Кто хочет быть с пенсионером?

В следующий раз своего отца я увидел уже в тюрьме. Не совсем на нарах - мне удалось выбить короткую встречу. Самое смешное было в том, что из нас двоих разительно хуже выглядел я. И если показывать только нас и прозрачную перегородку между, любой здравомыслящий человек покажет на меня пальцем и скажет, что преступник несомненно я. Фёдор был спокоен, так же как и всегда. Складывалось ощущение, что у него прямо в камере были СПА, парикмахерская и прачечная. Не было так, как это любят описывать в детективных романах в мягкой обложке: глаза не запали, лицо не болезненное, во взгляде ни намёка на раскаяние. С ним было тяжело серьёзно разговаривать лицом к лицу, и наручники, и эта дебильная перегородка не меняли совсем ничего. Я летел к бате на всех парах, думая, что мне надо очень многое ему сказать. А когда добрался до заветной цели, понял, что всё брехня. Спрашивать, как он попал сюда? Нет смысла, мне прекрасно известен весь бизнес и почему за него сажают. Соболезновать? Значит унизить Федора Михалыча до глубины души. Сказать, что я его люблю? Да тупо не поймёт, только стыдно будет. – Ну что? Ты так и будешь молчать? Времечко идёт, - наконец не выдержал Достоевский. – Чё делать-то, бать? – Дальше сам. Не бойся говорить, по-русски здесь никто не понимает. Вернёшься в Россию и выкрадешь документы. А как будут деньги, вытащишь меня. Здесь я застопорился. Как сказать-то старику? Легко предложить выкрасть документы, которых нет, которые сгорели. Не объяснять же Фёдору, что Дазай долго исповедовался в том, как он Достоевского боится, и что лучше уничтожить все следы, пока я ему отсасывал. Интересно даже, что в этой милой истории доведёт батьку быстрее? Я молчал, вздыхал, сопел и потирал виски. В общем, тянул время, но довольно ненатурально. К тому же, во вред себе. Фёдор прожигал меня взглядом, долго. Он так умел смотреть, что даже громила боксёр обсикается под себя. – Что-то не так, Николай? Да, мать твою, всё не так! Всё очень плохо, пиздецки плохо! – Да нету документов, тю-тю. Дазай и Чуя сожгли квартиру. Они сбежали с флешкой, после того как ты поймал Огая. Ну, не знали они, короче.. И тут Фёдор сломался. Маска безразличия треснула и обсыпалась затхлой пылью. Он весь согнулся, скрючился на своей табуреточке и обхватил лицо руками. Мне даже послышался всхлип или вскрик. Что-то очень жалобное и тоскливое. Полицейский, который конвоировал его сюда и должен был отвести обратно, удивлённо склонил голову, посмотрел сначала на меня, потом на него. Конечно, парень не ожидал такого, как и я. Одно дело размышлять, где заканчивается терпение и спокойствие Достоевского, другое - видеть наяву. И я скажу, это пугает. Если уж он, опора и защита, отчаялся, то что вообще могу сделать я? Спустя несколько секунд, Фёдор Михалыч наконец разогнулся. На его щеках проступили красные отметины от пальцев, глаза слезились, он почти плакал. Батя надеялся на эти деньги очень сильно, он мечтал их заполучить. А сейчас осознал, насколько глупо и давно вся эта хрень закончилась на самом деле. Уже в тот момент, когда на Огая был наведён курок, всё было решено. – Сучьи дети.. Подонок. Этот подонок Медведь. Заныкал все активы в одно место, кто так делает?! А под землёй ему это бабло уже не всралось. Заводские настройки аристократа мгновенно слетели с Фёдора Михалыча. В своём полубреду он упомянул Медведя, я знал, кто это.

***

Как рассказал сам же Достоевский около года назад, в так называемой русской мафии существовал такой Медведь. Дядька сколотил огромную банду, имел своих в полиции и других городских структурах. Помышлял отмыванием квартир, что не редкость. Отличие лишь в том, что только Медведь был достаточно удачлив, чтобы подняться на таком бизнесе выше остальных. С ним считались, некоторые ненавидели, другие грезили попасть в приемники. И мой, тогда ещё почти подросток, батька тоже грезил. Только вот Медведь оказался тем ещё снобом и параноиком. Никого достойного он себе не нашёл, а своих же денег боялся как огня, хотя и расстаться с ними не мог. В итоге, не придумал ничего лучше, чем спрятать ценные бумаги в одной из отмытых квартир. А через несколько дней был всё же жестоко убит. Достоевский вычислял эту квартиру несколько лет. Через бывших членов банды, зеков, каких-то левых людей. И надо же, нашёл. Просто ворваться и ограбить квартиру нельзя было - Огай догадается, что что-то искали, и полезет искать сам. Поэтому.. ... мы уберём его, сынок. Сядем одной жопой на два стула, бизнес в Америке и родные российские активы. План-капкан, надёжный, как швейцарские часы, если бы не многие детали, которые в прошлом невозможно было уточнить. В какой-то степени, даже наш секс с Дазаем был такой деталью. Например, если бы я не засиделся в Калуге, батя сейчас не засиживался в тюрьме. Впрочем, это всё лирика.

***

– Да ладно, бать. Образуется, бать. – Заткнись. Как я уже сказал, дальше сам, теперь точно. Эх, Коленька, теперь я ведь не знаю, как отсюда выйти. На этом наше свидание совсем неблагополучно окончилось. Я ушёл, провожаемый взглядами полицейских. Ещё по приезду я тут всех здорово напугал.

***

Так сложилось, что прилёт и отходняк сошлись в какой-то одной точке внутри моей головы. Я приехал похожим на зомби из "Я - легенда". В таком состоянии и на русском объясняться тяжело, а на английском, из которого я знаю только "fuck" и "bitch", вообще нереально. Естественно, к Достоевскому меня никто сначала не пустил, банально не могли понять, кто я и чего хочу. Но тут со мной приключилась истерика, ибо я итак потратил очень много времени, чтобы узнать о Фёдоре хоть что-то нерасплывчатое. Охранники из офиса Френсиса чуть ли не жестами объясняли мне происходящее. Наверное, пожалели. И когда я валялся в ногах у этих голубых уродов с нечленораздельными воплями, в которых иногда проскакивали ругательства и искорёженое "father", полицейские поверили, я сто процентов сын Достоевского. Им было проще сделать то, что я хочу, чем как-то со мной разбираться. Мои конвульсии работали всегда и на всех, идеальный способ манипуляции.

***

Теперь у меня были все шансы стать бомжом. Я вышел из участка, посмотрел на город и осознал: у меня теперь нет ничего. Совсем ничего. Ни денег, ни бати, ни даже Сигмы. Где он теперь, я так и не узнал, не было времени. Может быть, тоже скитается где-то, по этим улицам. В какой-то момент мне даже вспомнились руки Дазая на лице. Всплакнул. Но на то я и сын своего отца (нафиг, что приёмный), в моей голове тоже много гордых и заумных идей.

***

Уже через неделю полицейские заводили меня в камеру. Было как в кино, потому что мы прошли мимо камеры Достоевского и он меня увидел. Боже мой, что у него сделалось с лицом, чуть челюсть не выпала! Через месяц или два, на одной из унылых прогулок по параметру он спросил меня, почему я здесь? Я ответил, что убил человека. Ответил нехотя, чтобы Фёдор Михалыч не понял, насколько меня пугало это убийство до сих пор. Белая женщина, молодая, немного красивая. Мне пришлось убить её, чтобы сесть на подольше. Я не помнил суда или допроса, своих показаний. Время разделилось на дискретные обрывки. Вот я бью её ножом, вот меня уже ведут на нары, всё. Как мне сказали, на допросах и суде я вёл себя отстранённо, всё говорил, но как будто не понимал, что и о чём. Не помогал ни переводчику, ни адвокату, беднягам со мной было не очень. Но батя не должен этого знать. Видел я и Сигму. Его, как оказалось, на суде за убийство Скотта признали невменяемым юридически. Сказалось якобы поведение при задержании. Я спрашивал у Достоевского, что такого он вытворял, но батя очень настойчиво отмахивается. Сигму поместили в психушку и он стал совсем дурачком. Нас один раз возили на какой-то медосмотр. Там Сигма сидел и игрался с листочком на подоконнике, при этом выражение его лица было младенчески счастливым. Отдыл бы душу, чтобы этого не видеть. Так теперь и идёт моё время. Кормят вкусно, сокамерники не бьют, гуляю с Фёдором и жду, когда исправлюсь. Теперь знаю английский чуть лучше.