насквозь

Хёна ненавидит "питомцев". Она ненавидит всё, что связано с миром пришельцев, ненавидит человеческую слабость под гнётом "высшего класса", ненавидит тех, кто смирился с собственным положением и отмалчивается, тихо ожидая, когда его "опекунам" наскучит держать свою собачёнку рядом. Люди - просто игрушки, чего стоит только поиграть с ними и просто выбросить, если сломается. Просто утилизировать, если не подлежит регенерации; просто купить новую, если совсем скучно. И Хёна злится, когда видит это беленькое лицо Луки, эти малодушные глаза и ангельские черты пресвятейшего херувима на очередном голографическом баннере. Но злится она тихо, не так, как обычно. Ненависть к нему, кажется, кипит в ней настолько, что она не в силах словесно выразить её, поэтому её кулаки дрожат, а зрачки сужаются. Мизи подскакивает и понимающе улыбается ей, зная о том, что с ней творится. Судя по всему, помогает. Миссия идёт своим чередом. Город "чужих" кипит. Оставаться незамеченными сложно, но возможно. Оружие плотно лежит в чехле за спиной, создавая иллюзию безопасности в этом мирке и давая лишние секунды жизни в случае их обнаружения. Тилл смотрит на неоновый мир за панорамным окном, освещающий кислотными брызгами землю. Белые коридоры, кажущиеся бесконечными, тянутся, как растаявшее желе, а в глазах снова плывёт от неимоверной жажды и жара. Пот стекает куда-то за шиворот, и он недовольно хмурится своему отражению в прозрачном стекле, где вместе него - костюмное снаряжение пришельцев и красный яркий свет. Он не хотел более появляться в подобных местах. Видеть детей в белом, скованных ошейниками для Тилла чрезвычайно тяжело, словно он всё ещё один из них, подвешенный на миллионы трубок и обездвиженный за излишнюю дерзость. Ему хочется мгновенно оборвать всю свою связь с этим местом, выбросить всю свою память об этих днях, сжечь её до тла, потому что в итоге она принесла лишь жгучую желчь в горле по утрам и невыносимую тошноту каждый раз, когда он видит кровь. Хёна выглядывает из следующего отсека, жестом зовя его с собой. Тилл отрывает глаза от отделённого от него стеклом мира и мерно отшагивает за группой. В планы он особо не лезет, его в принципе не интересует "сцена", её финал, будет ли восстание. Он тихо отчёркивает месяца на бумаге и уплывает по чужому течению цели, пусть даже и невообразимой. Так оказалось гораздо проще, чем самому вытаскивать себя из болота. Возможно, "болото" Хёны было слишком глубоким и полным ненависти, но там был свет, там была жизнь, бурлящая у самого дна. Иногда это свечение оттуда было таким ярким, что он сам задумывался о собственном будущем. Его ослеплял этот красный огонь злобы, который кипел под самой кожей девушки, и он думал, что Иван, Мизи, Суа и остальные заслужили быть отомщёнными. Но он ничего не мог дать ни себе, ни им, потому что наполнять себя снова, живя всю свою жизнь в чистой стерильности и белизне, оказалось слишком сложно. Возможно, ему не хватало "деталей", чтобы залатать трещины; возможно, недостающим кусочком пазла был Иван или его уже стремительно угасающая любовь к Мизи. Разобраться было практически нереально, потому что ворошить то, что уже окоченело и разложилось, пугающе больно. Пальцы в гнили уже давно. Он пытался. Шлюз податливо открывается, и в динамике наушника звучит радостный восклик Мизи. Помещение пронизано нитями голубой дымки, в которой изворотливо сверкает кислотно-зелёный блик, исходящий из глубины коридора. Площадка под ногами брякает металлическим звоном из-за тяжести экипировки. Хёна убирает бластер за спину, шепчет что-то в наушник, и платформа плавно поднимается вверх, освещая белую броню в фиолетово-жёлтый. Тилл замирает. Вглядывается в округлые камеры с пузырящейся полу-прозрачной жидкостью, стремящейся по прозрачным трубам всё выше. Смотрит на идентичные скрученные эмбрионы, плавно застывшее в тягучей массе питательной среды. Застеклённые камеры спадают вниз длинными столбами и стремятся ввысь, сверкая лучами ламп, охватывая всё титаническое помещение. Платформа двигается дальше, озаряя дальний зал. Дети уже более отличны друг от друга, и их рваные движения конечностей заставляют Тилла вздрогнуть. – Вот и ваша колыбель, мои дорогие, - иронично говорит Хёна, тыкая в одну из камер пальцем, - Сейчас необходимо добраться до информационных данных, после возьмём несколько проб и дальше домой. Так что всем собраться и не киснуть! Станция, конечно, до смешного оказалась податлива, но не расслабляйтесь. Может, ещё побегаем. – Удивительно, как из подобного вырастают такие же люди, как мы, - Мизи удивлённо мотает головой, и в её голосе звучит нотка страха. – "Питомцы", моя дорогуша, - хмыкает девушка, - До людей им ещё далековато. Следующий зал значительно отличается от остальных: фигуры детей уже совершенно разные, отличные по внешним параметрам, но все они примерно одинакового возраста. Их спящие или ещё даже не проснувшиеся лица, закреплённые кислородными масками, проносятся перед глазами, как сон. И Тилл думает, что, быть может, он всё ещё спит в такой камере; ему просто снится всё это, пропитанное тягучей жидкостью временного вакуума и тысячей мыслей. И стоит ему открыть глаза - он всё забудет. Начнет заново. Быть может, посмотрит в чёрные глаза с красной искрой, что всё время были за его спиной или рядом, что всегда смотрели ему вслед. Скажет "спасибо" за всё и постарается улыбнуться в ответ. Но нет, руки сводит от дрожи в настоящем, а глаза жмурятся от потока света. Пора двигаться дальше. Зал далее становится ещё больше. Он напичкан блоками в стенах, больше напоминающих аквариум, чем биокамеры. Блоки посажены вдоль линии движения площадки, и поэтому лица взрослых "питомцев", погруженных в гибернацию, кажутся нереальными, искусственными, словно мираж. Трубки вдоль и поперек пронзают тело каждого, и мониторы беззвучно выводят данные о состоянии спящих. Холодная температура помещения почти не даёт о себе знать, но чёрные стены спирально описывает иней, скользящий даже по низам стеклянных рам. Платформа упирается в широкий пульт управления. Хёна жестом подзывает сойти на него и далее плюхается на кресло, сосредоточено смотря на клавиатуру. Её руки почти мгновенно начинают скользить по кнопкам, и экраны положительно загораются зелёным. – Я, конечно, не предлагаю вам спускаться ниже, но прогуляться вы право имеете. Пока эти ящики грузят, у вас есть время пройтись, - звучит женский голос в наушнике, - Заодно соберёте препарат. Двух или трёх единиц будет достаточно, но особо не увлекайтесь. Я всегда на связи, если что. Писк аппарата в конце её фразы сигнализирует об окончании диалога. Хёна жестом отмахивается рукой, как бы показывая, что болтать ей некогда и они могут идти. Мизи что-то отвечает ей и, дожидаясь ответа, переключается на диалоговую линию с Тиллем: – Хёна упоминала, что тут есть зона с крио-системами. Я не хочу ничего утверждать, но, может, нам бы стоило... – Да, думаю, нужно проверить, - Тилл понимает, чего она хочет, почти мгновенно, и его голос предательски дрожит.

***

Прямоугольные морозильные ящики с застеклённым куполом простираются в несколько рядов вверх. В холодном воздухе мягко стелится голубой свет. По середине зала монотонным гулом в прозрачном вертикальном сосуде белыми вихрями клубится перламутровый пар, по трубам переходящий в несколько шлангов в каждую крио-камеру. Таблички с номерами и именами над ними горят белым светом, заставляя Тилла глазами бегать от одной другой. Он почти не замечает, как индикатор его состояния тревожно пищит о неладном. В ушах пульсирует громко и часто, а дыхание становится всё более сухим. – Тилл, у тебя индикатор поменялся, - обеспокоенно говорит Мизи, подходя сзади, - Ты в порядке? Он долго молчит в ответ, пытаясь собраться с расплывающимися мыслями. Он не один здесь потерял кого-то, не один прошёл через месяцы смирения и принятия того, что произошло. Но он всё ещё задыхается при столкновении с прошлом, в то время, как Мизи, кажется, уже может дышать полной грудью. – ...Да, мне уже лучше, - отвечает он хрипловатым голосом, и индикатор перестаёт назойливо пищать в ухе, - А ты как? – Хорошо. Я уже не боюсь. Её слова звучат надёжно и крепко, и Тилл будто слышит то, как она улыбается. Они кивают друг другу и расходятся по разным сторонам симметрично расположенных камер. Перламутровый пар в полукруглой крышке мешает взглянуть на содержимое, и Тилл внимательнее всматривается в именные таблички. Первый этаж оказался не последним. Поднимаясь по лестнице, Тилл замечает закрытые боксы с большими металлическими шлюзами. Снова белые таблички с проименованными данными. Снова слабый блеск подсвеченных коридоров. – Я тут, на третьем подъёме, - голос Мизи в наушнике звучит слегка обеспокоенно, - Кажется, я нашла Ивана. Тилл слышит набор знакомых букв, образующих такое знакомое имя. Замирает, закрывает глаза и оживлённо, почти не помня где он, мчится на лестницу, переступая через каждые две ступени. Мгновенно в его голове проносится тысяча мыслей. Разных, туманных, отчётливых, забытых, как казалось раньше. Звучит это имя, но почему-то так громко, что он снова не слышит сигнал индикатора и бежит, почти летит на нужный подъём. Добегает, видит Мизи, стоящую у таблички и что-то ей говорит, отвечает, запыхается, слышит её голос, но всё равно не видит, не помнит себя. – Да хватит, успокойся уже! - кричит она, и её голос слышно сквозь шлем, - Да возьми ты себя в руки! Тилл! Мизи цыкает, ждёт открытия шлюза и запихивает его внутрь. Его шлем слетает на пол, с грохотом скатываясь к подножию большой камеры. Хлопок. Тилл смаргивает безумную пелену, кажется, приходит в себя и видит нахмуренное лицо Мизи со слезящимися глазами. Тонкая влажна линия из уголка глаза поблёскивает в приглушённом свете ламп, и Тилл виновато отшатывается. – Да что с тобой... Мизи смаргивает слезу, жестом прося не подходить. Она опускает лицо и молчит. Молчит так громко, что гул пищащих мониторов пронзает насквозь. – Извини... Я не понимаю, почему я так... - говорит Тилл, растерянно и бездумно протягивая руку к девушке, - Я так теряюсь... Прости. – Давай забудем. Умоляю, - отвечает она, пряча лицо за ладони и откидывая его руку, - Я понимаю. Тилл замолкает, опускает глаза в пол и после выдавливает слабое, еле слышное "Да" и далее ещё более тихое "Спасибо", похожее на выдох. Мизи вытирает слёзы, смотрит на Тилла и кивает в сторону крио-ящика, чуть улыбаясь. Парень переводит взгляд на мигающие устройства, на чёткую изогнутую линию пульса на чёрном экране, на цифры, горящие зелёным и что-то в нём рьяно стремится гореть. Возгорание, похожее на восход, когда крыши из полуночного мрака плавно окрашиваются в розовую позолоту. Чувство, схожее с тем, как от одной подожжённой спички возгорается дом, а затем с пеплом сгорает и весь город. – Я не верю, что он там, - говорит Мизи, - Странно, что мне тяжелее смириться с тем, что он жив, чем с его смертью. Глаза её смотрят на куполообразную прозрачную поверхность, заполненную сверкающим крио-агентом. Она проводит рукой по кромке, словно по могильному кресту, и в Тилле что-то снова схлопнулось, мгновенно потухло. Страх с тем, чем действительно может оказаться Иван там, внутри, был слишком сильным, что слова Мизи были даже не услышаны. – Тилл, не забывай дышать, - хлопает его по плечу девушка, и он вздрагивает, - Ты сам меня учил, помнишь? Ему снова приходится брать себя в руки, сжимать кулаки, чтобы сделать шаг дальше. Посмотреть без опаски вперёд, почувствовав целостность. Сделать вдох, в конце концов. Мизи внимательно вчитывается в указания монитора и, находя нужную вкладку данных, выводит её на экран, сверяет с известным на галограыической карте. Паспорт Ивана с его медицинскими показаниями всплывает первым, и медленно, символ за символом, загружается информация о его состоянии. Чёрные глаза безэмоционально смотрят прямо в объектив, пронзительно напоминая о том, как они могли смотреть раньше. Они узнают их. Тилл пробегается взглядом по строкам, а после смотрит на растерянную Мизи: заключение оказывается совершенно простым, но таким громким. "Подлежит разгерметизации; состояние удовлетворительное". – Не могу поверить... - шепчет девушка, задерживая руку над таблом управления. Они одновременно поворачивают лица в сторону стеклянной поверхности. Перламутровые вихри замедляются и плавно оседают белыми хлопьями. Мизи тыкает в панель на "Понижение давления", и осадок растворяется в прозрачном кислороде. Тилл закрывает глаза, боясь заглянуть за округлые борты и не увидеть его. Увидеть не того Ивана, который всякий раз съедал его воспоминания болезненной травмой; который никогда не переставал забывать о нём и чей силуэт скользил тенью рядом, отдавая тепло. Того Ивана, каким ему удалось его запомнить. Того, чьи глаза красной искрой зажигали сознание. И... Он сам холодный. Бледный, на вид жёсткий, как первый иней на промёрзлой земле. Тилл замирает, видя перед собой лицо Ивана. Он не понимает, не принимает, что это действительно он. Но его, кажется, отпускает. Вдох даётся гораздо легче, чем раньше, а в мяслых копошится нелепое: "Это не он". Это не он, всё в порядке. Это просто тело, обтянутое его кожей, его мышцами, наделённое его костями, формой его черепа. И лицо не его. Мертвецки ледяное, не похожее на его без той улыбки и прищура. Не он без его голоса, без его присутствия. Он - ледяная фигура, лежащая так близко, что, оказывается, касание становится возможным в любую секунду настоящего. Но, возможно, лишь тронь его и он расстает, разлетится на тысячи кристальных осколков, словно он всегда был мёртв для каждого в течение этих месяцев. Нужно всего лишь сделать вдох. И Тилл делает его, вдыхает полной грудью. И чувствует, как горячие слёзы скатываются по его щекам на стекло крио-камеры. Чувствует, как в нём что-то колышется, дребезжит тысячью осколков, заставляя сердечную мышцу истекать кровью. Мизи, кажется, тоже плачет. Её трясущиеся руки обвивают руку Тилла, прижимая к себе. И дрожь друг друга становится для них так отчётлива, так понятна, что молчание и плачь оказываются единственным созвучием их чувств.