Что бывает после смерти?

— Илюш, как думаешь, что будет после смерти? Юра тянет всю фразу долго, медленно, будто пробуя на вкус каждое слово, забирая себе самый лакомый кусочек, и после разжёвывая, наслаждаясь всей красотой вкуса. Он лежит на полу, раскинув руки над головой, пальцами перебирая свои локоны волос, то и дело меняя расположение ног, рассматривая потолок, усеянный звёздами — на самом деле, просто фигурками, что светятся в темноте, на суперклее. Комната слабо освещена гирляндой по всему радиусу, прицепленной на скрепки к натежному потолку. В воздухе летает запах травы, коей, наверное, даже по глупости и незнанию, можно спутать со слабым одеколонном. Одеколонном, что неудачно подобран хозяином — никому не подойдёт этот запах. — Смерть. Илья, оперевшись об бортик кровати, сидит в полулёжа, неподалёку от Исаковского. То рассматривает свои пальцы, то пялит в стену, то переводит взгляд на парня. И повторяет этот замкнутый круг, словно флирт: «в угол, на пол, на предмет», сам же усмехаясь от этой мысли. — Односложный ответ. Ему не интересно, что будет после смерти. Ему интересно, что он почувствует; какие волны мыслей и ощущений окутают в этот момент своими солёными водами. А может быть, они, волны, будут сладкими? Может быть, не с запахом соли, а сушённой травы — или керосина. Аммиака? Или, всё будет совсем иначе: с горьким послевкусием таблеток или болью в теле от, к примеру, столкновения с машиной? Если верить теориям эзотериков, то душа вечна. Не тело. Именно душа. Физическая оболочка играет свою роль только при жизни, одной из, возможных, тысячей, чей бренный груз, она несёт на своих хрупких женских плечах. Душа — она моя, женский род. Душа — она моя, потому что течёт в крови, отдаёт подзатыльником в мозг и стекает ниже, в сердце, прямым письмом в грудную клетку. Тело играет свою роль когда клеишь девушек в баре, когда каждые два дня смываешь грязь с волос, когда его сбивает машина или когда режешь вены. Вены режет ни рука, ни оболочка. Вены режет душа. В порыве страха и адреналина, со слезящимися глазами, она водит маленьким лезвием поперёк руки, резко дёргаясь и обрывая движения. Именно она подаёт в грудь обжигающий сигнал, именно она дарит навязчивые мысли, именно она заставляет выкручивать из точилки лезвие маникюрными ножницами. Но если верить эзотерикам, то это не играет никакую роль? Тело умрёт, душа останется. Возможно, будет скитаться по углам комнаты-коробки, наблюдая за своим, висячим и шатающимся на люстре, телом. Возможно, исчезнет до следующего проявления уже в новой, обновлённой физической оболочке. А может быть, на самом деле, всё это — полный бред и никакой души с её многочисленными жизнями не существует? — Ты знал, что в английском языке не приятно говорить о смерти? — Илья смотрит точно на Юру. В какой-то степени, даже прожигая взглядом. — Но мы же с тобой не американцы, — усмехается второй, — рашен кор, как говорится. «Адидас», панельки, сигареты, — смеётся ещё раз. — Англичане предпочитают использовать комплект слов из рода: «он причислился к большинству», — будто не обращая внимания на чужие слова (что, от части, может и является правдой — дурманный мозг не способен быть многофункциональным), продолжает парень, рассуждая, — А ведь что такое это «большинство»? — Ну, наверное, общество. Типа, — мнётся, подбирая слова, — люди, как мы с тобой? Юра понимает, что вопрос был, скорее, риторический, но всё равно даёт на него ответ. — Неуч, надо было чаще в школе появляться, — усмехается, слабо ударяя того по коленке. По ощущениям Тихонова — это слабо, ведь мяч при подаче с такой силой далеко не улетит. По ощущениям Исаковского — не особо. Он даже успевает слегка вскрикнуть и хочет возмутиться, но его прерывают: — Понятие большинства с точки зрения обществознания — это растяжимый термин о нашей планете, который, на самом деле, не пользуется большой популярностью, так как обозначает только самих людей, не разделяя их на местные подкатегории общества и межличностных отношений, — отчеканивает — не зря ночами сидел над книжками, — А мы с тобой — часть общества? Часть большинства? — Что за глупые вопросы, Илья? Конечно. — Нет, ты не понимаешь. Что ты делаешь для того, чтобы наш мир становился лучше? Что я делаю для того, чтобы люди смогли развиваться дальше? — У тебя очень странный поток мыслей, — Юра приподнимается на локтях и, слегка сгорбившись, садиться по-турецки, уставляя взгляд на собеседника. — Я умею варить ахуенный кофе и следить одновременно за десятью собаками на поводках. Ты усердно учишься ради будущей профессии — ради того, чтобы не стать таким же обслуживающим персоналом, как я, — усмехается от самоиронии. — А мы играем в волейбол. Так, гляди, на Россию выйдем и завоюем какую-нибудь наипиздатейшую награду! — Фу, говоришь как Рома, — камни в огород Роме он не кидает — наоборот, относится с наилучшим мнением, — Верните мне моего Юру! — Дурень ты, — без обиняков, по-доброму и с любовью констатирует, — Философ из меня явно выйдет ужасный. Зато у тебя этого хоть отбавляй. — Не завидуй, — смеётся. Диалог уже давно растерял свой первоначальный смысл — голова кружится, а вместе с этим, как побочка крохотной язвой, плывут и падают с водопада потоки мыслей. Но разве не ради этого люди принимают наркотики? Наркотики — способ расслабиться, забыться ото всех душевных переживаний, закинув чёрные папки в архивы своей памяти. Белый порошок, кристаллики, самокрутки — усложнённый крепкий алкоголь или много никотиновая сигарета. Это всё — прямой билет в тёмное будущее, на фоне с маячащими белыми стенами и людьми в таких же халатах. Наркотики никогда не начинают принимать просто так. Подумайте об этом накануне. — Было бы, чему, — локон падает на лицо, юноша быстро прячет его за ухо. — Да? А я вот тебе завидую, — тянет второй. Без кислого подтекста, без осуждения. Монотонно рубит с плеча. — И почему же? — Вопросительно изгибает бровь. — Ты кажешься таким колючим, но на деле безумно сладкий. Схватываешь всё на лету, быстро учишься. Совмещаешь кучу всего, что, казалось бы, сделать физически нереально. И в себе, к слову, совмещаешь всё точно так же, — левая нога затекла и по ней бегут неприятные гвоздики. Илья меняет позу, продолжая жестикулировать: — Ты выделяешься из толпы: неоднозначно мыслишь. — Хорошего же ты обо мне мнения, Илюш, — лицо подрагивает в желании выразить умиление, и Юра бы определённо сделал это, если бы не знал, что точно не такой, коим его описывают. Но всё-таки даёт себе слабину. Рисует на нём, словно на холсте и масляными красками; приподнятые уголки губ, чуть сходящиеся в домик брови, блёстки в глазах. — Конечно хорошего. Я тебя люблю. И ты это прекрасно знаешь. — Больше такую дозу я тебе давать не буду, — усмехается. — И я тебя люблю. Падает в чужие объятия, будто кот, умещаясь на груди, складывая голову на чужое плечо. В ответ получает поцелуй в макушку. Даже самые грубые люди с кем-то бывают нежными. Эти вечера — идиллия, вне гласное спокойствие, которые и не надо озвучивать — всё и так ощущается мурашками по коже и разливающимся в груди тёплым чувством. Теми самыми масляными красками. По статистике, на каждую грудную клетку свой раскрас, свой оттенок и свой цвет. Каждая душа — это портрет лица, в разных убеждениях и мыслях. Завтра тренировка. Завтра они снова будут делать вид, будто всё хорошо, и ни у кого за душой ничего нет. Будто запаха жжёной травы никогда не существовало, и существовать не будет.