Meetings Meetings Meetings

— And what? Я, может, не хочу. Не приставай ко мне. — Алан отпихивает его рожу от своего лица рукой, намекая на наглое вторжение в личное пространство. — Ага. Я же знаю как ты не любишь философию, поэтому хочу с тобой это обсудить. Не, а хочешь поговорим, к примеру... о театре! Алан рад, что у Руслана впервые за несколько недель хорошее настроение. Не то, чтобы он прямо-таки отслеживал, как личный дневник эмоций, но все же часто об этом думал и смотрел, смотрел, смотрел. Выглядывал в тоне голоса плохое настроение во время утренних разговоров по телефону, во время встреч анализировал мимику — движения бровей, глаз, губ, скул. Алан — прирожденный психоаналитик. Он гений своего дела. Он — стратег. И еще ему важно то, как бы Руслан не сделал ничего с собой. У Руслана много проблем. Много тараканов в голове, которых он прячет от других людей, да даже от своей семьи. Люди со склонностью к самоповреждениям — самые нелюбимые объекты для Трумэна. Но все-таки Лану он полюбил. По-своему полюбил. Крепко, но по-своему. — Ну ладно. — вздыхает Алан. — Давай. И они говорят. Много говорят. Америка знает — Лана наслаждается полемикой, спором и обсуждениями. А Трумэн наслаждается Ланой. Ему рассматривание чужого лица и анализ эмоций доставляет в мозг настолько большую дозу дофамина, что больше нет других мыслей в голове. Глупость какая. Как будто ему снова каких-то сто лет. Но когда дело вновь доходит до работы, Америка тяжко вздыхает. — My God, I hate this shit so much... — прошептал он сам себе, как Валаамова ослица, складывая пальцы у бровей и начиная ими тереть глаза. Россия только засмеялся его словам. * Нежится на солнце. Этого же он хочет? Работу нахер. Всех вообще нахер, как же мерзко видеть столько галстуков за один день. И даже у дам! Ах, если бы они приходили на собрания в красивых, совсем не пышных, но явно выделяющихся из толпы платьях, стиля так двадцатых годов. Джаз. Клубы. Длинные тонкие сигареты. Стихи. Новое Искусство. Так красиво. Алан перекидывает руку через его плечо. Смотрит в сонные светлые глаза, смахивает челку на бок. Солнышко делает цвет оболочки его глаз почти белым. — Ты горячий. Заболел? — и прикладывает губы ко лбу. Руслан на это тихо вздыхает и закрывает глаза. — Нет... Жарко просто... — он глубоко вдыхает слегка спертый воздух в подтверждение собственный слов. Алан открывает окно, засматриваясь на пейзаж. Лето в России — особенно душное и неприятное, по крайней мере, по мнению Ланы. Наверное, нет ничего хуже, чем солнцепек, у которого в паре даже нет ветра. Солнцепек всегда один — он выжигает все на своем пути, потому что не знает пощады. — Что-то я приболел, кажись... — В июле? — Меня лето не любит. Так Алан Трумэн узнал, что даже воплощение летних беззаботных деньков имеет две стороны. Иногда и луга горят, что уж там. Так что Америка плетется через длинный-длинный коридор, тёмный, один такой во всей квартире, потому что остальные комнаты залиты жарящим Солнцем. Как будто самое непонятное, тревожное просто взяло и рассеялось. Алан представляет, как Руслан сидит здесь, за кухонной стойкой утром в декабре, пьёт горячий, и наверняка невкусный, кофе и говорит с Америкой по телефону. Тот так и застыл у проёма, взглядом прикованный к миражу крупной фигуры, сгорбившейся на высоком барном стуле, и улыбался. Мелкая плитка на столешнице создавала радужные отражение солнечных лучей, раскидывала их по всей кухне. Руслан наконец позвал Алана из спальни и все же пришлось, захватив аптечку, вернуться обратно. А теперь ему нужно запомнить этот образ в голове и вспоминать каждый раз, когда Лана звонит ему. — You're kidding me... Градусник показывал 37,9. По Цельсию, конечно, что заставило Америку немного потупить и произвести несложные расчёты в уме. Он нервно засмеялся и глянул на Россию. — Как ты вообще смог заболеть в июле? Руслан хихикнул, а потом завернулся в одеяло, став похожим на рулет. Этот день явно приятным не будет. Хотя... Вряд ли Лана оставит его. Часть его как эгоиста говорила, что это очень классная возможность провести время вместе за размышлениями о Кафке, другая, более совестная, которая меньше всего нравилась Лане среди всех граней его личности, говорила, что попросить Трумэна остаться неправильно. За размышлениями Руслан чуть не заснул своим болезненным сном, но его разбудило что-то, что на него навалилось. Вероятно, это был Америка. — А-а-а, к черту, я остаюсь тут и мне плевать, "за" ты или "против"! — раскинув руки, воскликнул Алан, сопровождая свое вещание громким зевком. — Вот сейчас выпьешь что-нибудь от температуры... Ну да, ещё противовирусные... Damn... А потом спать ляжем. О, как было бы круто проспать весь день! * Настоящая советская дача — лучшее решение для этих выходных. Старый, двухэтажный дом, немного поросший мхом по краям у входа и на деревянной лестнице, на которой облупилась краска цвета зеленки, стоит меж сосен, высоких-превысоких, а на участке вся рыхлая и черноземная почва усыпана шишками. Алан вдыхает мокрый воздух, пропитанный озоном после прошедшего здесь холодного дождя. Зябко, но все равно приятно и уютно. Он поплотнее запахивается в куртку и открывает дверь ключом, который дал ему Руслан. Внутри дом будто исторический музей — сохранил все так, как оно было все восемьдесят лет назад. Ужин у них был интересный. Не то, чтобы Алану часто приходилось есть дома или просто готовить — времени он на это за все свои годы не тратил и не собирался, да и тем более в походы последние сто лет точно не ходил, поэтому просто завернувшись в плед, Америка благоговейно (и немного восхищенно) наблюдал за тем, как Лана разводил костер. Его голос, немного хриплый из-за остатков болезни, рассказывал весь вечер о детских играх на этой самой даче, о том, как утром Руслан смотрел в окно, помороженое потрескавшимися узорами на стекле, и наблюдал за раскалывающимися под натеском отцовского топора дровами. Только треск дерева, удары лезвием и если зима — хруст снега, если лето — пение птиц неподалёку. — Почему здесь так холодно? В ответ Америка услышал лишь треск сосновых деревяшек. Руслан пожал плечами, вперяя взгляд в огненные всплески над костром. — Не знаю. Иногда такое бывает летом... Но редко. Зато здесь очень приятно зимой. Лана улыбнулся, не отводя взгляда. Алан смотрел в чужое лицо, обрамленное рыжими огоньками, в глаза, блестящие от искусственного света. — А я не люблю зиму. Я- — Я знаю. Ты любишь осень. Алан замолчал и почувствовал, что хочет сесть поближе к Лане, захотел рассмотреть его лицо поближе, но остановил себя. Америка никогда не говорил, что любит осень. По крайней мере, никогда не говорил России. — Откуда ты знаешь? Руслан повернулся лицом к Алану, провел холодным пальцем по его носу и усмехнулся. — Чаще всего ты зовёшь меня приехать к тебе осенью. Чаще всего ты приезжаешь ко мне осенью. И не сидишь дома, нет, ты вытаскиваешь меня из офиса и ведёшь по всем Московским паркам. — Милая усмешка не уходила с его лица, это, скорее даже, была улыбка. Улыбка, беззлобно усмехавшаяся над невнимательностью Америки. — Несложно было догадаться. Алан ничего ему не ответил. Обычно он редко так делает — не отвечает. У Америки всегда найдётся ответ. Всегда. Просто сейчас он не захотел ничего говорить. Они просидели так весь вечер, пока их не стали обкусывать комары, даже несмотря на нанесённый на одежду специальный спрей. Еда была очень вкусной. После такого приятного дня голова Трумэна стала простой, будто невесомой, к нему пришло долгожданное спокойствие, которого он очень давно не ощущал. Оказалось, что это очень приятно. Приятно чувствовать лёгкость, приятно ощущать, что другой человек отмечает про тебя такие детали, такие мелочи и пытается сам их найти. Значит интересен. Значит Америка ему интересен. Значит это все было не зря, это была не показуха, это было не про друга на одну неделю, это было не про занятие свободного скучного времени. Это было про дружбу. И не только про дружбу. Алан поворачивает голову налево — там спит Россия. Лесная тишина сначала врезалась Америке в уши, а потом стала успокаивать. Сверчки чирикают за окном. Холодный лунный свет падает на расслабленное лицо Руслана, наполовину скрываемое за мягкой белой подушкой. В их комнате окно закрыто и из-за этого жарко, Алан скидывает с себя одеяло и смотрит, смотрит, смотрит... На длинные ресницы, на спокойствие в выражении чужого лица, усталость и недосып, скрытые за мешками под глазами. Америка проводит пальцами по бархатной коже Ланы, еле-еле касается. Приятно. Кузнечики Алана окончательно размаривают, заставляют закрыть глаза и заснуть, наконец, приятным, долгожданным, крепким сном. * Нью-Йорк — город многогранный. Здесь и китайские районы, и мексиканские, и модные всякие, любимые Аланом, между прочим. Там, где можно совершенно неудивительно встретить Америку с компанией кого угодно, закинувшего ногу на ногу в своих красивых классических брюках, которые он надел с вязанной жилеткой, водолазкой или худи, расслабленно опустившегося на мягкое кресло, медленно пьет свой холодный кофе или текилу. Он, Алан, в контрастах. В загородном доме и в стеклянном небоскребе. В желание говорить без зазрений совести и в полном подвале собственных секретов. Нежные лепестки и стебель с шипами. Апатичный взгляд и чувственное прикосновение. Он — непонятный. Непонятый. Никем непонятый. Но все его всегда замечают, все на него всегда смотрят, изучают, изучают, изучают. Но никак не могут прийти к определенному мнению, а в этом совсем ничего хорошего нет. Только вот Лану это не пугает. Не настораживает, не заставляет отступить. Он просто решил для себя — всему свое время. Он не будет торопиться, будет узнавать все новое об Америке небыстро, тогда, когда он сам захочет рассказать, когда будет походящий момент. Не пытаясь выудить всю информацию за раз, да и из принципа не делая это насильно, Руслан получает больше, чем все остальные вместе взятые. Такова цена за доверие — время. Солнце только-только вышло из-за облаков — сегодня погода ветреная, немного прохладная, прямо под сегодняшнее настроение Алана. Его сегодня весь день носит по городу и, к собственному совершенному неудивлению, Америка таскает на себе Россию весь день. У кого-то слишком мало сил после перелета для таких активных прогулок, а кто-то другой боится пропустить осень. Лане больше нравится за городом, в доме Алана, окруженном лесными деревьями и с очень аккуратно обстриженной лужайкой. Теперь прислуга будет ходить туда чаще — осенние листья так и норовят испортить всю прелесть внешнего вида домика. То есть, по мнению Алана. По мнению Руслана нет ничего красивее осенью, чем разлетающиеся по ветру цветные кленовые листья. Наверное, Америка делает это по старой привычке и, возможно, капельку от давления детского воспитания, но так он был бы и не против, если бы его дом занесло жёлтыми и красными листочками. — ...thinking about a new one... — нараспев тянет Трумэн, лениво опуская голову на спинку мягкого кресла. Он наблюдал в панорамном окне за проходящими мимо людьми, даже чёлка, упавшая ему на глаза, особо, видимо, не мешала. Он её не замечал, завороженно разглядывая фигуры по ту сторону ресторана. Руслан ничего не ответил, только лениво подпер щекой голову, стараясь не заснуть и ковырял пасту на тарелке. Соуса осталось больше, чем макарон. Ещё одна креветка. Почему он вообще заказал пасту с креветками? Не то, чтобы он прямо любитель, скорее... — Але-е-е! Не спать! — Ну извини, что я за часик не могу избавиться от джетлага! Будто Руслан и не против слегка поругаться, но чувствует, что сил на это нет, поэтому выходит несколько лениво и медлительно. — О, ну ясно. Да. Но ты понимаешь, тебе через несколько дней уже лететь обратно... Дальше Лана не слушает, потому что сколько бы раз они это не обсуждали, Россия никак не мог донести самую простую мысль — хочется спать. С п а т ь . Ужас как хочется. Но Трумэн беспокоится о том, что они не смогут провести достаточно времени вместе. Так проходит каждая осень. Когда-нибудь здоровье Руслана обязательно пошатнется от таких нагрузок. Не выдержав наплыва мыслей и жалоб Алана, он легонько с помощью оставшихся сил ударил (?) рукой по столу, призывая внимание на себя. — Так. Мы сейчас едем к тебе домой и я ложусь спать. А вечером ты тащишь меня туда, куда тебе захочется. Пойдёт? Америка задумывается, задумывается, а потом отвечает с хмурый видом: — Пойдёт. Всегда работает. Ха-ха. * Квартира у Алана всегда чистая — не зря все эти клининги работают за заоблачную цену по выходным и вторникам. Светлая, вся такая на богатом. У Америки по-другому и не бывает. Хотя только одни Эллиот, Руслан да Сэр Джон в курсе какой срач Алан может устроить. В душе он настоящая свинóта, которая прикрывается чистой картинкой. Ну потому у всех остальных всегда хуже, всегда пыль на полке, всегда за телеком шнуры скручены в комок, а не аккуратно сложены за тумбой как у Америки в его доме/квартире/пентхаусе, которую Трумэн прикупил за какие сорок кусков на выставке дизайнерской мебели. И то это не он был. А его личный дизайнер. Интересно, до покупки Алан вообще знал как она выглядит, эта тумбочка? Они поднимаются на стеклянном лифте на шестидесятый этаж за какую-то минуту. Алан отводит горделивый взгляд от вида, открывающегося на внутренний двор билдинга, смотрит он, и всё и каждый в этом здании есть его собственность, каждый кирпичик и каждая веточка искусственного дерева, и наблюдает почти сползающего по стенке засыпающего Руслана. Минуты, буквально минуты хватило, чтобы тот заснул. Алан вздыхает и толкает его в плечо кулаком. Не зря говорят, солдат в любой позе может спать. — Wake up, bunny. We're here. Банни. Б-а-н-н-и. Фиу. Руслан морщится не от легкого удара, а от своего самого нелюбимого в крупном и убогом арсенале кличек Алана. Он открывает один глаз, осматривает Америку, потом вываливается из лифта, слегка опираясь на коллегу. Здесь Россия почему-то чувствует себя расслабленно. В безопасности? Спорно, но этого достаточно, чтобы не напрягать плечи от каждого движения любого проходящего мимо человека. Конечно, здесь много охраны, конечно, у них есть с собой по оружию на случай безмозглых самоубийц, решившив нарушить драгоценное личное пространство драгоценных личностей, конечно, рядом с Аланом ходят невидимые дяди с огнестрелом. Все равно тяжко, когда тебя могут убить каждый день и каждую ночь, и ты всем телом, каждой его клеточкой чувствуешь напряжение, боязнь за свою жизнь, за то, что кто-нибудь в плохом настроение просто однажды, по сильному желанию, заявится к тебе в офис и прострелит башку. Но когда за Русланом закрывается на несколько замков дверь, он окончательно растекается в усталости. Словно пудинг, полежавший на солнце. Мороженое на теплом столе. Кусочек льда в стакане с теплым коньяком. Почти сполз по стене, но Трумэн поймал его в последний момент и на себе дотащил до спальни, кинул на свою большую кровать. — Спать. — Это глагол в инфинитиве, ты должен сказать "спи". — Калинин лег в том же положении, в каком его уложил Алан. И всё. И просто лежит, не двигается, с закрытыми глазами. Приятно. Засыпает. Америка приторно-сладко улыбнулся ему, стукнув носком ботинка по свисающей с края кровати ноге. - Go to sleep, bunny. — Не. Тогда... Тогда лучше сказать "Go to bed". Хотя куда тут уже гоу, если я уже пришел? — Idiot... Спать... Спи. Руслан ничего не ответил. Потому что послушался и заснул. * — Ланаланалана, вставай-й-й-й! Алан падает на кровать рядом с Русланом. Потягивается, зевает, Руслан в ответ кидает в него подушку. — Сука. Ты не представляешь какой сюжет у меня был во сне. Я не досмотрел, потому что ты все испортил. Как... — Как всегда. — Как всегда. Руслан приоткрывает глаза, приподнимается на локтях — на его щеке смешно отпечатался след от одеяла. Взгляд у его светлых глаз мутный, не проснувшийся, видно мешки под глазами. Алан смазано целует его в щеку, потом тот падает обратно. — Не я виноват, что ты вырубаешься на пять часов. Слишком много, ночью спать не будешь. — Ладно, мам. Куда хочешь сходить? Алан потупил взгляд, потом посмотрел на часы. Наощупь нашел Лану, сначала аккуратно, еле касаясь, провел пальцами по спине, чувствуя, как чужое тело вздрагивает. Водит кончиками пальцев туда и обратно, поскрипывают складки рубашки. Лана издает какой-то... Странный звук. Не поднимает головы и, кажется, вновь засыпает, но Алан не дает этому случиться и резко хватает за волосы сзади, приподнимая чужую голову, и говорит шепотом: — Don't fall asle-e-ep... Зубы у Алана остренькие, белые, Руслан так и засматривается на его пестрящую превосходством улыбку. Маленький идиот. Правда так считает? В секунду уставший, мягкий и изучающий взгляд превращается во что-то серьезное, резкое, со сталью. Он одергивает руку Трумэна, прижимает к матрасу, садится сверху. Пара напряженный секунд — и валится обратно в бессилие и со смехом. — Ладно, на этот раз ты молодец. Всё равно прячет внутри живота странных бабочек. Алан не должен об этом узнать. Так же как и Руслан не должен почувствовать не прикосновения, которые остались на пальцах, на коже ладоней Америки горячими и обжигающими следами. К удивлению, Алан больше ничего не говорил и не стремился к тому, чтобы говорить. Он просто лежал и внимательно смотрел на Руслана. На его профиль, на его красивый нос, на длинные ресницы, на то, как он кусал губу, пока его уставший после джетлага и странного сна мозг пытался вновь запуститься и начать работать. — Да плевать мне, я уже никуда не хочу. Руслан рассмеялся. — Чем больше я с тобой общаюсь, тем больше мне хочется утопить тебя в раковине. Ты зачем меня разбудил? — I just take care of your health. It's all. Алан пожал плечами. Они снова замолчали, белая комната залилась лучиками вышедшего из-за облака вечернего солнца. У Руслана заболели глаза от яркого света, и он потянулся за пультом от штор, привычно лежавшем на прикроватной тумбочке. И вот, в темноте, Лана наощупь нашел руку Алана, они сплели пальцы и стали обсуждать сон Ланы. Лежали напротив друг друга, говорили про приснившихся врачей, больницу, неприятные иголки, про Настю и других сестер. В темноте твои глаза отливают таким... Болотистым оттенком. Приятный зеленый. Приятный зеленый, на который всегда хочется смотреть. В них всегда плескалось столько краски? Почему ты прятал её от меня?