Кто хочет быть с пенсионером?

Дазай резко вздохнул и открыл глаза. Цветные мушки тут же расползлись перед ним, мутнея и растворяясь где-то на границах поля зрения. Солнечный свет освещал всю небольшую комнату, делая её больше, чем на самом деле. Весна. На носу у Осаму даже проступили блеклые веснушки, которых он неимоверно стеснялся и замазывал. Непривычно прямая долгое время спина затекла. Палец заложил страницу учебника по литературе, кажется, там, где расписывается биография Бунина. Только что Осаму Дазай прыгнул во времени на десять лет. По крайней мере, так казалось ему самому, потому что события тех самых дней, лица и голоса не стирались, их можно было спроецировать идеально, рассчитать точный тайминг. Мужчина сжал виски пальцами, пытаясь унять головную боль. Она всегда настигала, когда Дазай слишком увлекался и возвращался в оболочку "себя молодого". Впрочем, он и сейчас не старый, но живёт совершенно другую жизнь, как будто в другой эпохе, а не в другом десятилетии. Со стены прямо на него смотрел кот в очках с космическим принтом. На пузе у кота было написано 2017. Пластмассовое окошечко вмещало в себя сегодняшнее число. Учительская была совершенно пуста - звонок прозвенел десять минут назад. Звонок. Да, именно этот звук отвлёк, прервал. Дазай встал со стула, отложив учебник, ему резко захотелось подышать, и пока никто не видит, покурить. Окна не закрывались, май выдался чересчур жарким, в пиджаке легко было вспотеть. Осаму облокотился на подоконник, пытаясь как-то вернуть навеянное. Пусть он опаздывал, он это прекрасно понимал, но вернуться в тот момент, на котором всё прекратилось, хотелось больше. Тоже определённый акт садомазохизма, если подумать. Видеть расплывчатое светлое лицо Гоголя, слышать прокуренный голос Огая, вспоминать Чую, но только помоложе и, наверное, андрогиннее, чем сейчас. Воспоминания скрывались, и от Накахары в том числе. Это была личная штучка Дазая, которой он ни с кем не делился. Осаму сел на подоконник и посмотрел в ныне пустой школьный двор. Майские уже прошли, народу ходило намного меньше, чем должно было, поэтому и Дазай позволял себе всякое. Уходил с работы раньше, приходил позже, сидел в столовой или вообще уезжал из Москвы. Сцена, на которой он как раз остановился, уже не вернулась. Следующая встреча со старыми временами произойдёт тогда, когда сама голова, вне контроля Дазая, решит взбаламутить его от кончиков пальцев до макушки. Осаму курил, слушая, как 10 Б методично разносит кабинет прямо за стенкой. Именно там Дазай должен был бы находиться по расписанию и рассказывать.. Что-то он должен был им рассказывать. Может про себя? Эй, детишки, знаете ли вы, что в вашем возрасте я сидел на кортах в адидасе и стрелял бычки с асфальта? Нет, такого же не было. Эй, детишки, вы знаете, что десять лет назад я сжёг квартиру, отмывал деньги и чпокал вражеского сынка? Наверное, глядя на Дазая сейчас, нельзя сказать, что его жизнь когда-то была хуже. В его судьбу так и напрашивается строчка о "честных и скромных родителях". "Никогда не был хулиганом, не обижал слабых, учился в гимназии на пятёрки". Осаму иногда и сам не верил, что с ним было что-то плохое. Напоминанием мог служить разве что Чуя, который не изменился настолько уж координально. Он замер в своём полуподростковом возрасте и не стеснялся себя. Дазай стеснялся. Первые годы, когда он только вставал на ноги и больше пародировал нормальную жизнь, чем, собственно, жил, Осаму старался отполировать свою биографию. Сделать так, чтобы бывшие братки больше не передавали приветы. Чтобы даже Мори не звонил и не писал. На телефон пришло сообщение. От Чуи. Сидит себе дома и, видимо, скучает. Не забудь купить пельменей и пива. Хочу сегодня в кино на ночной сеанс, а готовить нормальный ужин впадлу. Дазай кивнул. Купит. Сейчас доработает, сейчас только слезет с этого подоконника и не будет смотреть на асфальт внизу, не будет хотеть прыгнуть и точно купит. Кислый привкус появился во рту, предупреждая о накатывающей тошноте. Невозможно было прыгать во времени и не предаваться меланхолии. А когда приходила она, приходило и желание прыгнуть, шагнуть и всё в таком роде. Дазай даже ходил к психологу какое-то время, но потом бросил. После сеансов становилось только хуже, как будто в насмешку. Причина суицида - поход к психологу, это слишком абсурдно. Дазай Осаму - учитель литературы, не делает абсурдных вещей, не бежит сломя голову в любую заварушку. Он теперь спокойный и тихий человек, с чудинкой, но некритично. За стеной раздался очередной взрыв смеха. Беззаботные дети соединяли мужчину с реальностью, даже не находясь рядом с ним. Может поэтому Дазай пошёл именно в школу. Чтобы сменить общество полностью, вплоть до поколения. Ведь они даже вскользь не могут потревожить ни тебя, ни твою больную фантазийную тайну. И всё же, мужчина не торопился. Смаковать ощущение, специально доводить и пугать себя самого. Специально пытаться озвучить хоть одну мысль голосом Николая. Тогда на лбу испарина, в ушах - звон, а в душе червоточинка - ты не искал, ты просто сбежал. Осаму не считал свой так называемый побег чем-то неправильным. Он пытался сохранить себя, осесть где-нибудь и перестать всего бояться. Сегодня он придёт домой и поздно ночью, после кино, ляжет в кровать к Чуе Накахаре, который всё ещё не охладел (да и не охладеет, наверное). Разве это хуже, чем бежать за Гоголем, которого всё равно не любишь? По крайней мере, не любишь настолько, чтобы не уметь провести без него один день. А Дазай провёл десять лет. Мужчина посмотрел на часы. Ещё минута, и вся орава этих бешеных десятиклассников преспокойно свалит, не дождавшись своего хандрящего учителя. Всё же, правило пятнадцати минут. Когда Дазай уходил, он специально не выключил радио, как будто от этого зависела обжитость учительской. Из динамиков, тонко и как-то сквозь помехи, надрывался Витас.