То, что всем нужно было сохранить целым

Чуя ворчит, ругается, бьёт тяжёлым кулаком в испуганно вздрагивающую стену, которая только подворачивается под руку. Они с Дазаем вызывают опасливые и заинтересованные взгляды окружающих, отвыкнуть успели, если честно; у обоих теперь временами простреливает память, как они препирались, будя пару соседних улиц, громили что-либо вблизи эпицентра ссоры — силами Накахары, конечно, — пугали людей. Будучи настолько эксцентричными подростками, не привлекать внимание просто невозможно, как ни старался Босс воздействовать убеждениями на скандальный Двойной Чёрный. Знающая дуэт часть города без сомнений вздохнула облегчённо, только услышав о распаде — и неважно уж, какие причины озвучивались в сплетнях. А почему, став уравновешеннее, Накахара всё равно вспыхивает уроненной в костёр иронии обиженной пересушенной бумажкой, ясно без каких-либо объяснений. Ему больно. Но Дазай так и считает, что лучший вариант — провоцировать в этом человеке ненависть и злость, нежели позволить ему погрузиться в апатию и подавленность. И закостенелое желание наградить смертельным огнестрельным каждого, кто только позарится на душевное спокойствие Чуи, по-прежнему с Дазаем, сонно ворочается в мыслях, готовое к пробуждению в любую минуту. Однако убить себя всё ещё не выходит. Когда цедили алкоголь в том неслучайном баре, Дазай ввернул между делом предложение в следующий раз посетить одно местечко, по слухам, с неплохой выпивкой и блюдами. Нешумный ресторанчик, а если забронировать заранее, то можно и вовсе спрятаться от глаз других посетителей. И расходились бывшие напарники на фразе: «Теперь встретимся там на будущей неделе?», — и Накахара не возразил, кивнул только меланхолично и скрылся за дверью такси с тонированным стеклом. Будь Накахаре всё равно, — Дазай уверен, — мафиози не пришёл бы, даже пообещав пьяным. И заходить в ресторан так и не стал, все полчаса, что по прибытии оставались у него в запасе, прождал на улице, со спрятанными в карманы руками дышал влажным последождевым воздухом. Ни ветра, ни курильщиков — благодать для задумчивого созерцания засыпающего города будним вечером. Толк в отдыхе Чуя знал с его подачи, иначе не стал бы брать выходные в понедельник и пятницу, когда любой крупный населённый пункт кишит суетливым народом. Хотя согласиться на встречу — согласиться же? — с предателем организации, из которой он выйдет незадолго до этого, тоже тот ещё каламбур. Смотреть на время Дазай не хочет; внутренние часы подсказывают, что до обозначенной половины десятого остаётся нелепая пара минут. Через двадцать две будет отменена бронь. Но он не заходит. Быть может, оставляет себе таким образом путь отступления, чтобы не ловить сочувственные взгляды официантов, «Как же так, спутница не пришла на свидание к такому очаровательному молодому человеку»… Да, он жалок в ситуации с Чуей, но жалости не хочет. — Какой же ты дурак, Дазай, — с тонким разочарованием звучит сбоку, и детектив вскидывается. В нескольких шагах от него кривит губы в усмешке Чуя как есть — впрямь только из штаба, чуть бледный, утомлённый долгим рабочим днём. Надеялся, что бывший напарник не придёт — что бросил предложение о встрече спьяну и благополучно забыл о нём. — И тебе привет. Аргументы какие-нибудь будут? — немного погодя уточняет Дазай, не слыша в затянувшемся молчании объяснений категоричного тезиса. — Ты вроде почти гений, аж до мыслей можешь предсказать чужое поведение, построить замороченную стратегию и много что ещё. Но в личных отношениях такой… Просто ну… — Дурак? — со смешком подсказывает Дазай Накахаровские прежние слова. — Дурак, — повторяет Чуя на выдохе и тоже суёт руки в карманы. — Идём? Уединённый столик в дальнем зале, дополнительно скрытый высокими спинками диванов и плотными шторами-лапшой, наконец дожидается прихода гостей. Ненавязчивая музыка, превращающая беседы других посетителей в монотонный неразборчивый фон, приятный глазу интерьер и внимательные официанты Накахаре приходятся по душе — он не говорит об этом напрямую, но не Дазаю ошибаться в определении, когда Чуя доволен. Он и с заказом определяется достаточно скоро, не листает нескончаемо меню с досадливой растерянностью. А ещё на двоих берут вино, договорённость должна быть выполнена; услышав это напоминание, мафиози приподнимает уголок губ и уходит с головой в барную карту, пока Дазай греется о Накахару взглядом и считывает его приподнятое настроение. Вечер проходит… неплохо. Время от времени кажется, что говорить не о чем: жизнь обоих по-прежнему полна рабочих вопросов, обсуждать которые бывшие напарники теперь не вправе, однако темы одна за другой находятся сами. Но и молчание не вызывает дискомфорта. Удовлетворённый выбранным алкоголем и чуть разомлевший от гарантии спокойствия Чуя вдруг кажется уютным, и Дазаю думается, что у таких людей, по его наблюдениям, не будь отнимающей всё время работы, дом и кабинет непременно заставлены цветами и рассадой, домашние штаны обтёрты шерстью откормленного кота и наверняка есть какой-нибудь забавный заварочный чайник, подаренный друзьями, — в виде лягушки, к примеру. Чуя словно такой; родись и вырасти он в обычной семье, точно был бы сейчас душой компании и при этом ответственным студентом, собирал комфортные посиделки, потягивал бы вино в мягком свете гирлянд, развешанных по квартире, и слушал умиротворяющую инструментальную музыку. Всегда идеально расставленная посуда, прикольные подушки на гостевом диване… Но в этом мире Накахара иной. Хотя, быть может, Дазай его на самом деле до конца и не знает. — Так к чему было сказано, что я дурак? — усмешка трогает губы Дазая, но ему и правда интересно узнать. Он так и не понял истинный посыл: те слова были сказаны Чуей словно не совсем о встрече. — Знаешь, — Накахара с отстранённой задумчивостью во взгляде отставляет бокал. — Несмотря на прошлую нашу совместную работу и всё доверие, выстроенное по вынужденной необходимости, — на это Дазай едва не фыркает: необходимость была, это правда, однако ему всегда казалось, что уже спустя какое-то время существования в организации бок о бок дело не ограничивалось только ей. — Близких взаимоотношений у нас никогда не было. Я и другом бы тебя не назвал. А сейчас при новой жизни, при сменившемся круге общения у тебя должно быть достаточно знакомых, которых можно позвать после работы в бар. Вряд ли же в вашем Агентстве по жизни все такие же «правильные», какими позиционируют себя при исполнении, — тут уже не сдерживается сам Чуя и коротко хмыкает, но эмоция быстро растворяется в продолжаемой теме: — Значит, другое какое-то чувство заставило тебя прийти в тот день. И сомневаюсь, что это рабочий интерес — ради такого ты не постесняешься вломиться в штаб и точно зайдёшь не через меня. Ответ Накахаре будто не нужен, мафиози вновь переключается на еду и даже не заглядывает в чужое лицо в стремлении уловить реакцию. Не общение, а «другое какое-то чувство»? Дазай чуть заметно поджимает губы, из последних сил давя мысли, что сказано это могло быть с надеждой. А рыжий негодник так и подбивает на саморефлексию, вот же, подрос и посерьёзнел, что называется.