Смазанные поцелуи | Несказанные слова

— Вот, видишь, во-о-н там. — протянула Андромеда, тыкая пальцем в небо. Рабастан нахмурился и попытался ухватить взглядом тот самый кусок неба, на который указывала Медс, но все попытки его были тщетны. Он видел перед собой ночное небо, освещённое крохотными светящимися точечками, но никак не мог собрать их в одну полноценное созвездие, которое так четко выглядывала Андромеда, стоило ей только поднять голову к нему. Рабастан только пожимал плечами и слушал, как Медс всё прыгала с темы на тему, потом вновь смотрела в небо, находила там что-то и продолжала свой монолог. Если быть честным, он не особенно интересовался содержимым этого потока слов. Он только лежал и слушал то хриплый от болезни, то оживлённый, то уставший, но всегда один единственный, при любых обстоятельствах нежный и тёплый сердцу, голос Андромеды. Ему так было легче. Он наслаждался только мелодией и игнорировал слова и смысл поющейся песни. Он слушал только голос, который любил, и игнорировал неприемлимые для него мысли, которые хоть и вскольз, но нередко выбивались мелким интервалом вольнодумства меж мягкой гармонии впитанных с материнским молоком устоев. Чем старше они становились, тем грязнее становились для Рабастана гармонии её музыки и тогда он отбросил сольфеджио. Он стал думать глупее и проще. Он только слушал и не старался узнать, что там за тональность, какой аккорд идёт за каким и форте там или пиано. Андромеда играла по своим нотам, так что Рабастан отбросил ноты совсем и решил не смотреть в них совсем. Он ослеп, оглох и стал немым. Для неё. Ему уже давно стало ясно, что её преданность чистокровности стала шататься с каждым годом всё сильнее и сильнее. Нужно было лишь дождаться нужного момента, когда порыв её свободолюбства достиг бы наивысшей степени силы и снёс эту шаткую конструкцию. Но пока, Андромеда говорила она так искусно, что Рабастану не было причин с ней ругаться и он был рад этому. Он тешил себя надеждой, что это просто от ее нелюбви к родителям. Она ведь просто пытается выступить против всего, что принадлежит им. Тут ведь дело не в грязнокровках. Тут ведь просто юношеский либерализм. Желание спасти всех и вся. Пытаться доказать то, чего нет, чтобы почувствовать, что ты гениален. Рабастан бы до конца думал так. Точнее, до конца старался бы не думать совсем. Ему хотелось, чтобы Андромеда до конца пряталась от него свои мысли, чтобы он имел право плевать на её мнение. Он не хотел знать об этом, чтобы избежать ответственности и не стать соучастником её дурости, когда проигнорирует то, что знал точно, потому что любил. Он не хотел поощрять это, не хотел иметь ничего общего с её взглядами точно также, как этого не хотела она. Она знала, что он будет точно следовать указаниям отца, а он знал, что она терпеть не может это.. Они оба знали, что являлись предателями собственных мыслей, когда дарили друг другу поцелуи и нежности, но ведь они не знали точно? Может их чутье их обманывает? Да, это было бы лучше. Андромеда прижалась ближе, чтобы он наконец смог посмотреть на небо её глазами, но он всё пожимал плечами и бурчал, что не может различить ничего на этом чёртовом небе. Андромеда шумно выдохнула и опустила руку. Как же жаль, что он не мог на секунду стать ей и посмотреть на мир её глазами? Рабастан поднялся и сел, уперевшись ладонями в землю. Андромеда поднялась вслед за ним. Она положила голову на его лопатку и обхватила руками его плечо. — Медс? — Да, Баст? — Я люблю тебя. — И я..И я люблю тебя. Небо затянули тучи и вдруг раздался гром. Вот и в сердце всё затянуло. Почему он не мог посмотреть на всё её глазами? Почему он не видел это чёртово созвездие, которое так ярко светило для неё? Был ли он слеп или это просто оттого, что у него другой цвет глаз? Может их сталь не пропускали сквозь себя лучи этих звёзд? А может он не хотел их видеть, потому что уже придумал себе свой свет и был уверен в том, что он ярок? Андромеда подняла голову и посмотрела на Рабастана. Его взгляд падал вниз под тяжестью мыслей. Она не знала, что он думал, но знала как. Он думал сложно. Он думал скованно. Его разум обремянённый тысячей мелочей, сковавших его разум, не давал пустить мысли виться тонкой нитью. Он не думал. Он пытался выдержать десяток голосов, которые заменяли ему его мысли. — Дождь сейчас начнётся. Пойдём обратно. Слова влились во влажный предштурмовой воздух и замерли в нём. Андромеда погладила его щеку и он повернулся к ней лицом. Его губы коснулись её лица. Один, два раза. Смазанные поцелуи, несказанные слова. Всё, что осталось от них. Их сердца этого не выдерживали, души впились друг в друга, а разум кричал от безумия. Андромеда ответила на его поцелуй, соглашаясь. Рабастан в ответ обхватил её плечи и положил на мягкую траву, не разрывая поцелуя. Тело девушки расплылось в его руках, отдавая последние оставшиеся частицы себя. Она плавилась как воск. Он пылал крохотным огнём их свечи. Они оба медленно приближались к концу. Последние капли падали на столе, а огонёк становился всё мельче и только спички оставались валяться где-то рядом, такие же использованные и ненужные, как слова... — Пускай льёт. — отсранившись от губ Андромеды, сказал он. — Пускай льёт. — кивнула она в ответ. И дождь лил. А они сгорели.