулась от его резких телодвижений. — You idiot! There's a lamp right here, can't you see!? Лио, как обычно, ничего не ответил, только встал, взяв в руки одеяло, прошлепал голыми ногами до старшего брата и улегся к нему на кровать, прижавшись боком. Эллиот закрыл уставшие глаза и вздохнул. Алан оглянулся на брата, положил руку на его светлую макушку. Мешки под глазами в свете лампы стали отдавать фиолетовым оттенком, а цвет кожи напоминал мертвеца. У Лио последний год появились проблемы со здоровьем и сон нарушился. Отец считал, что это из-за проблем со здоровьем его матери, которые передались по наследству, а Алан считал, что это из-за Отца.   Америка погладил Канаду по голове и отложил книгу. Младший тут же заерзал. — No need... It doesn't bother me. Read on. Алан потупил взгляд, потом глянул на брата и улыбнулся уголком губ.  — No. It's time for me to go to sleep too. Let's go to bed. I gotta get up early tomorrow... And you got to sleep more. I'll beg you off. Эллиот накрыл их обоих своим одеялом, Алан потушил ламу и убрал книгу под подушку. — Good night, Alan. Глаза у Эллиота были голубыми даже в темноте. Такими же, как у его матери. Они сверкали, словно два лунных камня на солнце. — Good night, Lio. * К концу осени настроение в пропорциональных долях кончалось. Если бы у Америки было до свинского огромное количество свободного времени, он бы не вылазил из кабинета, поставил бы там удобное кресло и, закидывая на него ноги, учитывался учебниками по теории игр. Да, может, в душе он тот еще ботан, зато далеко от чего-то "изящного". Иногда, в моменты, когда в мозг ударяла толстым и тяжелым слоем доза алкоголя, наружу из глубин потрескавшейся и шаткой души вылазили воспоминания об Отце. В голове Трумэна поселилась одна незатейливая, но очень интересная дилемма: его мозг предпочел математику искусствам из-за нападок и травмирующего воспитания Благочестивого Сэра Джона Альберта или просто из-за склада мозгов? Америка подпирает щекой свою налившуюся темными мыслями голову и хмурится не только от них, но и от громкой музыки в баре. В баре всегда можно кого-то подцепить. Милую даму или приятного молодого человека, или ЗППП, например. Все это было так... Чарующе. Всего на одну чертову ночь. Ничего не думать, ни одной мысли в голове, а потом утром с похмельем приводить себя в порядок и идти работать. У Алана был собственный мазохистский приемчик — сначала заставлять себя проживать что-то мерзкое в голове, что с ним случалось в прошлом, а потом заставлять себя убивать все эти мысли, как только нужный человек в баре будет взят на крючок. Как бы Алан не обожал осень, но ноябрь — худшее, что случалось с этой планетой. Особенно в России. Наверное поэтому его так туда тянет.  Он ищет среди множества белоснежных простынь телефон, приходится отодвигать чужие длинные рыжие волосы, чтобы наконец откопать его. Алан сощуривает глаза, вперяя взгляд в яркую надпись "9:56 AM" на экране. Он слезает в кровати, берет первые попавшиеся шмотки из шкафа и плетется в ванную.  * На улице дует холодный ветер. Шум улиц, машин, людей — всё смешивается в самую приятную какофонию звуков..Алан поплотнее закутывается в пальто. Он отпивает горячий кофе и ловит свой взгляд в одной из витрин очередного магазина одежды на Мэдисон Авеню. Алан усмехается своему презентабельному виду бизнесмена. Делает вид, что не фантазировал всю ночь, хватаясь за плечи незнакомца на постели, что это Офис забит клерками, Америку все пропускают, словно он Моисей, вокруг которого вóды отплывают в стороны. Он прикладывает телефон к уху и, как только заходит в свой кабинет, гудки прекращаются и Руслан берет трубку. — I need to come over. — Зачем? — отзывается довольно бодрый, к удивлению, голос по ту сторону. Америка аж брови вскинул. — Ты идиот? Stop asking me that! Просто Алан правда не знал зачем столько мотается к нему. То есть, в глубине души он знал, что имеет пару догадок, но старался о них даже не думать. Сначала Алан оправдывался работой, теперь вообще не оправдывается.  — Э-э-э... — Плевать. Get me a cheesecake, be a lamb. And get yourself some normal coffee, I can't take drinking this piece of shit anymore. Пока Трумэн разбирал важнополетическоэкономическобщественные бумаги по папкам, пара минут на том конце прошли в тишине. — Are you alive there? — Э... Да... — На другом конце послышались какие-то потрескивающе-стеклянные звуки. Алан со странным выражением лица перестал на секунду заниматься своими делами и просто слушал что же там происходит. Раз Руслан не начал материть его в ответ, значит на самом деле был чем-то занят. Америка усмехнулся, но продолжил молчать. — Короче, я тут... На дачу приехал. Вот, с Настей хотели чаю попить перед сном и решили сервант разобрать. Америка закусил щеку изнутри. — Ладно, если я невовремя, то потом перезвоню. — Да ладно, говори, что хотел. — Руслан ушёл от шума куда-то в сторону. — Приехать хочешь? Алан улыбнулся и откинулся назад на спинку стула, прикрыв глаза. —  I thought you were in town. — Не хочешь на дачу? — Ну, как тебе сказать... Wasn't in the plans. Лана усмехнулся и вздохнул, немного помолчал. Америка почувствовал развивающееся непонятно отчего теплое чувство в груди. — Я тут на несколько дней. Потом у нас встреча... Я не помню где. Короче, придётся снова уезжать. Но потом я буду у себя. К сожалению. Алан вскинул бровь. — What is "к сожал'ению"? Don't you want to be home? Лана помотал головой. Было слышно, как слегка хлопнул дверь и Россия, выйдя с крыльца, начать шуршать ногами по мокрой траве. — Не хочу, потому что... Не люблю ноябрь. Всегда такая погода мерзкая... Плохо, в общем. Нот гуд. Алан достал один документ из папки и попытался найти ручку в стакане, чтобы расписаться. Он прижал телефон к уху, чтобы быть чуть ближе к Руслану. — Я понимаю. Мне тоже не нравится. But it can be solved. And, besides, it's temporary. Алан чихнул и хотел было продолжить, но Руслан его перебил. — Будь здоров. А не хочешь куда-нибудь смотаться? Типа... В какой-нибудь маленький город. Неважно где. Мне все равно. Хочу уехать куда-нибудь. Алан покрутил ручку в руках и задумался. На самом деле, в голове сразу появился ответ. Да, да, ещё раз да. Он знал, что не откажет Лане в его хотелках. Никогда. — Конечно.