Только никому не говори

— Имей совесть, съебись, — Зак пихает его в плечо. По ноге незамедлительно бьют хвостом, и это привычно уже, как-то по-домашнему. — Я тоже спать хочу, — ворчит Джаст, отодвигаясь к стене. Зак вяло развязывает шнурки на кофте, дёргает узел перевязи. Пальцы путаются, его немного колотит от усталости. — У меня две смены ещё. Имей совесть, говорю. — Ты нахуя набрал столько? У тебя какой день? — кто-то из ребят цыкает на них, Джаст в ответ наугад кидает какую-то тряпку в сторону звука. Но они всё-таки переходят на шёпот. — Третий, — Зак расправляет затёкшие крылья. Перевязь ему, увы, реально нужна, он на работе про полукровность не рассказывал. — Мне и в общак скинуться надо, и на учёбу… ага, — он кивает Джасту в ответ на наклон головы. Спросить хотят, на какую такую учёбу. — Я хочу попробовать сдать, ну… Типа в институт. Экзамены. Вот. — Совмещать ты как будешь, дурак? — тут же спрашивает Джаст. — Сдать ты сдашь, а дальше? — Не знаю, — Зак вздыхает. — Просто… просто хотя бы попробовать. Вдруг по сути вообще шансов нет? Хоть узнаю. Джаст закатывает глаза. Говорит: — Донотори уже распиздел. Я тебе учебники принёс по физике. На кухне. Зак морщится. — Я за ними не пойду, там опять за Энгельса срутся, — Джаст смеётся в ответ, хлопает рядом по кровати. Говорит ложиться. — А ты съебаться не думал? — Я маленький, ты палка тощая, поместимся, — на чужом лице хитрая-хитрая улыбка. — Да и теплее будет. Чё там, Донотори с кем-то сцепился? — Да скорее в него вцепились. Зак вздыхает и смиряется с тем фактом, что кровать — половину — у него сегодня отобрали. Соображает себе подушку из собственно кофты и перевязи, и ещё что-то из вещей находит. Кутается, лезет под одеяло, ложится так, чтобы Джаст ему ночью крыло не отдавил — уже было, Заку не понравилось. С оснований крыльев опять лезет пух, но сейчас нет сил разбираться. Джаст, кажется, спит, зажавшись у стены. Но когда Зак наконец укладывается и тушит лучину на тумбе, спрашивает: — Сколько тебе на экзамен надо? — Да мозги себе не еби. Разберусь, — Джаст вздыхает. — На тебя вся коммуна копит, — Зак чувствует, что уши краской заливает. Ему до сих пор неловко от того, как к нему тут относятся, хотя, по сути-то, ничего он не сделал. Просто на фабрику устроился, тащит там что попало и собирает самопальные пушки, и взрывчатку иногда. И почему-то странные ребята-почти-коммунисты пришли в восторг. — Чего бы мне не вложиться? Зак не находится с ответом. Думает — потому что ты зарабатываешь на жизнь чарами, и тебе слишком рано таким заниматься. Мне просто стыдно у тебя деньги брать, Джаст, даже если очень надо. Так вышло — Зак крылатый, пусть и полукровка. Так вышло — он хотел бы учиться. И так вышло — ему нужно заплатить, чтобы просто заявку на сдачу экзаменов подать. Крылья же, блять. Просто как-то всегда так было. Просто как-то так вышло — есть люди, а есть всё то, что от них отклоняется, и не то чтобы это прям плохо… но нежелательно. Не очень как-то. Нехорошо. А потом Зак закрывает глаза, когда открывает — уже утро, ему нужно бежать на смену. Джаст рядом куда-то делся, его нет времени искать. Да и зачем? Попрощаться? Он обязательно придёт ещё, хотя Зак не уверен, когда. С Джастом всё немного странно. Он приходит. Уходит. Иногда помогает латать протекающую крышу. Спит на койке Зака и таскает еду, за которую долю не вносит, но никто не в обиде — Джаста ребята немного жалеют, на самом деле, но Зак ни за что ему об этом не расскажет. Джаст очень-очень гордый, не по возрасту и не по статусу. Вечно ободранный и живущий непонятно как — Зак знает, что летом, в начале осени и в конце весны Джаст регулярно ночует на улице. Влипает в ситуации, его несколько раз грабили, однажды руку так сломали. Ещё с таким образом жизни Джаст болеет постоянно. Каждый раз, когда Донотори говорит этому придурку остаться в коммуне, Джаст закатывает глаза и что-то едкое говорит про коммунистов, или обещает выбросить на улицу весь самиздат, или ещё что-нибудь противное говорит. Зак, собственно, поэтому его не просит остаться. Просто с облегчением выдыхает, когда очередной холодной ночью Джаст лезет с ним под одно одеяло и спит под крышей. Хотя бы под крышей, пусть и прохудившейся двадцать раз. И сытым, потому что ребята его жалеют, а Донотори — волшебник, не иначе, раз умудряется свести все их счета, всех накормить, заплатить съём за две с половиной комнаты коммуны и ещё умудриться денег отложить. Как-то так вышло, что это он возится с бюджетом, хотя старше Зака года на два всего. Наверное, на два. Иногда Зак забывает, сколько ему самому лет. Донотори возится на тесной кухне. Тянется за водой, спотыкается об дрова для буржуйки, чертыхается. Машет вернувшемуся Заку, севшему на стул у окна, кидает пачку из-под сигарет с самокрутками — кто-то из ребят расщедрился? У Донотори чёрные-чёрные волосы, смешанная кровь и немного до сих пор слышно акцент, а ещё он почему-то не на занятиях, как все. Четверг. Это у Зака ненормированный график. Впрочем, спрашивать ничего не хочется. — Твой снова пришёл, — Зак только вздыхает и убирает самокрутку обратно, не успев зажечь. Нужно позвать. — Где-то сидит, еду у нас брать отказался. Джаста он находит в общей комнате, в углу между койкой и шкафом. Блюющим в ведро. Поэтому, видимо, и отказался — таскать из общей кастрюли и не скидываться ему совесть никогда не мешала, с самого начала, как он вообще оказался в коммуне. Зак, кстати, не помнит, когда он пришёл в первый раз. Как будто просто случайно возник, предстал во плоти прямо посреди комнаты, и никто не стал его прогонять. — Ты… чего? Джаст булькает что-то в ответ и машет рукой на кровать, и Зак как-то не задумывается, переводя взгляд. И немного охуевает. — Джаст, это что? — Моя доля, — бормочет он в ведро, голос немного глухой. — В общак и на учёбу тебе. Кашлянет страшно и надрывно. — Ты же никогда… — Зак осекается, немного молчит, не зная, куда себя деть и чем вообще тут можно помочь. Он такое не умеет. Потом уходит и наливает два стакана воды, приносит Джасту. Тот всё ещё пытается отойти от… чем бы это ни было. Зак садится на кровать, пересчитывает деньги и решает — истощение. Джаст явно много, очень много всякого говна зачаровал, если его так штормит. Это, вообще-то, очень плохо, что Джаст чарует. Ему всего пятнадцать — Зак не думает о том, что они ровесники — и в таком возрасте магией заниматься опасно, вообще-то. Джаст на это хуй клал. На технику безопасности, на магические ожоги и постоянное истощение, на то, как его выворачивает наизнанку в случайные моменты времени. На то, как сильно ему это всё вредит. Когда Джасту становится чуть лучше, Зак пересиливает тяжесть в груди и спрашивает: — Ты ебанулся? — Да ладно, — у Джаста дрожат губы. — Штук двадцать книжек всего. — Двадцать, — Зак водит руками. — Ты ебанулся. Ты себя загонишь. Джаст смотрит возмущённо и почти зло прямо в глаза, дёргает хвостом. Цедит: — Сам разберусь, блять, — Зак хочет сказать, мол, я боюсь за тебя. Я боюсь, что однажды ты не рассчитаешь сил, боюсь, что у тебя не будет денег, чтобы в больницу пойти, боюсь, потому что ты совсем-совсем один, ты нигде не живёшь подолгу, если ты пропадёшь вдруг, никто не угадает, где тебя искать. Будет ли вообще кто-то искать? Ну, кроме Зака. Он будет. Знает, что будет. Вместо этих страхов, этой боли Зак говорит: — Еблан ты. — Сам еблан, — бормочет Джаст и ухмыляется. — Это у кого кислота скатерть сожгла, у меня? Или, о, тот обрез, который тебе чуть пальцы не оторвал. И я ничего не говорю! — Да как же, блять! — Зак ставит руки на пояс, потому что не знает, куда их деть. — Не говоришь? Ты не говоришь? Ты мне все мозги вынес! — Там мозгов-то. — Джаст, сука. — Ну что? — он, пошатываясь, поднимается с пола, шарится по карманам — платок ищет. Зак кидает ему первую попавшуюся под руку тряпку. — Я же говорил тогда, что оно бахнет! А если бы не успели, и?.. Блять, пошёл ты со своими пушками, Зак, — мгновенно переключается, спрашивает: — Донотори у вас в коммуне за бюджет отвечает? Зак не отвечает. — Я часть на учёбу тебе… вот, — Джаст неловко чешет в затылке, смотрит не в глаза, а куда-то за плечо. — Не знаю, как Донотори распределит. — Не надо так, — голос немного дрожит. — Ты себя довёл. А если?.. — Заквиэль, — Джаст стукает его хвостом. Зовёт зачем-то полным именем, как раньше мать звала, и Заку странно очень. — Я всегда знаю, когда нужно остановиться. — О, ну да, — тяжело сдержать недовольство, яд в голосе. — Ты поэтому себя до истощения доводишь? Или руку сжёг? — Просто связь неправильно оборвал, — Джаст облокачивается плечом на шкаф. — Это один раз было. Это нормально, у меня года три стажа. — Тебе пятнадцать!.. — Зак разводит руками. — У тебя не должно быть… — Нахуй иди, говорю. А потом Джаст уходит на кухню. Зак остаётся в комнате и долго-долго пытается собраться, дольше, чем может себе позволить. Потом достаёт из-под кровати новый ну-типа-револьвер, который они хотели поехать проверять с ребятами. Может, если работает нормально, кто-то в коммуне его перепродаст, и получится ещё немного подзаработать. Может, Зак сам съездит, куда надо, и толкнёт там — вместе с тройкой обрезов. Может, Джаст как-нибудь притащит коробку деталей и скажет — вот это всё надо собрать, пятнадцать штук, я знаю, где купят. Он уже так делал. Он вообще первый это начал, ну, потому что очень сложно зарабатывать на жизнь чарами, когда ты малолетка без лицензии. А потом как-то вышло, что Зак стал продавать обрезы и перекупать оружейные детали, чтобы их собрать и перепродать снова. И это, конечно, незаконно, и очень плохо, но Заку всё равно. В эту ночь Джаст не остаётся ночевать. В эту ночь Зак не может заснуть, потому что на сердце тревожно, как всегда бывает, если они вдруг цапаются. Куда Джаст подался на этот раз? Надолго ли?.. Джаст появляется и исчезает, никогда не сидит на месте. Иногда спит у Зака на койке, иногда пьёт вместе с ребятами и тоже обсуждает Маркса и Энгельса, и доводит Донотори до нервного тика, устраивая как раз на почве идеологий срач до пяти утра. Заку это рассказывают потом — он до пяти утра отсыпался перед сменой и совсем ничего не слышал. Иногда Джаст пропадает на несколько дней, иногда на пару недель. Иногда у него проблемы с законом, один раз ему всё-таки не удаётся отпиздеться — Зак часть отложенных на экзамен денег выпрашивает у Донотори и бежит платить за этого дурака штраф. И потом ведёт его в коммуну, шикает, когда Джаст пытается огрызаться на вполне заслуженные крики от ребят. Зак сам стоит, слушает, как его ругают, и почти клянётся, что остаток на экзамены сам уже себе заработает — внутренне содрогаясь от мысли, сколько же смен для этого придётся взять. Потом приходит с работы Донотори, разгоняет всех спать, а им двоим ставит на буржуйку остатки супа. И тоже ложится. Зак и Джаст остаются на кухне. — Ты же давно, ну, всяким вот занимаешься, — Зак водит руками. — У тебя что, нет знакомых, которые документы продают? — Я не могу подделать лицензию на чары. И вообще очень мало кто может, — Джаст переминается с ноги на ногу, кутается в свой драный плащ. Отопления снова нет, какая-то авария была два дня назад. — Это сложно, Зак, очень сложно. Это тебе не паспорт. — Да отстань ты от моего паспорта!.. — Зак машет рукой. — И вообще-то он настоящий. — Ага. Просто не твой. — Птицы раньше взрослеют, — Зак поджимает губы. Очень хочет сказать, мол, мы говорили об этом, Джаст. Я рассказывал, зачем подделал возраст. Но всё равно просто повторяет заново. — Законы это не учитывают. Денег с детских смен мне не хватало. Что я ещё мог сделать, а? — Ничего, — легко соглашается Джаст. Про родителей он, к счастью, не говорит. Знает — Зак не хотел быть обузой, вот так и вышло. Спрашивает: — Когда у тебя экзамен? До института Зака провожает Донотори, он сам там учится. На самом деле, в основном в коммуне — и, на самом деле, в ней очень мало от коммунизма, на который ребята так дрочат — у них студенты живут, только вот полтора исключения. Зак и иногда появляющийся Джаст. Его шанс поступить — сданные экзамены — отмечают до двух часов ночи, и Зак старается не думать о том, что ему завтра на смену, позволяет себе хотя бы одну ночь побыть не взрослым. Джаст появляется в коммуне как раз к двум часам, крадёт Зака из общей комнаты — на кухне мало места, все не влезут — и тащит гулять. Рассказывает про звёзды, которые в городе не видно из-за постоянного смога, про руны эндерика и про расчёт орбиты Нептуна, а ещё в переулке пихает Заку в ладонь револьвер. Не самопал, собранный из перекупленных деталей, а настоящий, заводской. — Это ты мне так удачи желаешь? — Джаст смеётся в ответ. — Я собирался перед экзаменом тебе отдать, но опоздал, — разводит руками. — Ну, знаешь, как ответ на слишком сложный билет. Они оба смеются. Зак, не пытаясь скрыть восторга, рассматривает револьвер, прикидывает — ну пятнадцать сантиметров ствол будет, рама цельная, барабан откидывается влево, шестизарядный. На рукояти криво нацарапано… что-то. Зак думал, это была руна, но потом Донотори скажет, что это иероглиф, хотя перевести и не сможет. — Он военный, что ли? — Джаст кивает с очень довольным лицом и отказывается наотрез говорить, где достал. Только, мол, «там он больше не нужен». Зак предполагает, что прикочевал револьвер с востока — война там кончилась меньше года назад — но так в итоге и не умудряется из Джаста вытрясти детали. Они гуляют до утра, Зак не спит двое суток со своей работой, на третьи спит часа четыре, снова хреначит подряд пять смен, но о той прогулке не жалеет ни капли. Револьвер в кармане плаща кажется самым надёжным, что есть на свете, а через две недели Джаст ему притаскивает определённо поддельную лицензию на этот самый револьвер с этим самым серийным номером. И опять не говорит, где её взял. Джаст никогда ничего не говорит. Это уже почти привычно, Зак не жалуется — не жалуется ещё два с чем-то года. Потом ему становится не на кого жаловаться. — Когда ты на стрельбище поедешь? — спрашивает Джаст в воскресенье, сидя на подоконнике и кутаясь в драный плащ. Вот недавно же подшивал, сволочь, Зак сам видел. Куда, спрашивается, залез, чтобы снова оборвать рукав? Зак припоминает свой уёбский график, сочетающий работу, учёбу, сборку и продажу обрезов, жмёт плечами. — В среду, наверное. Вечером время должно быть, — Джаст обхватывает ему щиколотку хвостом, наверное, сам не замечая, что делает. Зак смотрит на свежие ожоги, ползущие по руке, шее и щеке, сглатывает вязкую слюну. Спалил руку магией, опять спалил. Джаст всё ещё чарует, доводит себя до истощения и даже не думает останавливаться. Иногда Зак даже удивляется тому, насколько далеко он умудряется зайти. Такое истощение выглядит иной раз… ну физически невозможным как будто. — Придёшь? Пострелять, повидаться с Донотори. Он про тебя спрашивал. — Ага, — Джаст кивает и улыбается. Они снова спят в одной кровати, как в детстве, потому что так правда теплее, хотя это уже не коммуна с дерьмовым отоплением, давно не она — съемная комната Зака, в которую Джаст зачем-то влез через окно. Утром Джаст провожает его на учёбу. И больше не возвращается. Джаст растворяется в дождях и тумане, в дыме от заводских труб, в лабиринтах улиц, в свете газовых фонарей, в отблесках эндерической вязи, ползущей по рукам и лицу. Джаста как будто никогда и не было, и спустя месяц Зак, почти срывая голос, клянётся Донотори: я его не выдумал, он есть, есть, есть!.. Ты ведь сам его видел, ты ведь знаешь, что он всегда возвращается, знаешь! Он пропадал и появлялся, снова и снова, пока не исчез совсем. Он никогда не извинялся за это, и спустя годы, когда они встретятся уже в ссылке, тоже так ничего и не скажет. Зак не скажет тоже. В те месяцы, когда Джаст вдруг пропал отовсюду и навсегда, Зак обошёл все больницы и морги, все полицейские участки, все углы, в которых Джаст ночевал, все мосты, под которыми он прятался от дождя, все места, где он продавал свои чары. Расспросил всех общих знакомых, потом — всех общих знакомых этих общих знакомых. И кое-как узнал — Джаст уехал на край страны за каким-то человеком, осуждённым за убийство. Уехал и даже не сказал Заку, куда. Зачем — не сказал тоже. Впрочем, не то чтобы прям сложно догадаться. В следующий раз они встретятся три года с чем-то спустя, когда Зак уже будет ссыльный, успеет жениться и развестись, начать работать в научке и стремительно из института вылететь, получить четыре патента, окончательно — Зак так думал, смешно, да? — уйти от продажи самопалов. У него будет сын, которого Зак — так вышло — никогда не видел. У него в тот год ещё будет надежда выиграть апелляцию. И до сих пор будет болеть что-то в груди. Джаст всё так же чарует, носит обручальное кольцо, такое же, как у того-самого-человека — и, кажется, он счастлив, поэтому все вопросы и обиды Зак запихнёт поглубже. В конце-концов, Джаст всегда появлялся и исчезал. Чему ты удивляешься, Зак? Вот такой это человек. Вот такая это сволочь. Джаст не рассказывал про Алфа, хотя оказалось, что знакомы они были уже больше полугода, когда случился суд, билет на поезд, тот самый отъезд-побег, про который и не думали предупредить; хотя бы предупредить. Джаст не рассказывал ни о семье, ни о доме, ни о том, откуда приехал, ни хотя бы о том, что зовут его Энди на самом деле, Энди-не-смей-меня-так-сука-звать-уебу. Джаст не рассказывал, почему не мог получить лицензию — окажется, Зак зря всё списывал на врождённую вредность. Просто Джаст всё это время не доводил себя до истощения. Просто Джаст — дурная кровь. Зак узнает от других людей, много лет спустя, когда им обоим будет уже тридцатник. Узнает и будет чувствовать себя дураком, и ещё почти-плакать над разбитым компасом, представляя, как это было больно и страшно. И в конце-концов Зак будет снова и снова крутить в голове — Джаст никогда ему не доверял. Звал лучшим другом, но ни разу ничем важным о себе не поделился. И в груди будет болеть. Совсем не так сильно, как десять лет назад, но всё же, всё же… И в убежище, стараясь дожить до эвакуации, Зак всё будет порываться спросить, почему. За что ты так? Что такого тебе сделали, почему ты никогда ничего не говорил? Почему просто исчез?.. В итоге не спрашивает. Зак знает заранее, что ему ничего не расскажут.