То, что всем нужно было сохранить целым

Облокотившись предплечьями на кованую ограду набережной, Дазай отрешённо вглядывается в линию горизонта. Из-за ночной темноты невозможно разглядеть, как море захлёстывает небо волнами, полными абсолютной бездыханной черноты. — Я говорил тебе когда-нибудь… Они могли бы разойтись сразу после ужина, но прогулка продлевает их вечер сама собой, никто и не улавливает этот момент, возникший так естественно, что прерывать его окажется неправильным. «Другое какое-то чувство», — фраза, беспокойно крутящаяся в мыслях Дазая всё то время, как они бредут по пустеющей набережной, и вот наконец он не выдерживает. Пусть лучше всё будет озвучено прежде, чем Чуя уверится в своём выводе и отшутится, прощупывая почву. После этого уже Дазай никогда не сможет поднять тему вновь. Пальцы давят на костяшки до боли, ещё немного, и Дазай выбьет один из суставов. Помогает ли это набраться решимости? Как знать. — Что ты мне там ещё не говорил? — скептически оборачивается на него Накахара, с напряжением сунув руки в карманы. Если этот придурок сейчас сиганёт в море, он, конечно же, доставать никого не будет… Наверное. А спрыгнуть Дазаю хочется. Не сейчас. В целом. — У тебя очень красивые глаза. — Что? Дазай ощущает себя так, словно впрямь падает в ледяную воду. Или его приложили головой о стену, оставили в подворотне истекать кровью после драки. Чёрные волны шуршат невдалеке внизу, тянут к нему свои загребущие руки, не зная, что Дазай давно утонул в другом море. — У тебя очень красивые глаза. Я сказал это. — Да я услышал… — Чуя неловко поправляет шляпу, и непонятно, от смущения или глупой неуместности сказанного. Дазай не знает наверняка — не может оторвать глаз от беспокойной воды. Боится. Так откровенно и непривычно. Несусветная глупость — бояться, а делать это из-за Чуи… — К чему ты вдруг решил это озвучить? Ссутуленная фигура в бежевом плаще опускает голову ниже, пальцы расслабляются, а сам Дазай длинно выдыхает. — Потому что в другой момент рядом всегда либо мои коллеги, либо твои, и в нашем нынешнем положении говорить… подобное не представляется возможным. Я решил, что хотя бы сейчас… Накахара тихо матерится, отчего Дазай осекается. — Ты шутовские комплименты отвешиваешь направо и налево, так чем этот отличается? — Тем, что этот не шутовской. Я серьёзен, не смейся, пожалуйста. Смеяться Чуя и не думает. Он лишь рассеянно пилит взглядом спину бывшего напарника и молчит. Да Накахара скорее сам разбежится и перепрыгнет через ограждение, чтобы утопиться, чем поверит в этот дурацкий цирк. А он бы прыгнул. Если вероятности действительно работают так. Когда Дазай, завершив беспокойные размышления, отпускает внутреннюю пружину и оборачивается, продолжая держаться за перила одной рукой, Чуя тут же отводит взгляд. По притихшему виду легко прочитать, насколько он занят раздумьями о наиболее уместном теперь поведении. — Может, мне и не стоило это говорить. Накахара едва уловимо фыркает. — Непривычно слышать такое от тебя. А ещё ни одной шутки про псину за сегодня — мне кажется, ты идёшь на рекорд. — Псинку так много пинали ботинками, что теперь она не воспринимает добрых рук? В голосе Дазая миролюбивость, он явно не пытается вызвать конфликт, всегда следующий за подобными фразами, однако Чуя закатывает глаза, намекая, что напарник только что разрушил всё хорошее, что было озвучено им прежде. — Вроде того. — Сравнение всё-таки точное. Дазай оценивающе прищуривается, во взгляде, скользящем по лицу Накахары, читается неловкая усмешка. — Целовать тебя в этой шляпе было бы неудобно. — А я целоваться ни с кем сегодня и не планировал, — скептически бросает Чуя. Натренированная годами, автоматическая реакция на издёвку, но Дазай почему-то не продолжает эту линию, зато… — Можно? Чуя на пару секунд застывает, когда Дазай вопросительно тянется к его шляпе и сам собой оказывается ближе. А в Накахаровских глазах друг за другом быстро смеются растерянность и удивление. И наконец что-то, похожее на вернувшуюся уверенность и… огонёк предвкушения? Отвечает Чуя негромко, но понимает, к чему всё идёт. — Можно. С него стягивают шляпу почти одновременно с касанием губ. От физического контакта с Дазаем, обнуляющим способности по поводу и без, её должно было снести ветром, перебирающим теперь рыжие волосы морской прохладой, но о предусмотрительности напарника Накахара сейчас не думает. Хотя и не в полной мере осознаёт происходящее. В голову почему-то лезут мысли, что это — тот самый Дазай, мерзопакостный социопат, извечно доводивший Чую до белого каления, стрелявший по подчинённым от плохого расположения духа, нестабильный, непредсказуемый, странный, этот самый Дазай целует его сейчас осторожно, но без стеснительной неумелости. А Дазай не хочет верить, до какой степени боится, что Чуя в любой момент может оттолкнуть, вывернуться и уйти, ничего путного не говоря. Ничего, что обозначило бы его настоящее отношение к тому, что теперь сделано. Вспышка злости, слова, означающие «я передумал» или «я не понял поначалу, что ты хотел от меня», несмотря на «Можно», от которого сердце ненадолго замерло, — всё это уст Накахары стократ лучше, понятнее молчания. Ведь если Чуя не мог отвечать всё время порознь, куда страшнее было после длительного ожидания разговора услышать тишину при живой встрече. Кровь Дазая то притормаживает, то разгоняется, будто мчит марафон, стремясь успеть к окончанию поцелуя, шумит в ушах, оглушая, перекрывая лишние, почти неуместные сейчас мысли. И вместе с этим невероятно спокойно. Затянувшееся, ставшее болезненным душевное напряжение… разрешилось? Пусть так, пусть даже они никогда больше не заговорят, у Дазая останется эта замечательная минута, которую не вытереть из памяти до самого его последнего вздоха. — И нахрена ты такой высокий, — первым подаёт голос Чуя, когда губы разъединяются. Как затекает шея — в чистом виде катастрофа, но он старается не показывать этого слишком явно. Дазай, пока ещё застыв, рассматривает растрёпаннные ветром рыжие волосы и лицо, оказавшееся теперь непривычно рядом… — Мог бы быть ближе к людям. — К гномам, ты хотел сказать? — и вот уже Дазай приподнимает уголок губ, и оцепенение спадает. Шляпа чужой рукой водружается на законное место, и Чуя поправляет её привычным движением. — Не к собакам, и на том спасибо. — Не люблю собак. — Я заметил, — Накахара усмехается и многозначительно поддевает пальцем чокер на шее, безмятежно отводя взгляд. Конечно, чья же это была идея изначально? Кто автор всех шуток про псину? И сейчас для Дазая это ироничное замечание на тему возможной привязанности — не знак броситься со своими чувствами прочь, а шаг навстречу. Дазай видел так много голубых глаз и ни одни из них не были так вопиюще красивы. Быть может, красота Чуиных — в застывшем в них искреннем и живом беспокойстве за него, Дазая. К Чуе тянуло не только за взрывной характер со спектром эмоций, которых не хватало депрессивному и сдержанному Дазаевскому нутру. Зато распределив эмоциональный арсенал Накахары на двоих — словно выходила норма. Никто не относился к Дазаю так. Его боялись, уважали; после ухода из мафии — подзабыли. Да, к Чуе тянуло за то, как тот с ним обращался: вытащит и из петли, и из эпицентра боя, не сюсюкаясь с осторожностью и боясь задеть за живое, в лоб скажет, что думает на эмоциях, порой отрезвит тем самым. Покроет матом, но молча не уйдёт. Спустя время порознь Дазай всё равно ощущает, словно вернулся к знакомым берегам, на которых ему безопаснее, чем где бы то ни было. То, как после многих лет издёвок, нескончаемых драк и скандалов, а затем затянувшейся тишины, Накахара всё ещё отзывается, причём делает это просто по-человечески, а не с целью отомстить, сделать больно, говорит о многом. Например, что Дазай не ошибся. Что в Чуе живёт аналогичный набор «каких-то других чувств» и годы, конфликты, непонимание, недружественность их нынешних организаций оказались не способны помешать им обоим сохранить особую тайную привязанность. И готовность — при соблюдении определённых мер безопасности, конечно же — открыться. То, что всем нужно было сохранить целым, здесь — в плещущемся море глаз Чуи, в сбивчивом сердцебиении Дазая, в тишине и немноголюдности вокруг, благоволящим наконец поговорить, гораздо более взвешенно поднять вопрос, решение которого было невозможно прежде, в мафиозной эре дуэта.