То, что всем нужно было сохранить целым

Когда Чуя злится, Дазаю кажется, что это единственная эмоция, которую можно испытывать по отношению к нему. Неотвратимо и заслуженно. И страшнее всего было увидеть в некогда чарующих синих глазах смиренное разочарование. Спокойствие? Накахара и спокойствие не могут стоять рядом, они вроде антонимов, и Дазай не готов делать поправку даже на прошедшие годы. Но хватая его за растрёпанную шевелюру — ветрено нынче снова, какое совпадение, — Чуя уязвлён, обижен, неожиданно умело давит в себе экспрессию, но он отнюдь не спокоен. — Так ты жив, сволочь, и даже не подумал свалить из города, — цедит бывший напарник, и Дазай едва сдерживается, чтобы не сощуриться от острой боли в коже головы. Хватка сильная, через неё Накахара передаёт своё ощущение от долго гниющей душевной раны и всё же понимает, что всех чувств выместить не сможет, даже если убьёт сейчас этого человека. — Я тоже не рад тебя видеть, коротышка. Неужто продолжаешь спиваться? Я ведь говорил тебе, что алкоголизм… — Закрой свой поганый болтливый рот, — буквально отшвыривает его от себя Чуя. — Нахрен ты сюда припёрся? — Да вот не ожидал, что в этот бар теперь пускают детей — он казался мне солидным местом. Накахара глубоко вздыхает — поджав губы, проглатывает провокацию — и достаёт сигареты. Он и вышел покурить, а тут, как чёрт из табакерки, нарисовалось недоразумение в лице несколько лет назад сгинувшего напарника. И сделав пару шагов в сторону, Чуя явно намекает на окончание разговора, однако Дазай не за этим сегодня пришёл, глуша вполне рациональное опасение быть наконец настигнутым преследователями Портовых. — И чем ты теперь занимаешься? — бросает на него неохотный взгляд рыжеволосый мафиози, когда бывший Исполнитель снова подбирается ближе. Версии, что эта дурацкая встреча произошла невзначай, никто из них уже не придерживается. — Вооружённое Детективное Агентство, слышал о таком? — негромко, без издёвки отвечает Дазай и не может оторваться от грациозного движения кистей в перчатках, стряхивающих пепел с сигареты. Теперь это смотрится поистине красиво, совсем иначе, нежели в первые годы курения; Дазай вдруг ощущает себя фетишистом и вслед за поднявшейся к губам рукой переводит взгляд на светлую кожу лица и… глаза. Сердце по-глупому учащает биение. Синева их всё так же напоминает холодный горный ручей, стремительный, размывающий по пути каменистую почву, ловко шныряющий меж валунов и такой притягательный для путешественников в душный летний солнцепёк. Дазаю думается, что если напиться из него не удастся, то возможность захлебнуться в нём уже будет высшей степенью удовольствия от соприкосновения с прекрасным. Хотя в этот момент Чуя смотрит на него, как на поехавшего. И свои эмоции выражает ёмким: — Ебануться. Докурив, возвращаться в бар он не торопится, отчего-то тянет время. Однако если его спросить, конечно же ответит, что выветривает дым ради тех, кому сигаретный запах в помещении будет неприятен. А потом, словно забывшись, он вытягивает пачку из кармана вновь. — Ты проклятый предатель. Дазай знает об этом… — Между прочим, это можно считать увольнением по собственному. — Да кто говорит о мафии, мразь эгоистичная. …но боится признаться себе, что Чуя мог считать его более близким человеком, чем напарником по трудным миссиям. — Ты даже ничего не сказал. Не намекнул, чтоб тебя с твоими детективами. Это, по-твоему, нормальное расставание? Только почему прощание должно было состояться явно и именно с ним, одна сторона не озвучивает, а вторая не спорит. Пожалуй, поздно Дазай понимает, что хотя бы этому человеку перезвонить? бросить смску? оставить записку в почтовом ящике? стоило. Взорванная машина оказалась недостаточным знаком для Чуи. Вероятно, стоило воспользоваться словами. — Не поверишь, но я опасался, что, услышав твой ответ, передумаю, — бывший Исполнитель фыркает, хотя попытке свести очевидную истину в шутку собеседник не поверит. Поэтому Дазай подбирается, глубже прячет руки в карманы — не от ветра — и меланхолично осматривает свою запылённую обувь. — Ведь это решение было для меня важным. Накахара делает ровно две глубоких затяжки и подаёт голос только после: — А что бы я тебе сказал? «Скотина, стой»? — он как-то рвано скользит взглядом по чужому лицу, не задерживаясь на глазах, и отворачивает голову. — Когда тебе не плевать было? Лет с шестнадцати: когда вдруг начал понимать, что стремление бесить напарника — не от желания простого веселья. Слова так и не срываются с языка — Дазай не имеет на них права. Они не нужны Чуе, как и он, ненадёжная «эгоистичная мразь» и «проклятый предатель». И желание встретиться кажется вмиг неуместным и глупым — на что Дазай только рассчитывал? Привык быть важным и незаменимым, что его план — единственно верный и со стороны напарника не подлежит оспариванию. Такая глупость, если подумать, но именно эта перемена в расчёт не была взята. — Так зачем ты решил возникнуть? Сидел бы в своём тёмном углу — мафия, похоже, так на тебя и не вышла. — Слишком спокойный угол. Не хватает привычной экспрессивной ебанцы, — украдкой поднимает глаза Дазай в попытке уловить определённую реакцию бывшего напарника. Но Чуя за прошедшие годы хоть и не вырос из состояния открытой книги, однако, как минимум, сменил язык на своих страницах. Тут и там проскальзывают незнакомые иероглифы — чертёныш, перевёлся на китайский и теперь обманчиво ясным лишь кажется? Многие слова Дазаю знакомы в общем смысле, да только с форматом привычного повествования в истории Накахары они совсем не вяжутся. — Найти женщину со сложным характером не так трудно, чтоб ты знал. Пытался хоть прежде, чем ныть? И потому Дазай чувствует себя, словно самоуверенно бродил по краю крыши, оступился, однако вцепиться в бортик успел. Вот только… Скользко. Невозможно скользко — пальцы почти срываются, и можно попытаться сделать только последний выпад, который и решит, в общем-то, всё. — Искать кого-то постороннего… Сомнительно. Особенно когда один проверенный опытом вариант уже есть — стоит и не понимает намёков. — Так блять. — Накахара хмурится; необходимость затушить докуренную сигарету мгновенно отходит для него на второй план. Дазай в ответ довольно улыбается, а надежда внутри ощутимо разворачивает свой смертельный отсчёт. — А на кой чёрт ты это… — Тихо-тихо, давай без агрессии. Могу я присоединиться к тебе в дегустации местной выпивки? Ты же не собираешься уезжать, по глазам вижу, не вся барная карта опробована. — Дазай, ты невероятен… Некоторое время Чуя молчит, но затянутое тучами возмущения синее-синее небо глаз приковывает к себе, даже когда грозится расколоть своей молнией череп обнаглевшего собеседника. Однако гроза проходит мимо, и Дазаю становится жаль оттого, что времена заводящей экспрессии и впрямь остались в прошлом. — Назови мне хоть одну причину, почему я вообще должен согласиться? На это бывший Исполнитель наигранно задумывается, а после проницательно заглядывает в чужое пасмурное небо: — На самом деле, ты рад меня видеть. — Да чёрта с два! Целая минута вновь проходит в тишине, пока краска злости и — о боже, неловкости? — сходит с щёк Чуи. Дазай его тоже не торопит: в результате он уже уверен, но едва-едва ощутимо беспокоится, что всё действительно могло стать в разы сложнее. — Если доведёшь меня — убью на месте. Пойдём, хрен с тобой. После этих слов Земля притягивает слабее. Не то гора с плеч, не то проступившая лёгкость как защитная реакция психики, но причина в любом случае — гравитационный манипулятор Накахара.