То, что всем нужно было сохранить целым

лампабикт — Ирония

Закуривая третью сигарету кряду, с тяжёлым сердцем Дазай понимает, что это не по-мо-га-ет. И дурак Чуя просто был частью большого маркетингового-промышленного-торгового обмана, уверяющего, что курение если не успокаивает, так хотя бы запирает внутреннюю бурю в стакане. А на деле стакан взрывается, не выдерживая бешеных ударов торнадо о стеклянные стенки, и вспарывает внутренности осколками. Пропитанные кровью бинты на руках вновь режут сердце вспышками истерики. Лучше бы это он, Дазай, умер. Произошедшее — дурная шутка судьбы, чудовищная её ошибка, катастрофический промах. Он, Дазай, звал смерть. Почему удар её пришёлся по единственному близкому его человеку — ответа не находилось, ведь Одасаку как никто другой заслуживал жизни. Он даже не прикрывал его, Дазая, от спровоцированной атаки с той стороны — просто умер. Сам собой, легко и непринуждённо, по собственной воле, как бы бредово это ни звучало, если речь вести об этом человеке. Пальцы костенеют на сыром ветре. Осень промозглая, дождливая до мерзости, промокающей обуви и надоедливого насморка, забирается под пиджак, вгрызается в кожу своим холодом, требуя внимания, взлохмачивает волосы и целует оголённую теперь половину лица. Дазаю её навязчивые прикосновения противны, но сильнее сейчас только равнодушие ко всему. Пусть тешится, пока может — пока он не бросился в чёртов пруд с замерзающими взъерошенными утками. В парке безлюдно — немудрено по такой погоде. Но если и впаяют штраф за поистине безрассудное курение в общественном месте — будет ли Дазаю разница? Больше испускаемого сигаретного облака в его образе в глаза бросается только кровавый кастом одежды. И всё же глупость какая-то — всё случившееся. На четвёртой Дазай думает о забавной общеизвестной теории, что человек уходит из жизни, когда все его предначертанные дела на бренной земле выполнены. Конечно, — давится отчаянным ядом внутренний скептик, — поэтому-то смерть в двадцать три не должна была никого удивить. Тот, кто буквально видел будущее и знал всё о грядущей опасности, просто взял и позволил выстрелить в себя, осознанно замер прямо перед остановившейся напротив старухой с косой и дал схватить себя за горло, разломать физическое тело когтистыми безжизненными пальцами. Погиб героем, хочется сказать, умер за великое дело и мир во всём мире. Да умер ты, Одасаку, и все твои дети за проклятую лицензию для Портовой мафии. Дазай фыркает. Усмехается. Заливается болезненным, тяжёлым смехом. Глаза почему-то слезятся — от ветра, наверное. Огаевский плащ безвольно валяется на перилах беседки рядом. В нём могло быть теплее, только поначалу хотелось отрезветь от поглощающей разум боли, затем промёрзнуть хорошенько и отрешиться, теперь же вовсе думается, что Мори заслуживает минимум одного явного знака от своего ученика — не то чтобы мстительного и гиперэмоционального, но… Руки не чувствуются окончательно, а горло дерёт от дыма, когда Дазай плюёт на принцип и тянется к одежде; со знаками разберётся позже. В подобную погоду пруд тоже теряет всякую привлекательность. Разочаровавшая недокуренная пачка отправляется в ближайшую мусорку, когда Дазай выходит на вычищенную от жухлых листьев дорожку и бредёт в другую сторону от злополучного здания, где несколько часов назад застрелили одну из последних причин жить. Карман вибрирует — Дазай замечает это не сразу. Глубоко потонув в мыслях, он полностью игнорирует негромкий, но обычно раздражающий рингтон рабочего телефона — а личный ему никогда и не был нужен. Смутно кажется, что звонок раздаётся не впервые, но Дазай не уверен: он вообще ничего не слышит после замершего в памяти тихого голоса Одасаку. Три пропущенных от Чуи. На уведомление о новом звонке он просто бесстрастно смотрит, пока то не сворачивается в цифру четыре у соседней надписи. На середине пятого — нажимает на ответ. — Тебе для чего телефон вообще? Хрен дозвонишься, — ожидаемо ругаются в трубке. Дазай молча наблюдает за подобравшейся птицей, устроившейся на спинке лавочки. Та в ответ не обращает никакого внимания, пытается дремать, но сильными порывами ветра её заметно качает, и лапки с видимым усилием впиваются в деревянную перекладину. Почему-то думается, что душой он сейчас смотрит в зеркало. — Я вот что узнать хотел, это срочно: когда ты… Дазай сбрасывает, так и не сказав ни слова. Некоторое время держит телефон в руке, но накопившееся тепло в кисти быстро улетучивается. Поэтому после долгого нажатия на кнопку сброса раскладушка захлопывается и швыряется в плащ к ключам и денежной мелочи. Никакие срочные дела решаться сейчас не будут. Никакие. Может, и жаль, что в итоге не поговорили. Ведь этот телефон Дазай больше никогда не включит.