Привыкая

Он привыкает к нему, как к свету. Бесцеремонно, как солнечный луч, Лионель тормошит Эмиля на самой заре, прижимается сзади, кладёт ладони на плечи, трогает губами шейный позвонок. Эмиль натягивает одеяло до ушей, жмурится, не признавая наступления утра. Ему хочется подремать ещё и не хочется умываться холодной водой, выходить на хрусткий от озорной весенней наледи торский плац ­— но когда Лионель гладит ладонями его крестец и ягодицы, вставляет ему между бёдер, толкается, дышит в шею, изливается наконец горячим и свежим, когда Лионель сжимает в ладони и встряхивает член Эмиля, под закрытыми веками полыхает световая рябь и яркое удовольствие ошеломляет слепяще-белым, окончательно разбивая дрёму. ­— Нет у тебя ни капли сострадания, — жалуется Эмиль, пока брат водит ногтями по его спине, больше подгоняя, чем лаская. Пролитое семя становится холодным и липким, а мысль о водных процедурах — куда менее ужасной. Эмиль стаскивает одеяло, смотрит на Лионеля вполоборота, одним глазом. Пиратский трюк, которому их научил Хулио: поднимаясь из трюма на палубу, можно быстро привыкнуть к свету и не отвыкнуть от темноты. Эмилю нравится, что прищуренный мир ограничен, в нём отсекается всё лишнее, как, скажем, приоткрытый на ночь ставень, уже взломанный бледным рассветом. ­— Вставай, — говорит Лионель. Эмиль фыркает и поворачивается к нему лицом. Открывает второй глаз. Он хочет верить, что Лионель всегда будет рядом ­­­— вопреки службе, которая должна была развести их, вопреки заранее намеченным дорогам. Хочет верить — и страшится слишком легко сморгнуть горькую тень Айзмессер, всё лето и всю осень стоявшую между ним и братом, служившим в столице. Эмилю кажется, что Лионель может не только своевольно сложить с себя обязанности оруженосца и сорваться в Торку, а может вообще всё — как свет, который всегда найдёт путь. ­— Нет, ты весь вставай! ­— брат повторяет одну из самых глупых фульгатских шуток, но слова ­— это просто белый шум, к тому же противоречащий действиям; Эмиль ничего не может с собой поделать и снова жмурится от сияющего наслаждения, которое заигрывает с ним пальцами брата, дразнит, не спрашивая разрешения, ведь оно было дано единожды и навсегда. Когда он снова кончает в неразжавшиеся пальцы ­— изумлённо, быстро, — его веки сомкнуты, но под ними всё равно ясный день.

***

Он привыкает к нему, как к темноте. Как к летней ночи в Савиньяке, взявшейся быстро и дерзко, словно сорная трава на поле, оставленном под паром. Поле спит за перелеском; вокруг егерского домика — маленький сад с заскорузлыми яблонями и земляничной делянкой: творение человека леса, решившего окружить себя землёй приручённой. Сам хозяин отбыл по поручению молодых господ, оставив жилище в их распоряжении, потому что они предпочли не доехать до родового имения каких-то полчаса и остановиться здесь, дома и не дома, как в старой сказке. От коновязи до порога — по вкрадчивой мягкой тьме. Луны нет, звёздная картечь не долетает до земли, и братьям приходится полагаться на фульгатское чутьё, чтобы не оступиться на утоптанной росной тропке, не ухнуть в эту тьму, как в чёрную топь. Густая, мощная, она присваивает звуки и запахи; это она льётся в лёгкие влажной травяной горчинкой, скользит под ногами, давит на грудь, заставляя сердце биться чаще. От порога ­в глубь дома — ощупью, медленно. Кровать застелена тёмным покрывалом, и её удаётся найти только наугад, несколько острых углов и беззлобных ругательств спустя. Лионель тянет Эмиля на себя, к себе, целует жадно и шумно, а за окном сбивает недозревшие яблоки одуревшая тишина. Желание, побуждающее близнецов искать наслаждение друг в друге, досталось им от рождения и всю их жизнь росло, как дикая трава, ширилось, как огонь, и никто ему не мешал — не посмел бы мешать. Они сбрасывают с себя всё, что осталось светлого — мягкий лён у графа Лэкдеми, ткань погрубее у виконта Сэ, — но во тьме всё равно видно стянутые лентой тускло сияющие волосы, белизну ладони, серебро щеки, осколок блика в уголке глаза. Зрачки раскрываются для мрака и прозревают его очертания. Лионель проводит пальцами по векам Эмиля, и тот умирает для сада и земли, для Сэ и Савиньяка, для тьмы и тишины — для всех, кроме близнеца, который пойдёт вместе с ним куда угодно: в жизнь так в жизнь, в смерть — так в смерть. Эмиль дышит сдавленно, опасаясь отдать ночи свою искру ­и вдохнуть чужое и чуждое. Лионель оглаживает его плечи, грудь и бёдра, развязывает завязки штанов и спускает ткань вниз, а затем толкает брата на кровать. Простыни свежие, белые; в этом мреющем пятне света Эмиль встаёт на колени и локти, поворачиваясь задом, доверяя — и всё равно поджимаясь в ожидании того, что будет. Тьму нельзя впускать всю и сразу. Она требует терпения, вырисовывается постепенно: угол кровати, царапина на деревянных панелях, блудные брызги света от воссиявшего звёздным аккордом неба за приоткрытым — оказывается — окном. Пальцы Лионеля ласковы; чем-то смазанные, они скользят, проникают. Его присутствие заполняет Эмиля так же плавно, как проступают контуры ночи: плотность и плоскость, полные тайн. Эмиль подаётся назад, насаживаясь на пальцы и готовясь впервые принять ещё больше. Лионель что-то говорит, спрашивает, он явно хочет, чтобы им обоим было хорошо, как было каждый раз до этого, — но чёрный шум сливается с шелестом пульса, и ничего нельзя разобрать. Это неважно; Эмиль знает, что в сердце всех этих слов. Лионель прижимается к брату сзади и входит в него медленно, придерживая за бёдра, заполняя своей тьмой. Эмилю на миг кажется, будто теперь ночь присвоила себе и его брата, это её ладони и член он ощущает, это она раскачивается в нём самом, берёт и его тоже, ­­­— но нет, тут же понимает Эмиль, это Лионель присвоил себе ночь, потому что Лионель может всё. — Ты можешь делать всё, — шепчет он, не стараясь быть услышанным. — Всё, что хочешь. Эмиль бесстрашен, но Лионель осторожен и набирает темп без спешки. Тянущая сладость заставляет Эмиля подаваться навстречу, стонать в голос, комкать белое, изливаться белым. Чужое-не-чужое семя течёт по бедру — тоже белое. Затем плотная тяжесть изнутри уходит, и Эмиль валится на бок. Под веками только тьма. Он уже ей не противится. Звякает грубая полая глина, скрипит половица. Лионель ложится рядом с Эмилем, бормочет, что воды в кувшине нет и надо идти за ней во двор. Эмиль прижимается к нему, неловко обнимает — кровать узкая, а шевелиться почти нет сил. Не отмеченный на картах домик егеря. Неподписанный пепельный гербарий сада на веленевой бумаге тронутого рассветом неба. Всё вокруг совершенно безымянное и могло случиться с кем угодно. Эмиль ловит себя на мысли, что прямо сейчас ему ничего больше и не нужно. Лионель ­— его тьма и свет, проще не бывает. Пугает ли его эта мысль? У луча нет имени, у тьмы — титула. Эмиль прижимается к Лионелю плотнее, и тот касается лбом его лба. Оба замирают — сейчас они связаны с огромным внешним миром не больше, чем когда Арлетта носила их под сердцем. «…И если ты уйдёшь в свет, ищи меня во тьме; если ты уйдёшь во тьму, ищи меня в свете». Кубьерта — (с) Fatalit, Aug 2024