Casus belli

      Хитоши был уверен, что Акэйн его ненавидит.       Нет, она не подставляла его, не портила документы и не клеветала. Нельзя было назвать клеветой то, что было правдой. Горькой, мерзкой, такой, что жрала его годами и везде следовало по пятам.       «А вы слышали...»       «В вы знали...»       «Будь с ним осторожнее, пожалуйста»       «Сын убийцы»       «И он такой же небось»       Нет, честно он уже привык. Настолько насколько это было возможно. Так, как люди привыкают жить без ног и рук — просто отвратительно. Это бесило, злило до красных расчесов на коже и глупых попыток сбежать в работу, спрятаться там с головой, утонуть или умереть, если представится возможность.       Поганое клеймо, как бельмо на глазу всюду было рядом. Тут и там, здесь и сейчас или потом и через неделю.       Везде. Всегда.       Закрыть глаза, промолчать, закинуть в себя поглубже всю злобу и жить, а что еще остаётся? Беситься, орать, кричать, а что изменится?       Ничего. Это было глупо.       В школе было по-другому. Ну, до средней школы во всяком случае, пока все не узнали о его отце и Шинсо гурьбой не разбили лицо.       Смешно это было, если били его «неправильного мальчика со злодейской причудой», все было в норме, если он других, все снова шептались: «Ну, вы же знаете чей он сын!». Хитоши почти плакал от отчаяния.       Иногда было обидно, иногда отвратительно, жутко, страшно, но чаще злоба бурлила в нём так, что он себя ненавидел.       «Эй, ублюдок!» — Хитоши огрызался, кидался на них и едва ли не сочился ядом. Хотелось орать и разорвать их всех, метафорично конечно, он же не убийца? Да?       Акэйн пришла к ним вначале апреля. Шинсо это не особо волновало, он по привычке пожал ей руку и прошмыгнул к своему рабочему месту.       Цвела сакура, у Шинос по утрам скакала температура и он забывал дома шарф — это было обыденностью. Привычной и неизменной. Патрули, ещë патрули и десять часов на сон, что могло быть лучше? Да ничего!       Нет, он признаёт. Хитоши — не идеал. Вот никак, вообще нет, ни в одном глазу, ну, или возможно в какой-то параллельной вселенной, настолько далекой как и отсутствие глупых приписок из его личного дела со средней школы «драка, драка, побои...», «очень нестабильный молодой человек...», «буйный, не идет с одноклассниками на компромисс, провоцирует» и бла, бла, бла.       Люди видели в нём угрозу, опасность, того, к кому надо относится с настороженностью, и как сороки тащили всë дерьмо к нему в дом, вываливали прямо на порог, и с замиранием сердца смотрели: что же он будет делать?       «А вы знаете, что он слушает? Странная музыка, ну прям нездоровая!».       Под напал попадало абсолютно всë от того, что он рисовал на полях в тетрадях до его безразличия к жизни одноклассников.       Ну и хуй с ним! Больно надо! Гори оно всë, блять...       В старшей школе — было спокойнее, кажется, что всем было в целом всë равно и он наконец-то мог выдохнуть. В университете более-менее, особенно учитывая то, что он учился на заочном. Лишь однажды, какой-то преподавать по философии... Акихиро его звали что ли? Старый хрыщ в общем. Долго смерил его взглядом на одной из сессий и взяв его зачетку, покачал головой:       — Да, Ямасита, — Ух тыж блять, вот это было действительно неожиданно, ну прям удар под дых, честное слово. Это же его настоящая фамилия, это где же он такой раритет откапал? Видимо ещё и геологическими раскопками занимался, похвально, — сколько не пытайся от позора не отмыться, да?       Старый урод. Хитоши открыл зачетку «отлично».       У какого-то, у его коллег к примеру, семьи, что надо: обеды по воскресеньям, совместный шоппинг и открытки с котятами на праздники, а у него мертвая мать на три фута под землёй (которую, к слову, хоронили в закрытом гробу) и отец-смертник, казнённый больше десяти лет назад.       Его это, если честно либо не волновало вовсе, либо в скользь, и во времена наполненные одиночеством и рефлексией. В общем, когда было плохо и глупые мысли хватали за горло так, что было страшно дышать, но и такое было слишком редко. Обычно весь его быт был заполнен работой и получением высшего образования, не до размышлений было, вот и всë.       Он работник ответственный, с большой буквы даже, едва ли не ангел во плоти, а к всему этому как заведено прилагалась хорошая премия и поблажки от начальства (особенно, если он это самое начальство твой старый знакомый) и его вполне все устраивало.       Его в целом устраивало абсолютно всë: от промозглого вечернего ветра на патрулях и до дневной тишины переулка, куда он бегал во время обеденного перерыва, чтобы покурить.       Он расслабился, затянувшись (и в тайне надеясь не заснуть), когда рядом с ним прошла его новая коллега. Он смотрел ей в след потому что тупо завис, пока между пальцев тлела сигарета.       Шинсо не любил повышенного внимание к своей персоне, да и вниманием это назвать сложно было, просто, не знаю, он чувствовал себя странно.       Хитоши по словам некоторых был оптимистом, по-своему скромному мнению он надеялся выбраться из любого дерьма из которого это возможно было сделать, не лишившись при этом рук.       Такой, знаете, оптимист, который едва не умер трижды прошлым летом и трижды позапрошлой весной. Но в первую очередь он был про-героем, да, неизвестным, да, подпольным, но Шота за годы в академии вытренеровал его так, что всë, что большинство людей пускали на самотек, он замечал.       (Спасибо, сенсей, если бы не ваше умение внезапно появляться у меня за спиной, я бы явно был целее!).       И сейчас все то, что он замечал, но не придавал значения складывалось в полне ясную картину. Взгляды исподтишка, в спину пока он «не видит», нежелание работать в паре и то, как она обеспокоено смотрела на него, если они были рядом.       Неприязнь, да, и только. Ему бы подойти поговорить, но было, если честно, все равно. Ему самому-то не все люди нравились — это ясно, так что он не видел в этом ничего страшного.       В прошлый четверг кто-то шепнул ему, что Акэйн увлекается тру-краймом и у Шинсо в голове заработали шестерёнки. Сколько там подкастов про его отца на ютубе? Больше, чем про Сатоси Уэмацу учитывая то, как его дела прогремели на всю страну. Больной ублюдок. Шинсо мог осуждать, да и только.       В его голове всë складывалось в единую картину, ну, конечно, всё было ясно ещë с самого начала.       Акэйн однажды выловила его уже за полночь, когда смена подходила к концу:       — Эй, — Хитоши обернулся, несмотря на то, что все тело буквально горело от боли. Да, у злодея причуда была, что надо. Он вскинул бровь, мол, что такое? Говорить было не то что лень, а просто тяжело, казалось что ему не просто выбило зубы, а разворошило все внутренности, — ты можешь не притворяться, — Хитоши присел на ящик, — я знаю чей ты сын, — Шинсо спрятал лицо в ладонях, — и я уверена, что сколько не пытайся, ты такой же ублюдок как он. Так что ты можешь даже не пытаться обмануть меня, я таких как ты насквозь вижу.       Хитоши не дурак. Он видел. Видел, что ей нужно подтверждение того, что он такой же и не важно, что он скажет. Это уже не важно. В глазах многих он такой же. Один из возможных ублюдков, которые наводят ужас на всю страну… но почему?       Ах, да, точно он же сын убийцы, глупо было надеяться, что что-то изменится. Он хотел возразить, съязвить, послать в конце концов, но голос Шоты в голове вторил, успокаивал, он помнил его слова:       — Я не хотел сначала браться за тебя, честно слово, но посмотрев твое личное дело подумал, что будь, что будет и не ошибся.       И не ошибся. Айзава никогда не ошибается.