Твои жалкие желания

Эван никогда не был рад покою и тишине так сильно, как сейчас. Как бы над ним не издевался брат со своими друзьями и как бы не колотил отец. Сейчас — это лучшее, что с ним могло произойти. Он всегда радовался одиночеству, оказавшись рука об руку с этими роботами, ведь это означало отсутствие очередных физических и моральных издевательств, по итогу засевших в голове на долгие годы. С другой стороны ему так не хватало простого внимания, спокойного времяпровождения и поддержки, бытовых вопросов и банальной помощи. Каждый месяц, каждый день — они пропитаны, переполнены этим прилипчивым одиночеством. Когда ещё всё было на своих местах, в прошлом, лишь изредка, когда мальчик болел, отец приходил к нему и по-своему поддерживал, неуверенно говоря, чтобы тот поскорей выздоравливал. Возможно он действительно волновался, а может его волновали цены на лекарства. Лишние траты папа никогда не любил, все деньги уходили в его разработки по устройству этих роботов. Зачастую Эвану казалось, что отец любит этих аниматроников куда больше, чем Майкла, его и даже Элизабет — единственную дочушку. Возможно, потому что дети — это вечные и не окупаемые траты? Но даже если так… Чужое присутствие близкого человека облегчало болезненные ощущения и сейчас это было бы очень кстати. Если бы хоть кто-нибудь увидел его в таком виде, как бы они отреагировали? Хотя, такой странный вопрос… Уж явно они не подбежать с вопросами о помощи. Лишь воспользовались положением, наговаривая обидные вещи в адрес укушенного. Это в их природе, они не люди, не стоит ожидать понимания или поддержки. Они слишком озлоблены. Тем более Эван не хочет, чтобы хоть кто-то видел его таким. Ему от этих мыслей страшно и… стыдно… Просто мерзко. От себя и мыслей, что чьи-то злые глаза будут разглядывать его. Будут оскорблять, ведь… Эван так и не удосужился найти время чтобы вбежать в ванную комнату незамеченным и просто отмыть преющую кровь с тела. Кожа, пострадавшая от их рук периодически горит, окрасившись яркими синяками. На руках и боках были первыми, которые мальчик заметил, когда сполз с кровати родителей на мягкий, пыльный ковер в поисках своей одежды даже несмотря на темноту. В эту комнату в принципе никто не заходил и Эван в том же числе. Как он понял, поручений по уборке комнаты никогда и не было, потому в те моменты помимо слёз и слюней Эван давился ещё и пылью. Когда почему-то болящая у щиколоток левая нога завыла леденящей колкой болью, только она коснулась шершавой синей ткани, Эвану удалось вспомнить, что за неё хватались не менее ледяные когти. Кажется, тогда он разодрал длинные полосы ещё больше, они закровоточили и Эван оставил след от своего побега. Но… по крайней мере к нему так никто и не зашёл, о нём не вспоминают и это лучшее, что могло произойти за все эти дни. Хотя… Сколько уже прошло? Все эти разговоры на первом этаже, все эти боли, периодические истерики — всё это длилось пару суток или же это бред в его голове? Было ли всё это? Да, было. Неизвестная до этого боль ещё мучает, каждое движение заставляет стиснуть зубы и чуть ли не крошить, взвизгивая. А главное — вечное кровотечение. Возможно Эвану кажется, возможно он преувеличивает, но с каждым часом он лишь ослабевает, и это чувство пугает его всё больше и больше. Слёзы всё реже и реже льются, в голове все чаще и чаще пустота. Глаза закрываются от усталости, а открываются всего через час или два. Эван не выспавшийся и изнеможённый этой пыткой. Разворачиваясь в попытках найти удобное положение, помимо тазовой боли его тревожат только зажившие трещины. Середина и нижняя часть кровати заляпана засохшей и отходящей от ткани сухими кусками кровью. Она мешает и не позволяет расслабится, но, кажется, Эвану уже всё равно. С каждым днём всё больше наплевать на происходящее в округе. Дождь за окном или поющие птицы, не перебиваемые осенним ветром. Холодно или у него очередной приступ жара. В голове лишь касания, они тянущей волной обглодали его, словно пытались растянуть по той кровати, только бы никуда не сбежал и навсегда оставался лежать там. Словно каждый палец их рук желал этого. Хотя, чего таить, Эван до сих пор не верит, что прошёл через это. Хотя из головы, кажется, пропадают какие-то воспоминания, непосредственно связанные с той ночью. Но, может, Эван вновь, как и всегда, ошибается? Голова ведь была забита каким-то ужасом, какими-то словами. После тех касаний кожа стала такой чуждой. Хочется снять её что ли, то ли от страха, то ли от омерзения. Неважно как, просто хочется ощущать себя нормальным, и он знает, что если он её снимет, сможет вздохнуть полной грудью от облегчения. С шеи, рук, ног, туловища — всё это словно необходимо сдирать клочьями. Кожа ведь так чешется, словно её до сих пор трогают чьи-то невидимые пальцы. Но самое главное — чтобы посторонние больше не касались её. Одна эта мысль достаточно сильно пугает. Вот ногти пальцев уже некоторое время как чешут покрасневшие, голые плечи. Они болят, внутри этих мест словно десятки блестящих иголок, что с каждой секундой теряют свой когда-то блеск, позволяя крови засыхать на себе. Позволяют потеряться своему сиянию в этой темноте, чтобы никто более его уже и не увидел. Да, он хочет остановится, но руки не останавливаются, продолжают и продолжают. Пальцы горят, догадаться что это самоистязание длится не пару минут и даже не десять в принципе не сложно. Он никуда не торопится, рано или поздно руки от усталости вновь остановятся. За эти дни он существенно успокоился, кажется, что Эван никогда более не ощущал себя настолько спокойно и легко. Ком тяжести внутри не покинул его, а кажется только увеличился, но мальчик, не отличающийся оптимистичным взглядом на жизнь, на удивление продолжает надеяться на лучшее. Но что есть это «лучшее»? Сказать, что ему наплевать на окружающее… всё-таки слегка спорно… Ему не наплевать на одно — на шаги на втором этаже. Этот этаж — то место, на котором нога хоть какого-то робота ступала лишь единожды. Они не любят второй этаж по неизвестным для Эвана причинам, но ему это всегда играло на руку. Кажется, что здесь всегда было безопасно, но для пущей безопасности мальчик даже думал переехать в комнату и по совместительству кабинет отца, но не сложилось — дверь была закрыта на ключ, а где он — тот не знает. Поэтому засел в свою: такую пустую, холодную, но родную. Тёплый оттенок обоев как-то иллюзорно грел, любимое родительское кресло в углу у той же стенки, где стояла кровать, пустовало, а чтобы не было так грустно Эван усаживался и мысленно пытался стать ближе с родственниками. Сказать можно — помогало. Становилось легче и теплее на душе, но радость быстро сменялась грустью и слезами. Скучает ведь. Глаза часто смотрели на небо, не в силах верить, что он здесь навсегда. Не со своими родными, не с отцом и братом, а здесь. С ними. И с Ними… Возможно с той ночи по второму этажу скоро вновь загуляют. Чьи-то знакомые шаги эхом разнесутся по неширокому коридору, предупреждая о своём появлении, будь это грузные сапоги или аккуратные мужские туфли. Голова заполнится всяческими страшными мыслями, которые сейчас, на счастье, не тревожат болящую голову. Его дверь никогда не закрывалась на замок, и сейчас к нему может наведаться кто угодно. Чтоб Эван знал, через что ему придётся пройти, он бы не сбегал из дома, и папа не ломал этот замок. А так… хотя бы закрылся, позволил себе лежать в надеждах что эту дверь подёргают и что-то бурча уйдут. Вчера под самую ночь, о-о, а полночь он теперь боится особенно сильно, ему удалось расслышать чьи-то больно знакомые шаги. Глухие тона донеслись до его ушей и мальчика окутала ледяная дрожь, в тот момент он даже потерялся в пространстве от страха, не веря, что ему доводится слышать этот дуэт. Возможно он старался сказать себе, что это просто плохие сны, что это бред… но даже так Эван знает — это были Они. Их шаги он отличит из сотен. Их голоса он отличит из тысячи. К сожалению. Но к нему так и не зашли, и даже не поднялись на второй этаж, но Эван чётко слышал их под собой, ведь комнаты Фредбера и Кошмара находятся прямо под его и комнатой брата. К слову, в комнате Майкла также бесполезно прятаться: отец провернул всё те же махинации и с его дверью. Ух, Эван помнит те ссоры… На самом деле то, как он оказался в своей комнате, до сих пор в необъяснимом тумане. Лишь какие-то жалкие осколки, называемые воспоминаниями: он проснулся и сам слез с кровати, он долгие минуты смотрит в темноту, вроде бы на предположительное место своей одежды… а дальше он уже у себя на кровати, глубоко и спокойно дышит. Какое же облегчение было в те мгновения…. Судя по одежде на ногах, вещи он всё-таки нашёл. Удивительно что он добрался до своей двери, ведь даже разлёживаясь на кровати, укушенный не способен справляться с ногами. Так как смог тогда? Почему так мерзко от себя? Как же хочется вернуться назад. Почему же он проснулся здесь? Почему не в своей семье? Полной семье, где никто не умер, где Эван мог бегать к сестре в попытках спрятаться от злого отца или недобрых целей брата… Почему не в своём настоящем доме, а в этом грёбанном, пустом подобии? За что такая ненависть, почему его презирают и не считают существом, способным на чувства? Что он сотворил, оказавшись там, между ними? Неужели за свои поступки он заслужил это? Обидно. Он ведь постоянно сидел в своей комнате, старался вести себя как можно тише и никого не злить… Теперь плата за своё упущение не отпускает его уже как практически третьи сутки. С каждым разом всё труднее и труднее дышать. То ли от горечи, то ли от боли. А может, от всего сразу? А ещё от мыслей что они могут прийти и смотреть на Эвана не как всегда — холодно, раздраженно и брезгливо, а с злобным блеском, желанием чего-то ненормально. С тем взглядом, от вида которого хочется в ужасе отползти от понимания, к чему всё ведёт. Когда Фредбер схватил Эвана и они подошли к дивану, глаза Кошмара не скрывали: он чего-то хотел. По крайней мере так на Эвана ещё ни разу не смотрели. Как-то… голодно. Пусть ударят, пусть будут унижать и всячески оскорблять как это делали некоторые, но не… не как в тот раз. Их ведь слышали, верно? Как можно не проснутся от таких криков и редкого чужого смеха? Может это и хорошо, что никто не зашёл? Кошмара боятся, увидев его, кто бы то ни был сразу же бежал на низ в свою комнату. Поэтому эти дни достаточно тяжело пережидать. Да, наступает ночь, а там и следующий день, но… Каково это, когда ты боишься и дня, и ночи, и тем более вечера — момент, когда два времени суток смешиваются? День означает бодрствование Фредбера — главного из компашки злобных роботов, их негласный лидер. Так было и в пиццерии отца, собственно… Но здесь за встречей с ним остаются лишь надежды, что он не решит осуществить свои ужасные планы и не придёт в комнату для их исполнения. Когда же наступает ночь в роль терроризирующего чужую голову входит Кошмар — тиран не только для него, а для всех, живущих в этих стенах. После пережитого Эван начал осознавать это, по-видимому, в полной мере. Кто бы мог подумать, они ведь даже ни разу не разговаривали, и слова не проронили. Странное создание если учесть, что его, как и кошмарной марионетки, отец никогда не создавал. Кто эти существа никто не знает и что это за мир — тоже. Ну, а когда же день смешивается с ночью настает время их общему времяпровождению. Они, будучи вдвоём, способны додуматься до одного и подняться на второй этаж, открыть не запертую комнату и некоторое время озарять свою жертву, перекидываясь всяческими колкостями, которые были адресованы Эвана. Он многого просит? Просто не трогать его, просто не касаться. Его ненавидят, да, так пусть и не трогают, он и так делает всё возможное чтобы не встречаться с ними и не злить. Он ведь ничего не мог тогда сделать, так? Не потому что не решился, да? Хотя нет, он бы ничего не смог сделать. Как он смог бы справиться со взрослыми людьми? Он физически слабее их. Тем более они роботы. За их нечеловеческой хваткой последует такая же боль. Поэтому да, всё это время с Афтоном игрались как с какой-то очень уж хрупкой статуэткой, не применяя свою истинную силу. И как же страшно понимать, что то, что Эван пережил, только малая часть их способностей, они не старались, даже не напрягались. Ничего бы этого не было, не будь в руках этой игрушки. Они ведь его не замечали, они не знали, что их разговор подслушивается. Ему бы удалось спрятаться от них, как Эван и хотел — в подвале… Если бы не она… Наконец Эван нашёл, куда выплеснуть свою злость. Только где она вообще? Там же валяется, или выкинута? Жаль, он бы это сделал собственными руками. Даже тот, кого он считал другом, сыграл с ним злую шутку. Мальчик ведь и подумать не мог что их аккуратные и яркие аксессуары на тот момент могли отразится, блеснуть и ослепить чужие глаза. И всё-таки, на кого злиться? Он ведь её взял без всякой мысли что она будет отражаться, что с ним так обойдутся. В этом ведь нет вины укушенного? Теперь из-за всего произошедшего мальчик лежит, не в силах даже дотянутся до одеяла, в которого постоянно укутывался эти сутки. А ведь холодно, вечереет. Так хочется тепла… Хоть какого-нибудь. Даже жаль, что Эван не решился найти оборванную, превратившуюся в труху тёмно-серую футболку. Так он и лежит без чего-либо на туловище, рассчитывая согреваться тонким, мелким волосяным покровом и таким же тонким одеялом. Он помнит, как когти Кошмара протыкали ткань футболки, как они резали её, блестели в тёплом свете, как в конечном итоге разорвали пополам, как он задыхался из-за горловины и рук у самой шеи, которые окончательно разрывали её, чтобы стянуть. Холод слоем окутал спину. А он ведь не лежит ею к окну. Кто сейчас здесь? На мгновение сердце пропустило удар, больно сжимаясь, мокрая от боли кожа поднялась уже не только на руках, а грудная клетка перестала подыматься ради воздуха. Теперь он уже не дышит. Теперь его широко-открытые глаза смотрят на эту стену, словно в попытках найти в ней ответ, кто это. Кто пришёл? Дрожащие пальцы на красных плечах дрожат и сжимаются, случайно раздирая кожу ещё сильнее. Он не сдержался, он всхлипнул. Кто это? Почему он не двигается, почему не подходит, почему не говорит? Хочется схватиться за голову, прижать её к плечам, закрыть глаза и оглохнуть, лишь бы ничего не слышать и не видеть. И не ощущать. Острый звук донёсся до ушей покрасневшего от ненавистных мальчику истерик. Он невольно дёрнулся, практически подпрыгнул, нервно проглатывая остатки слюны. Это ведь не шаги человека. Мари? Ноги этой живой и ужасно тощей куклы отличались… лезвиями… Острые, большие, тяжёлые. Как он передвигается на них вообще не известно, но по острым звукам можно понять: ходит, хоть и с трудностями. Словно дерево пола протыкают большим ножом и ковыряют его. А может это… одно из тех существ за окном…? Эвану периодически удостаивалась честь увидеть, как за окном мелькали какие-то непонятные, зачастую бесформенные образы. И они живые. Он никогда не видел их в свете солнца, но луны — достаточно раз, чтобы понять, что ему до этого не чудилось. Там, за домом, кто-то есть. И даже по силуэту можно понять, что от них необходимо держаться подальше. И их глаза. Светящиеся, такие резко яркие и красные, мелькающие маленькими точками на фоне непроглядной темноты. Так может это очередное сюрприз? Кого уж хотелось бы Эвану видеть прямо сейчас — скелетообразную куклу с ужасным белым и блестящим лицом, напоминающую маску, и улыбкой от и до отсутствующих ушей, или же одного из обитателей этого мёртвого города? Могут ли они вообще проникать в дом и делали ли это ранее — Эван не знает. Он ничего не знает, ему ничего не говорят, ведь не считают нужным. Но лезвия Кошмарионетки он помнит чётко… И будет ли он рад увидеть именно её вместо той неизвестности, разгуливающей за окном где-то вдалеке? В их первую встречу мальчику довелось не то что удивляться его конечностям… Собственно, его руки тоже не отличались нормой. Он помнит, что они были тонкими и, кажется, поломанными… Это всё, что темнота позволила засечь шокированными глазами. И улыбку, он помнит её — такую зубастую и бездонную; помнит те широко открытые чёрные глаза и две светящиеся белые точки, ослепляющие его. Помнит, как оно следило за Афтоном… словно охотилось, анализировало. И неизвестно чего он тогда хотел, но… всё обошлось, и кукла позволила Эвану аккуратно уйти обратно к себе. Вот он — второй шаг тонким лезвием. Что Кошмарионетка здесь делает? Он здесь ради его смерти, так? Эван проглатывает слюну и смотрит назад, естественно, не видя ничего, как-никак лежит лицом к стене, в которой располагалось большое окно, продувающее в некоторых местах. «Не надо». Почему бы не обернуться, почему бы не убежать? Кошмарная кукла ведь прекрасно знает, что Эван её слышит. Убегай, пока у тебя ещё есть возможность. Беги, как и всегда. Прячься, как и ото всех. Ты создан чтобы убегать и рыдать, большего ты и не умеешь. Но почему ты не двигаешься? Не хочешь сохранить себя в целости и не страдать как и всегда? Ну… тогда, так уж и быть: валяйся, позволь себе чувствовать за собой вину в том, что не до конца сопротивлялся и не сбежал. Часто закрывающиеся глаза слепнут от слёз, но Эван начинает приходить в себя, когда мутным краем глаз он увидел, как к нему что-то поднесли. Что-то золотое, что-то маленькое… Что-то, что имеет пурпурные аксессуары, блестящие глаза и пуговицы… Что-то, что сразу привлекло внимание Эвана, в каком бы состоянии он не был. — Ты потерял, — монотонно и тихо сказали за спиной мальчика. Он продолжает терпеливо дожидаться хоть какой-либо реакции укушенного, держа в своих тонких отростках игрушку. И наконец дождался. Этот ребенок начал подниматься на локти, нежелание оборачиваться видно в каждом его неторопливом и очень боязливом движении. Этот мальчик боится, что кошмарная кукла подобна этим похотливым существам? Вот уж, нашёл, с кем сравнивать. Да, Эван боится это создание. Ему хватило одной встречи, чтобы в голове закрепилась общая картина. Тогда его скрывала тьма, а сейчас он просто боится увидеть нечто тревожащее, нечто, способное навредить. Уставшие от плача и боли глаза начинают взирать на руку, державшую игрушку. По коже прошлась дрожь, а губы были зажаты зубами. Пальцы ли это? Уж точно их подобие. Длинные, тонкие, неестественно сгибающиеся. Это существо хочет, чтобы укушенный забрал игрушку с рук? Но как это сделать, когда всё внимание уделяется этим конечностям? Они ведь тоже могут причинить вред… Откуда ему знать, что в голове этого… робота? Тогда ведь предположить не смог. Глаза подымаются выше, заставляя зреть его деформированную, напоминающую человеческое лицо маску, ну по-другому это блестящее месиво не назвать. Узкие глаза не были похожи на те широко-открытые. Это ведь точно он? Его внешность заставляет дрожать от жути, с каждой секундой страх нарастает. Он жуткий, нет… он страшный… Сейчас куда светлее и Эвану удается разглядывать это чёрное нечто, радуясь, что не видел эти черты туловища раньше. Хотя, словно сейчас ему легче. Рука, державшая золотую игрушку, дёрнулась, и мальчик, вздрогнув, смотрит на неё. Кажется, что она совсем немного потеряла свой блеск. Не зря же он постоянно чистил ворс. Прошло всего пару дней, а на ней уже пятна пыли и помятая лапа. На неё, скорее всего, наступали. Быстро глянув в глаза куклы ещё раз, одна из рук начинает неуверенно тянутся в сторону занятой… ладони этого существа. Она дрожала, но продолжала держать этот ненужный предмет в своей хватке. Ему тяжело, видимо. Так зачем утруждаться? Что ему надо от Эвана? Почему… он здесь, при этом держа то, что некогда было ему важным? Глаза опускаются вниз, взгляд тянется к ногам кошмарной марионетки, но кроме обтянутого таза он не видит ничего. Это ведь действительно просто скелет, обтянутый тонкой чёрной шкурой… Как он передвигается? Эвану даже стало легче дышать, глаза пропитываются надеждой, что его всё-таки не тронут. Рука уверенней тянется к медведю. И даже когда пальцы оказались в опасной близости — этим не воспользовались. Его дождались, и лишь когда игрушка была забрана, она опустилась в обычное положение. За ней проследовал взгляд мальчика, чтобы закрепить свои надежды. Он выдыхает, стало легче. И ведь… его действительно не тронули. Плюшевый Фредбер уже в его руках, а кукла никак не действует. А главное не уходит. Глаза смотрят в пустые пуговки игрушки. Смотря на неё, он видит угрозу. Того, из-за кого он пострадал. Как же… обидно за всё, что с ним произошло. Глаза заливаются болью и последними слезами. Мальчик сжимает плюш. Ненавидит… Из-за неё всё произошло. Он ведь мог спрятаться, он ведь мог спастись от них. Тело задрожало от слёз. Часто шмыгая, мальчик пытается повернуться на ноющую спину, облегчая участь бока. Резкие боли в животе, внутренностях и лопатках останавливают его, он непроизвольно положил согнутую руку на область выше паха, неторопливо собирая в легкие воздух и медленно, терпеливо выдыхая. Ноги, что плохо, до сих пор не были спрятаны одеялом, что позволяло этой кукле видеть всё ненужное. Напряжённые ноги постепенно расслабляются, горящая промежность заныла с новой силой, отдаваясь сильной и болезненной пульсацией во всём теле, из-за чего Эван на некоторое время перестаёт дышать. Боль начинала отступать только с расслаблением таза, но добиться этого было практически невозможно. Ещё раз тяжело и глубоко выдохнув, мальчик начинает неторопливо поворачиваться на спину, сжимая в уставших пальцах плюшевого Фредбера. Тело постепенно начало расслабляться, когда спина оказалась на матрасе, а ноющие лопатки коснулись подушки. Действительно… смена положения как-то облегчило его состояние, но совсем ненадолго, ибо копчик начал давить с новой силой. Тихо просипев, Эван открывает зажмуренные глаза и снова смотрит на игрушку. Проходит пару секунд полной тишины, губы прячутся за зубами. Пропитываясь злобой, Эван хватается за блестящий цилиндр медведя и внезапно для куклы срывает его с головы, разрывая шов на макушке. Заливаясь слезами, он отшвыривает цилиндр в сторону, но от лёгкого веса аксессуар приземляется на край кровати — к остальным игрушкам. Пальцы сжимают голову Фредбера, и несмотря на всё желание разорвать её на две части, хватается за галстук и сдирает, швыряя его туда же. Разорванное брюхо медведя лишается ещё и отлетевшей на кровать пуговицы, но Эван решил оторвать и последнюю, откидывая их вперёд. Пуговки отлетают за пределы кровати и бьются о пол, разливая свой звук падения по всей комнате не один раз. Но Эвану не стало легче. Он лишь бессильно сжимается, плачет без слёз, кладя голову на колени, тем самым пряча только что найденную, но уже разорванную игрушку. Эван хотел, чтобы ей было больно? Также больно, как было ему? Всё ведь из-за этих пуговиц, галстука и цилиндра… Так почему не полегчало? Наблюдать за всей этой ситуацией казалось… странным. Он прекрасно знает, как именно Эван пострадал от рук этих созданий. Он видит всю его боль и усталость. Видит их старания на существе, которое изначально не могло дать отпор. Нечестная игра, выходит. Не смог сопротивляться, зато сможет выплескивать всю свою боль на существ поменьше, послабее. — Почему ты это сделал? — спрашивает кукла, поменяв голос всего на тон. Эван сжимает зубы, терпя боль внутри и заду, на котором сейчас сидит. Он, набрав воздуха в лёгкие, задерживает дыхание, через усилия возвращаясь в изначальное положение, чтобы всё давление ушло хотя бы в поясницу. Начинает получаться. Он тихо выдохнул, постепенно успокаивается. — Потому что всё из-за него… — дуется мальчик, сдерживая очередную волну истерики. — Не кажется ли тебе, что они изначально собирались делать это с тобой? — Я бы мог успеть спрятаться… А из-за него… Из-за этих пуговиц они меня увидели… — он прикусывает губу, опуская голову. Он так голоден, он так обезвожен. Его болезненно белая кожа не блестит, как должна. Потресканные и серые губы, запавшие глаза… и уже сухой плач. — Тебе ведь холодно. Почему ты раздет? — он ведь специально? Он издевается над Эваном, да? Зачем спрашивать всё это? — Мою футболку порвали… — практически шепчет он, протирая болящие глаза ладонью. Они устремились смотреть на Фредбера. Кошмарионетка обернулся, начиная разглядывать комнату: она изначально казалась какой-то странной — Эван ведь ребёнок, он любит играть. Но эта коробка не казалась комнатой для детей. Из развлечений для мальчика можно было перечислить каждую из голов плюшевых игрушек аниматроников, самый простой шкаф рядом с прикроватной тумбой сдержанного синего тона и кресло, стоящее в углу. Недолго думая, кукла начала подходить к шкафу, позабыв о том, что в комнате она не одна. Да и Эвану, собственно, почти наплевать на кошмарную марионетку. Его не трогают и это всё, что ему надо. Уж выгонять он её не собирается, голова ещё пока на плечах. Дверца шкафа скрипит. Тонкая рука бессильно падает, когда Кошмарионетке удалось разглядеть содержимое шкафа: в шкафу присутствует пара кофт, тонкая куртка и две пары тёплых брюк. Одежда была предназначена для холодных осенних дней, но Эван почему-то не решился подойти к шкафу, взять вещи и согреться. Сейчас холодно, дом никак не отапливается, ведь Ему нет необходимости. Эван откидывает игрушку в сторону, продолжая глазеть на неё. Тишина начала напрягать. Кажется, что сейчас к нему придут. Кажется, что сейчас он услышит знакомые шаги. С каждой секундой всё больше кажется, что марионетка заодно… Ведь зачем ещё она здесь? Почему она рядом? — Что вам надо? — тихо спрашивает Эван, кусая губу и закрывая горящие глаза в ожидании ответа. Возможно, ему и вовсе не ответят. Ему ведь… Он здесь никто. Кто бы мог подумать, что Эван удостоится чести заговорить с одним из обитателей на спокойных тонах. Хотя руки снова чешут краснеющие места на плечах… Заострённое внимание ничего, кроме какого-то движения рядом, не примечает. Он там что-то делает. Что-то выискивает? Да, ведь только Афтон поинтересовался что творит Кошмарионетка, видит перед глазами поднесённую одежду, на мгновение это вынудило покрыться дрожью от испуга, а затем медленной и пронизывающей от непонимания и даже шока. Рука, собственно, не стала дожидаться мальчика, опустив черную и знакомую ткань на его колени. Он, совершенно не понимая настоящие мотивы куклы, поднял взгляд вверх, естественно, не видя за этой фальшивой улыбкой ничего внятного. — Тебе необходимо согреться, — кратко объяснился он, читая в зарёванных, чёрных от недосыпа и опухших глазах смесь удивления и испуга. Что уж ожидать, не станет ведь мальчик после совершенного над ним доверять каждому встречному в этом доме? Теперь уж его жизнь никогда не станет прежней. Понимает ли только это он сам? — З-зачем…? — тихо спросил мальчик, начиная дрожать. И так напряженные плечи подымаются к голове, руки медленно тянутся к матрасу, на который вскоре начал опираться. — Что тебе надо…? — Эван поднимается, садясь болящими ягодицами на матрас, не отводя испуганного взгляда с марионетки. — Ничего, о чем бы ты мог подумать, — вскоре отвечают ему. Но этот ответ не облегчил существование рядом с этой куклой. Ведь… Ведь мальчик ещё многого не знает… Замечая, что Эван ни на каплю не успокоился, Кошмарионетка решает оставить его наедине, отворачиваясь к двери и начиная тянуть тяжёлые тонкие ноги к выходу. Возможно, это единственный и самый верный вариант. — Научись доверять тем, кто не хочет причинять зла. Глаза долго и часто моргают на уже закрытую дверь. В голове слова куклы раздаются болезненным эхом, уши слышат его отдаляющиеся шаги. В этой темноте, конечно, сложно различить контуры двери и стен, но остаток света с первого этажа, что только что окутывал стены и пол коридора стал ему ориентиром. Удивительно даже, и зачем им понадобился свет в доме? Насколько же редко они его включают. Глаза его горели. Ногти ещё сильнее проходят по больной коже. Их руки, их пальцы… Содрать бы все волосы, которых только касались… Избавится от всего, что Эвана связывало с ними физически… А ведь тогда связало практически всё. Эван цепляет ткань узкой кофты пальцами, ощупывая её. Да… Давно он её не носил, хотя ещё и вырасти с неё не успел. Она уже не такая чёрная, какой была раньше. Вся в катышках, бледная и растянутая. Что может быть лучшее неё в данный момент? Выдохнув и набравшись терпения, Эван подымается, с каждой секундой ощущая всё большую боль. Стиснув зубы и сжавшись, он, в конечном итоге, медленно выдыхает, продолжая ощущать пульсацию внизу, отдающуюся по всему телу. Теперь весь груз перешёл на таз — в самую болящую точку. Хочется делать всё быстро, но руки не могут мигом схватить одежду и надеть на себя. Приходится довольствоваться неторопливыми движениями. В какой-то момент голова сильно закружилась, он потерялся в пространстве и уже был готов упасть назад, сильно ударившись о стену затылком, но вовремя пришел в себя, успев опереться на дрожащую от усталости руку. Его знобит. Всё тело ломит. Хочется рыдать, но сил на это нет. Просто… бессилие. Бессилие, от которого он не может избавиться. Удостоверившись в какой-никакой устойчивости, руки тянутся к кофте. Выдохнув, Эван старается быстро одеться, терпя боль в животе и промежности, и только кофта оказалась на туловище, он, не успевая подтянуть её ниже, практически бессознательно падает обратно, чуть не ударившись головой о стену. Пульсирующая боль перехватывает дыхание, Афтон сжимает зубы, а его пальцы — простынь. Почему он должен ощущать всё это? Темнота в глазах заставляет медленно опускаться и с облегчением выдохнуть, когда голова ощущает приевшуюся мягкость подушки. Он ведь тогда сделал всё, что смог? Как же хочется… покоя. Не ощущать эту бесконечную и надоевшую боль. Хочется спокойно поспать, вертеться и… ходить. Возможно, он уже способен передвигаться — как-никак он сел, причем не раз. Скорее всего, хоть и через боль, но он сможет ходить. Сумерки меняются в ночь. Встреча с марионеткой была уже, наверное, больше полу часа назад. Время летит, но замедляется, когда в коридоре слышны чужие шаги. Похожи ли они на их шаги или нет — кажется, разницы уже нет. Если это сделали они, то значит может и каждый. Ведь их не могли не слышать. А взрослые знают куда больше детей и всё они прекрасно поняли, что тогда было в вечно пустующей комнате родителей. Кажется, что он спал. Но ощущения пульсации в теле и постоянно намокающая простынь не покидали его и в дремлющем состоянии. Днём он подумал, что кровотечение прекратилось, но капли на шортах, появившиеся сегодня, заставляют снять их вновь. Но теперь ему приходится засыпать хоть в чём-то. Глаза открываются под самую рань, только солнце начало светить в окно, а за дверью где-то на первом этаже слышны какие-то звуки и громкий, невнятный разговор. К сожалению, Эвану не удалось в должной мере поспать. Ну, хотя бы подремал. Согнувшись на боку, чтобы было не так больно, Афтон смотрит на простыни, с грустью разглядывая высохшую кровь, впитавшуюся в матрас за ночь. Кровь, к сожалению, продолжает выливаться из него: видимо, из-за частых движений вчерашним вечером раны надорвались вновь. Кровь, застывшая на коже и трусах, очень сильно раздражает и преет. Каждое неверное движение, помимо боли в ногах, приводит и болезненном расклеивании кожи друг от друга. Но ему приходится предпринять попытку сесть на край кровати, закрывая глаза и молча проживая боль, к которой он вскоре начал привыкать, расслабляя позвоночник. Ступни впервые за эти пару суток оказались на холодном деревянном полу. Перебирая пальцами, чтобы быстрей согреться, Эван пытается понять, способен ли он встать и подойти к шкафу за брюками. Мальчик помнит, что там есть парочка. Если он дойдёт до шкафа, годами стоящий в полуметре от кровати, там и до двери недалеко. Как бы он хотел вытереть всю эту кровь, освежиться, поменять всю одежду и простыни. Попытаться избавиться от всего, что оковами тянутся с той комнаты за ним. Попытку встать он всё-таки предпринял. Сжимая край матраса, Эван начинает медленно вставать, стараясь распределить вес только на руки. И только он смог положиться на стопы, выравнивая спину, по позвоночнику и низу прошёлся ток боли, и всё, что ему остаётся сделать — это опереться о стоящую под боком тумбу и замереть, прижимая ноги друг к другу, зажмуриваясь и кусая губы. Естественное напряжение в теле делу не помогало. Ещё и израненная щиколотка заныла, ноге становится жарче. Через недлительное время груз начал покидать грудную клетку. Снова выдохнув, Эван попытался аккуратно сделать шаг вперёд, и ему это удается. В этот момент он даже начал радоваться своим достижениям. Сколько дней ему не удавалось двигаться, тем более ходить. А сейчас он делает первые шаги, хоть и через звенящую боль. Но мальчику удалось держаться на весу, до последнего веря, что упадёт. Постепенно он стал уверенней. Вот уже он делает второй шаг. Вот третий. Боль уже не так волнует его, она переходит за второй план, отдаваясь лишь в какой-то определенный момент. Зато из-за глубоких порезов на ноге не покажется удивительным, если Эван подвернёт её, не сильно мальчик ей сейчас доверяет. Эвану стало жарко, но он продолжает терпеть перепады температур, продолжая ходить по маленькому кусочку комнаты и привыкать к этим… незабываемым ощущениям. Однако несмотря на то, что ему удалось пройти маленький круг, он с особой радостью тянет руки к кровати, желанно и аккуратно усаживаясь на её край. Устало дыша, он оборачивает голову в сторону шкафа через несколько секунд. Надо ведь переодеться. Хоть во что-то, но чистое. Расчесывая кожу, Эван стал стремительно пододвигаться к тумбочке. Поставив руки на тумбу, он уже более уверенно встал на ноги, но это всё, что он успевает сделать перед тем, как по второму этажу стали бегать, в конечном итоге с грохотом раскрывая дверь его комнаты на распашку. Глаза раскрываются шире, он тихо смотрит на прибежавшего и с виду злого Бонни, что из последних сил опёрся о проём, сам при этом чуть не упав обратно на кровать. Всё происходящее заставляет остолбенеть. Его не пришли проведать, чтобы размять кулаки. Уж точно не так внезапно и с такими глазами. — Тебя Кошмар желает видеть, — грубо съязвил Бонни, который дожидаться нужной реакции мальчика вовсе не собирался. — Чего стоишь, придурок? Собирайся, и на первый этаж! — рявкнул мужчина, сжимая пальцы на тёмной древесине проёма, желая как можно быстрее отвязаться от босса с его напыщенными хотелками. Внутри теплится надежда на то, что Эван наконец побудет мишенью вместо них. Неужто Кошмар наконец понял своими извилинами, чего от него хотят? Ох… Как же Бонни надеется, что эта тряпка получит по заслугам. Он постоянно был не в том месте и не в то время, а своим видом заставлял кровь внутри просто бурлить от ярости. Хотя, как он видит, Фредбер поиздевался над ним куда сильнее всех остальных. И гитарист будет надеется, что Кошмар придумает куда более изощренные издевательства, нежели простые побои и порезы. Как-никак, фантазия у него хорошая… Прежде, чем уйти, мужчина краем глаза замечает, как поникший мальчик медленно садится на кровать, подпрыгнув, видимо, от боли, протягивая руку к одежде, которая, похоже, лежала за развёрнутым одеялом, что скрыла от чужих глаз кровавые пятна на простынях. Можно было понять, что кровь на ногах Афтона была сочтена за кровь от порезов, потому на них Бонни никак не обращает внимания. Не в первой видеть, да он и не вглядывался своими слипающимися глазами. Вида силуэта укушенного ему предостаточно. И понимая, что он начинает собираться, Бонни закрывает комнату, опёршись спиной о стену в ожидании скорого открытия двери. Не хочет он видеть сейчас этого мальчишку. Поскорее бы избавиться от такого хвоста и наконец идти досыпать свой положенный сон. Когда Кошмар чего-то хочет, ему наплевать на остальных. Ему в привычку будить посреди ночи и требовать скорейшего исполнения его важнейших приказов. Надменная тварь… Но, если этот гадёныш наконец поуспокоит пыл Кошмара и Бонни удастся наконец поспать — он готов ещё потерпеть. Руки дрожат. Остекленевший взгляд расплывается, в голове разносится лишь это имя. Пальцы не способны ухватить ткань, рука медленно опускается. Его ждут. В таком состоянии? В таком виде? Он. Нет… Нет, он не может. Эван не способен идти на низ, прямо к нему. Пальцы безжалостно и резко тянутся к шее, раздирают её; тянутся к ногам, раздирают у колен. Красные следы от каждого ногтя с каждым разом становятся всё насыщеннее. Он пытается раздирать спрятанные за водолазкой плечи. Вместо нужного результата получает лишь растянутую ткань. Но это помогает немного успокоится. Внезапное затишье в комнате заставляет Бонни рассвирепеть, он оборачивается на дверь и несколько раз бьёт по ней кулаком. — Мне помочь? — громко спрашивают за дверью через нос. Это, хоть и не сразу, но повлияло на мальчика, который, пару раз поморгав, стискивает зубы от ужаса. Пальцы всё-таки сжимают ткань шорт. Вскоре они оказываются на коленях, позволяя себе ещё некоторое время оглядывать. Какая же дрожь проходит от воспоминаний о том взгляде. Как его разглядывали, как ухмылялись. И ведь он не знал, что эта улыбка собой означала. Эван не хочет видеть его. Нет, ни в коем случае… Хочется разреветься. Но какое же бессилие, какой ком внутри, что не даёт даже нормально вздохнуть. Шорты неспешно оказываются надеты. Пульсация внутри медленно отходит на второй план. Сжимаясь, Эван одновременно пытается спрятать живот и расчёсывать конечности. Делать два дела одновременно не получалось: локти постоянно и болезненно касались живота, волны боли с каждым разом становились всё насыщеннее. В конечном итоге разодрать хотелось всё и как можно быстрее. Последующие ещё более громкие стуки заставили выпасть из мира страшных воспоминаний в не менее страшную реальность. — Если через десять секунд ты не выходишь — я хватаю тебя за шкирки и тащу на низ, — как же Бонни надеется, что его громкое и раздражённое предупреждение не дошло до Кошмара, он не будет разбираться что конкретно Бонни имел ввиду. Какие-то странные требования у их дорогого босса. Не легче ли было не запрещать физический контакт? Сколько уже времени прошло с момента, как ему приказали идти за этой мелюзгой? Кошмар, небось, злиться. И чёрт с ним, сам придумал — пусть отдувается за свои хотелки. Но, конечно, это в лицо не скажешь. Да, на Эвана это на деле мнимое предупреждение сработало. Руки непроизвольно потянулись к рваной игрушке, находившаяся на другом конце кровати, которая только оказавшись прижатой к груди дала некую уверенность и даже успокоение внутри. Холодный искусственный покров пытается согреть Эвана всем своим некрупным размером. На выпавшие куски набивки игрушечного солиста Эван никак не обращает внимание. Он очень медленно встаёт, стоит на месте пару секунд чтобы привыкнуть к болям и делает маленькие шаги в сторону злополучной двери, на которую смотрел всё это время. Он потянулся к ручке. Всего одно движение вниз и дверь открывается. Эван выглядывает из образовавшейся щели и первым делом встречается с недовольным и сонным взглядом Бонни, что решил отойти от стены в последующем ожидании скорейшего ухода со второго этажа. Эван оказывается в коридоре, тихо закрывает дверь и оборачивается, чтобы слушать следующие указания. И они ведь были не утешительными, он прекрасно это понимает. — Пойдём, — перед этим что-то пробурчав, Бонни направился к лестнице, а Эван, услышав это заявление словно в первый раз, как вкопанный смотрит в пол. Словно всё это не реально, какой-то дурной сон. Дышать становится тяжелее, дрожащие ноги уже совершенно не в силах держать весь вес, им очень тяжело и больно. Его позвали, Эван делает шаги в сторону лестницы. Его ожидали вплоть до момента, когда Афтон стал на первую из ступень. Его синяя на запястьях рука невольно начала расчесывать рукоять лестницы. Как-то… Не хочет он спускаться. Странно всё это. И внешний вид тоже чем-то отличается. Словно он уже имел дело с Кошмаром. Имеется ввиду… что да, он видел какими они ходят после «общения» с ним, картина на лице, но Бонни как-то не подмечал чтобы Эван его прям боялся. По крайней мере он не шугался одного только имени, подобно остальным. На каждое требование спускаться, красные глаза блестели всё больше, ещё и голова попутно этому машет из стороны в сторону. В какой-то момент укушенный и вовсе отошёл от лестницы ближе к тьме коридора. Это заставило Бонни с шоком обернуться на мальчишку. Последующие, более грубые требования к нужному результату не привели. Быстро посмотрев на низ для разведки, мужчина повернул голову к Эвану вновь. Нет, чтобы позволить применить физическую силу… так ему не позволили! «Ты всегда думаешь о нас, Кошмар. Спасибо». Бонни сходит с лестницы и Эвану хватает этого, чтобы быстро, но шатко подойти обратно и стать на ступени, ведущие на первый этаж. Оглядев Афтона пару секунд, Бонни начинает спускаться, с каждой секундой всё больше ощущая очередное волнение и болезненный ком в грудной клетке. Чтобы он не думал о Кошмаре и как бы ненавидел — он его боится. К сожалению их босс больно социопатичная личность, страдающая последней стадией самолюбия. А раны, которые Кошмар оставлял на их телах — особое напоминание обо всём, через что они прошли рядом с ним за такой короткий промежуток времени. Ничего хорошего рядом с ним никто так и не испытал, собственно, Кошмар и не пытался как-то изменится, ему-то всё нравится. Злобная гримаса медленно сменяется сдержанно-взволнованной. Бонни кусает губы, акцентируя свой слух на шагах Эвана. Хоть бы этот идиот не начал придираться к больно долгому выполнению его поручения. Рядом с ним просто хочется забиться в углу и молится, чтобы он не посмотрел на тебя. Он просто больной, совершенно неадекватный даже для них. Так ладно Бонни и остальная шайка: почему теперь и Эван начал вести себя также? Когда он успел встретиться с Кошмаром, он ведь всё время сидел в комнате? Эвану же, собственно, спуск на низ дался с особой тяжестью. И не только потому, к кому он идёт. Резкий ток боли не покидает его внутри. Живот, кажется, безжалостно режут ножом. Ватные ноги ломит, как и спину. Лишь руки прижимают к себе медведя в попытках успокоиться, удерживая равновесие с помощью перилл. Но с игрушечным Фредбером ведь действительно спокойней, даже сейчас он даёт какую-то мизерную надежду на то, что эта встреча так и не состоится. А даже если состоится… то всё пройдёт хорошо. Свет раннего солнца, лучи которого сочатся через закрытое и идеально помытое окно, в первую очередь встречает и окутывает Эвана и Бонни, заставляя сморщиться. Но только пелена спала и мальчику довелось лицезреть знакомый затылок с аккуратно заложенными, густыми волосами, он непроизвольно застыл, начиная слушать свое сердцебиение. Мимо прошёл Бонни, переступая проём гостиной. Но он не мешает Эвану смотреть широко-открытыми глазами вперёд. Руки стали тяжелее, мальчик практически не в силах держать игрушку у груди. Колени ног медленно прижимаются друг к другу, а мышцы промежности расслабляются. Будь у Эвана хоть что-то в мочевом пузыре — он бы быстро опустошился. Просто… ступор. Тело где-то напрягается, где-то наоборот, начинает изредка, будто при холоде, дрожать. Тяжесть внезапно сменяется необычайной легкостью. Всё это создано для того, чтобы бежать. Но что делать если бежать попросту некуда? За окном бродят неизвестные ему существа, а в этих стенах — они. Но это чувство легкости исчезло также резко, как и появилось. Возможно укушенный упустил свой шанс. — Я могу быть свободен? — голос такого вечно агрессивного робота, как Бонни, дрогнул, но, чтобы никому не показалось что он боится, сразу же откашлялся после заданного вопроса. Внезапно поднятая за спинкой дивана рука заставила дёрнуться. Знакомые пальцы, что легкими движениями указывают на примерное нахождение выхода из гостиной напомнили о касаниях. Как его нетерпеливо трогали, оказывались там, где не должны были. Как эти грубые пальцы сжимали его ноги, волосы, лицо. Как его когти разодрали его щиколотку и голень левой ноги, на которую сейчас больно ступать. Больно, но уже терпимо. Указание уходить Бонни понял в секунду и мысленно выдохнув, оборачивается к выходу из гостиной в коридоры, по пути встречая стоящего прямо у лестницы вскопанного Эвана. — В гостиную, — приказывает Бонни, остановившись в меньше метре от укушенного. Спать хочется, но как же невпопад встречаться с очередным укором Кошмара. Он его неплохо знает, лучше перестраховаться. Но с места не сдвинулись. Бонни, что даже не успел отвернуться полностью, дабы поскорее пойти в комнату, ведь был уверен, что Эван без лишних сомнений пойдёт к приказанному месту, оборачивается вновь, увидев, что мальчик не двинулся с места. — Эй, — злобно шикнул мужчина, снова посмотрев на отвёрнутого от них Кошмара, он стал паниковать, — в гостиную, что непонятного…?! Бонни не хочет связываться с Кошмаром из-за невыполненного приказа. Опять это существо всё портит! Эван медленно оборачивается на голос Бонни, тихо хрипя. Тот, кто всегда мучал его и наравне с Фокси потешался, сейчас кажется таким взволнованным… запуганным. Тот, кто всегда пугал Эвана, сейчас сам со страхом озирается на мужчину, сидящего в гостиной и ожидающего результата своего приказа. Эвана зовут вновь. Мальчик, не двигая глаза, оборачивает голову в сторону Бонни вновь, не веря, что его заставляют идти вперёд. Голова непроизвольно начинает вертеться в стороны, ноги сами отшатываются в сторону, укушенный начинает пятиться назад, прижимая куклу Фредбера ещё сильнее, стараясь найти поддержку. А глаза при виде знакомого затылка лишь раскрываются от полного бессилия. Он ведь не способен как-то противостоять его желаниям, что он сделает вообще в своём состоянии, когда окажется рядом? А ведь Фредбер говорил, что хочет повторить… Он помнит их слова. Они, где-то вдалеке от трезвого ума, но доносились прямо у ушей мальчика в ту ночь, когда всё наконец-таки закончилось. Они хотят продолжения. Его привели сюда ради этого. Бонни было начал подходить, чтобы запугать, но быстро останавливается, видя, что мальчик ни на шаг не сдвинулся. Он даже успел помолится, чтобы не соприкасаться с этим существом. Вот уж… — Эй, плачущий: ты меня слышал…?! — громким шёпотом спрашивает он, опускаясь к чужому лицу. Как же чешутся руки, как же они дрожат. Вспотевшие ладони раздираются ногтями, пальцы не могут найти себе места. — Ты хоть представляешь, что с нами будет, если ты просто не подойдёшь…?! Что тут сложного…?! — Эван продолжает хныкать, красные глаза озираются в сторону гостиной, при этом не видя ничего. От него ведь хотят невозможного. Но почему Бонни говорит так, словно ничего не слышал ночью? — Если ты не подойдёшь к нему, то я клянусь тебе — я вспорю весь твой живот и заставлю гнить в твоей горячо любимой комнате, придурок…! Иди в гостиную…! — Бонни занервничал ещё больше, он искусал губы, часто разглядывая Кошмара. У их босса никогда не было стоящего терпения и то, что он до сих пор так по-свойски высокомерно ждёт даже удивляет. Но это скоро закончится, необходимо чтобы этот сопляк подошёл с секунды на секунду! С каждой секундой страх проедает только больше. Теряя свою гордость, в голове Бонни начинают возникать противные и пугающие мысли, но раз уж это отродье не пугается даже угроз — стоит принять своё низкое положение с чистой головой и не винить себя в том, что придётся сказать прямо сейчас: — Эван, — от страха Бонни даже удалось вспомнить имя ребёнка, которого они постоянно и без последствий терзали — Эван, — слушай… не нужны тебе эти проблемы… — он секунду смотрит на Эвана молящими глазами, — прошу, — он было потянулся к чужой, прижатой к грудной клетке руке, но вовремя успевает остановится. Кожа вмиг от этого покрылась потом. Вот же… — пойди в гостиную. Эван постепенно стал приходить в себя. Он, некогда смотревший в пол и стены — начал смотреть на лицо своего постоянного истязателя. Такое поведение, эти слова… Это точно Бонни? Он ведь никогда не общался с ним так. Он ведь ничего и никогда не просил. Никогда не жалел и не просил жалости к себе. Бонни всё-таки получил ту реакцию, которую жаждал. Эван начал чаще разглядывать помещение, а затем и вовсе обернулся к Кошмару. Он до сих пор ждёт. — Я уверен, что ваш диалог не продлится долго. Тебе просто нужно выяснить, что от тебя требуется, — мужчина не верил сам себе. Он способен на такие слова, на такой тон голоса? Но… это работает. Может, действительно… всё пройдет хорошо? Эван ведь даже не знает, что от него нужно. Может, от него потребуют что-то безвредное? Может… Бонни знает, о чем они будут говорить? Не просто так ведь Кошмар сказал ему позвать Афтона-младшего, ему ведь явно объяснили причину? А зная Бонни существенно больше Кошмара, пришлось поверить этим словам. Да, Бонни злой, но сейчас же он пытается по-хорошему, пытается быть услышанным, что совершенно в новинку, конечно. И у него это получается. С надеждой посмотрев в глаза Бонни, Эван не видит той злобы. Он видит такую же надежду. Мальчик задерживает дыхание, опускает глаза. Желая не мыслить, к кому пойдёт, он делает первые короткие шаги. Кошмарный робот с каждой секундой начинает всё ярче сиять. Но надежды Эвана и его вера в слова Бонни в момент начали рушатся, когда мальчик увидел, к кому направляется. Теперь Эвану приходится тянуть свои чёртовы ноги вперёд. С каждой секундой внутри сжимаются все органы, шаги уменьшаются в ширине. Руки сильно прижимают игрушку, что несмотря на небольшие размеры способна спрятать болящий живот. Глаза тоже болят, но они уже не способны выдавливать из себя солёные капли. Бонни никогда бы не подумал, что ему когда-то придётся молить у этого ребенка что-либо. Но здесь… что ему ещё оставалось? Был ли он способен на ещё что-либо? По крайней мере он добился своего, и теперь, удостоверившись что Эван практически дошёл до босса, может спокойно идти в комнату. Самое главное, чтобы сам Кошмар теперь не потешался над этой попыткой заставить Эвана подойти, хотя, по-видимому, ради этой сцены Кошмар и приказал не трогать сыночка Уильяма. Но… почему же этот мальчишка так… боится, да, он боится. Может, Фредбер ему угрожал Кошмаром? Или же… Кошмар тоже участвовал там? Нет, это не дело Бонни. Пусть они сами решают, что делать. Он не слышал той ночью ни Фредбера, ни Кошмара, лишь надорванный рёв Эвана, что разбудил посреди ночи и кинул в ледяной холод. Осознав, что издеваются не над ним, робот отрубился моментально. Потому Бонни совершенно не способен выяснить что-то ещё — совершенно нет зацепок, а комната, в которой предположительно всё и происходило, давно убрана и закрыта. Ключ необходимо просить у Фредбера, а к приближённому никто подходить с такими заявлениями не собирается. В случае чего, их компашка уже совсем скоро узнает, что произошло. Лучше не лезть не в свое дело, чтобы не было проблем. А то ещё и на нём отыграются… Эван стал столбом. Глаза, залившиеся болью, смотрят на по страшному знакомые черты. К нему не оборачиваются, лишь продолжают заниматься своими делами. Руки что-то перебирают; кажется, что-то крутят и рассматривают. Возможно, Кошмар так и не понял, что к нему подошли. Как и ожидалось: Бонни бросил его на растерзание. Но могло ли быть иначе? Рассвет сопровождается голосками птиц. Они добираются до ушей присутствующих в гостиной. Не так далеко расположилась заветная дверь, через которую оковы дома спадут с тощих рук. Остаётся лишь обернутся и посмотреть, где ты жил все эти месяца. Вроде бы так спокойно… но как же это спокойствие меркнет на фоне сидящего неподалеку. И он ведь его позвал, Кошмар чего-то хочет. Эван находится в метре от треклятого занятого дивана, за которым расположился дорогой стеклянный столик, а чуть дальше, рядом с окном, выключенный телевизор, стоящий на тумбе. Мальчику всегда было интересно увидеть, что показывает экран в его новой реальности. Он и представить не может, что бы увидел. Возможно… помехи. Слева и недалеко от дивана у самой стены расположилась тумбочка, на которой, как и всегда стоит выключенная лампа, подсоединённая к розетке. По правую сторону, на другом конце комнаты стоит громадным прямоугольный и деревянный стол, за которым папа очень часто чертил, что-то читал и спал от усталости. В такие часы, конечно, редко кто решался выйти из комнат, ведь вот он — отец вновь в работе, его нельзя тревожить. Эван хоть и видел кабинет папы лишь единожды, согласится, что чертить там нельзя — мало места для больших чертежей, которые затеряются и порвутся в каких-то очень важных бумажках и папках. Поэтому не зря отец часто чертил за этим столом, оставляя свои крупные тетради и книги полкам книжных шкафов. А сейчас же… эти книжки пользуются большим спросом. Не у всех, но всё же. Свет из окна на данный момент освещает всю гостиную. Ни один источник света не включен. День обещает быть солнечным. На Эвана мимолётно посмотрели прежде чем неспешно встать, взяв что-то в правую руку. Светящиеся глаза в полумраке заставляют дёрнуться и сжаться, отводя взгляд в сторону в попытках забыться, а игрушку прижать ещё крепче. Как такое возможно, чтобы он сделал то самое? Это точно возможно, это точно делал Кошмар? Какой-то… диссонанс. Нет, он просто не верит, что это был этот человек. Он ведь ни разу не издевался над укушенным, этим занимались остальные. Может, там всё-таки участвовал не он, а кто-то другой? Кто-то, у кого также светятся глаза ядовито алым светом; кто-то, у кого была ненависть к укушенному; кто-то, у кого обычные руки могут образовываться в когти… Но ведь это не мог быть Кошмар… они ведь даже не знают друг друга, они даже не разговаривали. Кошмар быстро открыл окно на распашку. Утренний холод тут же вызывает приятную дрожь в руках, прямо сейчас державшие пачку сигарет и крупную, слегка плоскую зажигалку. Губы смыкаются на одной из немногих в пачке, которую совсем скоро спрятали в брюки. Влажность холодного воздуха не позволила с первого раза зажечь край завернутого табака, но через короткое время мужчина добивается своего, с облегчение вдыхая в лёгкие мерзкий дым, оглядывая суровые и пустые окрестности, убирая вмиг закрытую зажигалку во всё тот же карман. Думая, что покурит он быстро, за второй затяжкой он оглядывает сгорбившегося и чуть державшегося на ногах мальчика, с приоткрытым ртом смотрящего тупым взглядом куда-то в пол. Заинтересованные глаза разглядывают ткань новоиспеченной одежды Эвана, бровь своевольно приподнимается. Что это за ерунда на нём? Чего он свою любимую футболку не надел? Сколько бы он не следил за Эваном, этот мальчишка её вообще не снимал. По-видимому, и не стирал. Пф… ребёнок ведь, родители не научили за собой следить… Эван бы уже давно начал рыдать, но просто не в силах. Да и… что-то внутри сдерживает все его эмоции. Оно говорит стоять на месте и не подавать признаков жизни вообще. Хотелось бы верить, что это хоть как-то помогает. По крайней мере, к нему ещё не начали подходить… Как же Фредбер всё-таки успокаивает своим существованием рядом. Не должен был Эван на эмоциях разрывать его… Но… Но ведь… Больно за ту ночь. Это ведь был не Кошмар, нет… Так почему он боится, почему дрожит? Потому что… Потому что он понимает, что Кошмар — это одна из подлинных причин, так? Эван не обманет сам себя, все те надежды — это всего лишь жалкие попытки облегчить свое положение рядом с причиной своего болезненного состояния прямо сейчас. Несмотря на открытое на распашку окно, дышать сложно. Служит ли этому доносящийся тонкий, резкий и противный запах дыма, заставляющий накрыться желанием откашляться, либо же страх… Но Эван держится, проглатывая остатки малочисленной слюны в сухом рту, дабы разгладить першение во ещё болящей и красной глотке. Его пальцы из-за напряженной и тихой обстановки продолжили сжимать кожу плеч под тканью. В доме такая тишина. И за окном, кажется, тоже. Только напряжение, витающее в воздухе, даже тиканья часов не слыхать. Такой забавный. Он думает, что на него не смотрят? Эти аккуратные движения, этот взгляд… Пытается казаться незаметным, абсолютно забывая, что его сюда позвали для… диалога? Эван же, слыша тишину, решил поднять взгляд. Надеясь, что этот человек смотрит куда угодно, но только не на него, мальчик сразу же встречается с пристальным взглядом и лёгкой ухмылкой, из-за чего в страхе опускает голову вновь, заставив кровь забурлить с новой силой. Волосы стали дыбом, как и кожа. И что теперь скрывается за ней, вопрос? Почему он улыбается, чего хочет? Почему он смотрит на него и молчит? Бесконечные вопросы расплываются в голове, они кричат и пугают, но Эван от них никак не может убежать. Его что-то рассмешило? Его смешит положение укушенного, его состояние? Хочет осуществить свои планы, о которых с таким энтузиазмом обсуждал с Фредбером той ночью? И сделать это намеренно? Так, а за что? Просто так, для развлечений? Ему уже достаточно всей этой боли, он не выдержит вновь. Даже от мыслей становится тошно и забывается, как дышать. Кошмара же такое оцепенение немного смущает. Не с этого он бы хотел начать диалог. Чего это он? Чего такой зажатый, чего взъерошенный? Даже ноги с той ночи от своей крови не отмыл, ему нравится ходить так? А он не боится быть уличённый в том, что с ним сделали? Он понимает, что если об этом кто-то узнает, его окончательно загнобят? Кто в здравом уме станет защищать… это? Разглядывая Эвана в голове зреет мысль что это создание действительно способно помнить больше двух дней. Сдаётся Кошмару, Фредбер его недостаточно покусал, раз уж это отсталое в развитии существо ещё может помнить, и, получается, здраво мыслить и рассуждать. Так почему же он подслушивал, раз видел закрытую дверь кухни, в которую хотел попасть по его рассказам, и слышал недобрые планы Кошмара и Фредбера? Почему не спрятался? Нет… Он ещё тупее, чем изначально предполагал Кошмар. Инстинкт самосохранения у него отсутствует вообще. Значит… всё по заслугам. Не умеешь постоять за себя — так будь добр принимать всё что будут с тобой делать, и винить в этом только себя. А ведь по этим глазкам понятно сразу — Эван не понимает, что он виноват. Он думает, что не причастен, что он ничего не мог с этим сделать… Просто… он так манил своей невинностью. Ее хотелось поскорее забрать, присвоить себе как данное. Возможно если бы одежда была подлиннее Кошмару бы удалось держать себя в руках… но теперь это всё лишь догадки. Мужчина поворачивается назад, опираясь копчиком о раму открытого окна. Прохладный воздух освежает, сбавляя пыл. Опираясь локтем о руку, лежавшей на груди, пальцы начинают вертеть быстро-сгораемую сигарету. Поразмыслив пару секунд, Кошмар отстал от окна, высокомерно разглядывая фигуру, к которой решил приблизиться, направляясь к ней очень неспешным шагом. Достаточно неспешным… До ушей дошёл удар сапог. Каждый неспешный шаг. Первый, второй, третий… Голова вмиг опустела, только Эван осознал, что к нему подходят. Кошмар остановился непозволительно близко к укушенному, сделав очередную затяжку. Удерживая дым внутри, Кошмар, разглядывая Эвана, вскоре выдыхает белый пар на мальчика, но тот никак не реагирует — не успевает вдохнуть. Укушенный сейчас заплачет, он не хочет стоять здесь. Почему ему дано сейчас стоять здесь, находится в одних стенах с этим человеком? Что ему нужно? — Кажется, наше недопонимание привело не к очень хорошему результату. Может, нам стоит начать всё сначала? — голос заставляет дрогнуть, он непроизвольно близко. Задрожавшие губы прикусываются зубами, болящий живот напрягается, появляется желание вопить. Но Эван молчит. Мальчик лишь продолжает прижимать игрушку, рассчитывая найти успокоение и безопасность, надежду, что его никоем образом не тронут. Ведь да, это голос одного из тех, кто надумал подарить Эвану новые эмоции, видимо считая, что предыдущих ему было мало. Это был он. Голос разносится в голове эхом, уши ничего другого и не слышат. Хотя, может, Кошмар ничего и не говорил? Раз уж его так боятся, и он способен творить вещи подобно тому дню, слышать и слушать его нужно всегда чтобы просто не стало хуже. Голова начинает болеть. Там отголоски воспоминаний, как он унижал и желал причинить ещё больше боли, настраивал Фредбера стать напористее, быстрее. Вспоминает их безжалостность. Вспоминает их неумолимость. Ни одна слеза, рвущаяся на волю, так и скатилась по щекам. Возможно, их уже и нет под веками и все эти чувства лишь иллюзия? На помятой кофте оказались чужие пальцы, Эван сразу же отреагировал, тихо засопев и сжавшись посильнее. Его трогают, эти руки трогают его. Пальцы медленно скользят к горловине, нащупывая её край между прижатой головой и плечами. Они поглаживают тоненькую кожу шеи и подбородка, щекоча. Глаза слезятся, вскоре зажмуриваются; обнаженные зубы крепко прижимаются друг к другу, а хватка вспотевших пальцев лишь крепчает, принося сильную боль, но которая позволяет всем этим прикосновениям смешаться в одну массу. Мальчик вскоре совершенно перестал понимать, что сейчас с ним делают, вся концентрация ушла в свои же руки. Большой палец погладил мокрую шею вновь, затем и тыльную сторону уха. Он несколько секунд играется с мочкой прежде чем неаккуратно, но терпеливо отвести кофту в сторону, обнажая чёткие ключицы и яркие вены на худой шее. Кошмар, разглядывая бледную натянутую кожу, не сдерживаясь, тушит дрожащей от перевозбуждения правой рукой бычок сигареты о шею, получая естественное напряжение в теле этого существа. Эван тихо сопит, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не закричать от ужаса. Капля слезы всё же скатилась по одной из щёк. В этот же миг глаза неимоверно заболели, следом — и виски. Вот он и заплакал. Не скажешь, что Кошмар был рад всему, что произошло в последние секунды. Нет. Он зол. Он зол с того, что не смог сдержать свои желания прямо сейчас, не смог перетерпеть свои привычки доминировать и унижать. Теперь-то этот мальчишка навряд-ли поверит в такие несбыточные желания Кошмара начать всё заново. Что ж… ну, тогда придётся заставить, а это Кошмар делать привык и сделает это с особым удовольствием. Растерев холодным пальцем образовавшийся ожог от пепла, Кошмар по привычке грубо возвращает горловину на своё положенное место, тут же одёрнув себя за такой поступок. Как же тяжело казаться, а не быть… Эван, сдерживая эмоции, лишь громко дыша, продолжает ждать последующих действий Кошмара. Он не убежит. Он не сможет сопротивляться. Тогда пытался, и к чему это привело? К мысли, а достаточно ли? Может, он делал это плохо, и если бы ещё немного постарался, ему бы удалось выбраться или доказать, что он не слабак и способен сопротивляться? Но это всего лишь доводы, теперь уже доводы… Так лучше не сопротивляться, чтобы не чувствовать помимо боли и страха ещё и угрызение совести, ведь сдался ты сразу. Но адаптироваться под Кошмара сложно, как выясняется. Что это было вообще? Почему он потушил сигарету о шею, тут же начав протирать её как знак извинения, когда перед всем этим предлагал начать всё с чистого листа? Как понять всё, что Кошмар делает, и как понять его подлинные мотивы, если его поведение и настроение настолько переменчивы? Но что не сделаешь, чтобы просто выжить… Он стоит здесь просто потому что тогда не до конца сопротивлялся? Должно ли быть так? Может, он должен был… исчезнуть? Ощутить покой, истинную лёгкость и наконец-таки одиночество, которое когда-то ненавидел? Но ведь он боялся смерти в ту ночь, он не хотел, чтобы это продолжалось, а своим сопротивлением он лишь доказывал это и делал ситуацию только хуже, и скорее всего те терзания из-за самого же мальчика длились бы значительно дольше. Сделал ли он себе же лучше, когда обессилел и погряз в смирении? Или же ему всё-таки удалось бы выбраться? Эван просто надеется, что все его попытки были не за зря. Кошмар же в это время спокойно развернулся к дивану, сжимая в руке окурок, откидывая его в пепельницу, при этом садясь. Закинув ногу на ногу, а руки на спинку дивана, мужчина обернул голову в сторону Эвана, начиная разглядывать укушенного уже под другим углом. Ему теперь дано видеть больше: болезненная худоба цепляет глаз ещё сильнее, она хорошо сочетается с милым личиком и смотрящими в сторону запуганными глазами. А главное — пару застывших дорожек крови на все таких же голых ногах. Вроде бы и забавно, но… неужели так сложно просто встать и смыть кровь? Раз уж он сейчас стоит, то это значит, что ему было не так уж и больно, хотя признаться честно, от него до сих пор веет кровотечением. Но не будет ведь человек с подобными травмами устойчиво стоять на одном месте уже как в течении минут пяти? Ему ведь больно. Даже если прошло уже больше двух суток, такие травмы, а тем более для деток, как бы… смертельно опасны, тем более, когда эта шлюха осилила в себя сразу два члена. А он сейчас стоит практически как ни в чём не бывало. Может он уже до этого кем-то потасканный? Но, так или иначе, Кошмар пока не торопится лишать Эвана жизни, пусть походит дырявым. А на вопросы «за что?» можно отвечать мерзкими ответами и такими, чтобы в потерянных глазках читались и обида, и злость, и страх, и боль. И омерзение от себя. Чтобы его начало тошнить от самого себя и своего тела, чтобы ему нужна была чужая поддержка, чтобы эту израненную душу пытались залечить кривыми швами, и чтобы даже за это он был благодарен. Ведь есть человек, которому не противно сидеть рядом, разговаривать и трогать. Есть человек, которых хоть и за плату, но посидит рядом и послушает твои сопли, даже не предаваясь в детали. Он просто пропустит мимо ушей, а ты даже не поймёшь этого, ведь хватит одной чужой улыбки чтобы ты растаял и понадеялся, что кому-то нужен даже таким. Он испытал такую боль, а прямо сейчас стоит под боком и боится шевельнуться. От этих мыслей перехватывает дыхание. Как же ему тяжело, как же ему больно… хочется наслаждаться этой картиной ещё хотя бы пару минут… И так ведь понятно, что стоять, причём так уверенно, даётся ему с непосильным трудом, за это нельзя не похвалить, правда мысленно. Что только не сделаешь под чувством страха. Терпит всё, терпит своё обезвоживание, свой голод. Но… если Эван не согласится на предложение так называемого сотрудничества, то Кошмар так и не пойдёт на уступки. В этом месте еда и вода — роскошь. Необязательная, однако на деле ведь очень необходимая, и для Эвана из всех этих тупых существ — в первую очередь. Кошмару же это свойственно понимать, но не ощущать. Он не знает, что такое голод, что такое обезвоживание — для него это всё бессмысленно… если не считать ещё не отсохших вкусовых рецепторов, что алкоголь и сигареты ощущают также часто, как остальные еду. — Знаешь… — он смотрит назад в коридор, ухмыляясь, вскоре возвращаясь разглядывать Эвана, — у тебя достаточно плохая репутация здесь. А я не всегда могу уследить за поведением этих надоедливых роботов. Может, — опустил он взгляд, — ты бы пожелал помочь мне в этом? — исподлобья Кошмар смотрит на мальчика. Неправильная улыбка не сдержанно красит лицо. Эван не сразу начинает подымать голову. Глаза поднялись с пола чуть выше, они начинают двигаться, разглядывать недалеко стоящий столик. В конце концов он стал выглядеть живым. Однако даже так он смотрит куда угодно, но только не на Кошмара. Вот же, хах, боится даже посмотреть. Заинтересовало ли его это предложение? А возможно даже само существование вопроса? Сказать сложно, как и открыть рот, чтобы высказаться. — В случае, если они делают что-то неподобающее или же обижают тебя — ты доносишь это мне, и я принимаю меры. Я и ты остаемся в плюсе, не думаешь? Эван сразу же заморгал чаще, головная боль резко ушла на второй план. Что-то внутри начало цвести. Что-то теплое, что-то светлое. Может это очередная надежда? Надежда на то, что Эвану удастся сдружиться с Кошмаром? Зачем же тогда предлагать такое сотрудничество, если для Кошмара он никто, а лишь раздражающий объект? Может Кошмар действительно понял, что сотворил и решил сгладить углы таким замысловатым извинением? Хотя разница? Он лишний объект, не более. Никто не хочет дружить не то что с ним — друг с другом. А что если его возненавидят ещё больше? Не Кошмар, нет — как раз-таки остальные роботы. Им ведь не понравится, что мальчик доносит на них. Его невзлюбят, просто захотят убить. Отомстить. Вновь. А если они решат сделать то же самое что и Кошмар с Фредбером? Получается, чтобы сохранять свою шкуру от злобы остальных ему придётся постоянно сидеть рядом с Кошмаром? Просто постоянно ходить по пятам? Но если он откажется, то помимо проблем с кошмарными роботами появится ещё одна — их босс. Он ведь хочет по-хорошему, верно? Так, может, чтобы не играть с судьбой, согласиться? Ведь если он согласится, то получит защиту. Просто… почему Кошмар умолчал о возможной неприязни в сторону мальчика со стороны остальных подопечных? В тот момент ведь Эван станет беззащитным. Он не сможет уйти от Кошмара, когда в округе бушует гнев остальных, его просто разорвут в клочья. Он просто оказывается в какой-то ловушке, оказывается один на один… с ним. Эван не подружится, нет. В страхе нет места дружбе, а сидящий неподалёку ничего другого не вызывает. Он собственно и не пытается как-то разрядить обстановку. Своим молчанием в ожидании ответа он делает только хуже. И ведь действительно, Кошмар не собирается предпринимать попытки расслабить укушенного в такой непростой ситуации. Просто лишь одно слово, что донесётся из рта мальчика послужит ему ответом для последующих решений: защищать всё-таки от редчайших нападок или нет? Если бы он согласился… то им было бы легче манипулировать, но тогда вся эта ситуация становится просто скучной. Но вроде бы той, которую он так жаждет. И радоваться ли, когда Эван начал махать головой в стороны, прижимая эту разорванную куклу к себе в жалких попытках защититься? Возможно, но так или иначе реакция Кошмара была вовсе недоброй. Скорее на автомате от вида отрицательного ответа Кошмар сжал кулаки и челюсти, но уже спустя секунду быстро расслабляется, помня, что именно в эти секунды эмоции нужно держать при себе. Открыв глаза, Кошмар недолго уставился на бездвижно стоящего сбоку от дивана Эвана. Мужчина натягивает ухмылку, несдержанно резко встает, заставляя укушенного сильно дёрнуться и сделать шаг назад, прямиком к стене. — Нет, ты, наверное, не понял, — Кошмар пытается усмехнуться над тупостью Эвана и сдержать угрожающий тон, но у него не получается, Эван всё равно слышит этот дрожащий голос от разрывающей злобы. — Ты получаешь защиту от меня, — Кошмара начинает раздражать молчаливость. Ради приличия он может хотя бы поднять свою голову, когда к нему обращается Он? Эвану действительно повезло не стать жертвой его тирании ещё раньше. Оказывается, те дни издевательств компашки аниматроников было лишь небольшим недугом. Так думал мальчик и в ту ночь прежде чем заснуть таким желанным сном. Когда израненная и поврежденная кожа горела пламенем; когда свежего воздуха в комнате не было от слова совсем и приходилось дышать одной только пылью. Эван понимал, он принял свою участь. Он не был готов, но осознавал, что подготовка и не важна. Важно лишь чужое желание; лишь те люди, с кем Афтон никак не связан. Но сейчас Эван понимает, что… Нет… Этого не должно происходить. Э-это ведь… неправильно, верно? Эван от такого накала и так не радужной обстановки ощущает себя ещё хуже. Потемнение в глазах от тянущих болей заставляет пожелать улечься на пол и просто пережить всё, что с ним сделают в порыве злости, будучи в беспамятстве. Но он сдерживается, ему удаётся устоять и даже слегка выпрямиться. Хорошо, он получает защиту от остальных. Но кто защитит Эвана от самого Кошмара? И так понятно, что после всего, что с ним сделали, Кошмар не возьмёт такую на самом деле маленькую плату в обмен на защиту. Ясно одно — он задумывает ещё что-то. Что-то, о чём не говорит, ведь это невыгодно. А может, Эван всё надумывает? Тогда почему же прямо сейчас Кошмар настолько зол, даже сдерживаясь? Что он скрывает, чего хочет? И что будет сейчас? Или же Кошмар решит пощадить и не будет издеваться над тем, кто даже не способен сопротивляться? Он ведь выше этого? — Почему ты молчишь? — что-то внутри вопит от злобы. Эта шкура хотя бы взгляд свой подымет наконец? Такое поведение неприлично, просто неуместно! Почему безугрозные требования игнорируются? Он не понимает по-хорошему, не понимает, что с ним хотят по-хорошему? Требование обязано быть выполнено сразу же, а этот мальчишка рассчитывает на поблажки за грустненькие глазки? Бред! Если он хочет слышать голос Эвана — тот безоговорочно должен подчиняться. Неплохо этот мальчишка расположился на шее Кошмара… Только что он на ней забыл, вопрос? Мужчина намеревается получить своё. Рука быстро потянулась к лицу, но она промахивается, когда мальчик в громком вдохе внезапно дёрнулся, в страхе отходя ещё на шаг назад. И это сработало на нервах мужчины. Он никогда ими не обладал, его устойчивости и спокойствию сейчас можно было бы аплодировать. Он никому и никогда не позволял вытирать о себя ноги, но именно этот сукин сын делает это как никогда часто, справившись с этим за короткий промежуток времени! Мужчина уже отошёл назад, поворачиваясь к поникшему мальчику спиной, протирая вспотевшими руками лицо в попытках продержаться ещё немного. Эван, разглядывая его, понимает свою ошибку, но осознает, что по-другому бы и не отреагировал. Он испугался, не ожидал, что к нему потянут свои руки, дабы схватиться за лицо. Череда глубоких вдохов не успокаивают. Попытки успокоиться выглядят жалко, они начинают раздражать не менее чем стоящее позади существо. И, как Кошмар и полагает, мальчик наконец-таки добивается своего. — Я пытался по-хорошему, — посмотрев в потолок, сказал сам себе Кошмар. Глубоко и тихо выдохнув, мужчина оборачивается к Эвану и недолго разглядывая, двинулся вперёд, заставая, как от его приближения сжимаются. А когда подошёл достаточно близко, чтобы даже не вытянутой рукой схватить Эвана — сжимает кулак на коротких волосах и запрокидывает голову, однако даже это не вырвало из уст укушенного и писка. Он продолжает молчать, держа красные веки закрытыми. — На меня смотри, когда я разговариваю с тобой, — несдержанно шипит Кошмар, злясь ещё больше, однако Эван, чуя что делает только хуже, слегка приоткрывает их, стискивая зубы и сжимая губы в тонкую полоску. Глаза смотрят в чужие: такие запуганные, полных каких-то несбыточных надежд. Что ж… дети всегда надеются на лучшее. Живут надеждами, когда не получают того, чего хотят. Но они лишь злят. Внутри Кошмар так и не чувствует какую-то жалость или что-то, говорящее остановится. Нет… Наоборот, оно говорит продолжать. И естественно Кошмар не в праве противостоять таким чувствам — таким знакомым и приятным. Потому, недолго думающий мужчина, грубо отпустив ноющие корни грязных волос, позволяет Эвану простоять нетронутым ещё парочку секунду прежде, чем достаточно сильно ударить по щеке, тем самым даруя наказание за неподчинение. Мальчик всё-таки не удержался и сразу же и упал на пол, успев отпустить игрушку и подставить ладони у груди, минуя удар челюстью и носом о пол. Откашлявшись, укушенный стал хныкать, поднимая взгляд с досок пола на выход с гостиной прежде, чем его схватили за шкирку и потянули в сторону дивана. По комнате разносится крик, Эван сразу же пытается схватиться за чужую руку и отодрать от себя, но, кажется, делает только хуже. Схватив хрупкую шею, Кошмар лишает мальчика возможности двигать головой. Каждое движение доносится болью где-то глубоко внутри. Она доходит вплоть до плеч и локтей. Было лучше, если бы он согласился? — Воспользуемся действенными методами. Как же жаль, что мальчик в очередной раз задумался об этом, когда уже поздно. Его кинули на диван, Эван автоматически разворачивается на спину, успевает встретиться взглядом с мужчиной и оцепенеть от ужаса, осознавая, в каком он сейчас положении, и кто сейчас расставил руки у его плеч. Только Эван увидел лицо Кошмара, только увидел светящиеся глаза, тёмная картина прошлого озарила его. Он вызывает ужас. Он рядом, вновь касается, наплевав на естественное желание укушенного не трогать его. Мерзко. Мерзко не только от происходящего, но и от себя; от того, что он это ощущал, что ему даровали это. Эван лишь успевает сжаться и застыть, раскрывая остекленевшие глаза шире, однако прилив холода от чужих рук, вскоре накрывшие шею, заставляют проснуться и осознать происходящее. Голова сразу же пытается прижаться к плечам, но хватка на шее лишает возможности обезопасить себя от удушения. Чужие пальцы давят на чувствительные участки, вынуждая корни волос и виски мокреть от стекающих слёз. Боль сильно сжатой шеи волнами проходит по всему телу, которое тут же пытается принять какие-то жалкие попытки сопротивления. Но тут оно окоченело, не позволяя себя защищать; что и удается делать — вмиг ослабевшими пальцами сжимать запястья рук тирана, неумолимо продолжающего давить на самые важные для жизни точки, лишая существо под собой даже хрипа. Кошмар придавил укушенного к дивану сильнее, навалившись на него всем возможным на данный момент весом. Ладони придавливают кадык ещё сильнее. Слабые попытки сопротивления и покрасневшие запястья игнорируются боссом, он с интересом разглядывает задыхающегося Эвана. Его закатившиеся глаза перестают что-либо видеть, поглощаясь ужасным удушением и давлением в черепной коробке. Руки уверенно начинают слабеть, он не в силах более держаться за чужие запястья. Только попытавшись вразумить свой разум и завладеть своими же конечностями, Эван кидает это дело, ощущая внутри разодранных кишок сильную и резкую боль. Тело ниже таза вмиг расслабляется, ноги падают на диван. Рот раскрывается ещё шире в попытках что-то сказать, но, к сожалению, однако по понятным причинам, ему не удается даже что-то прокряхтеть. Надо ведь бороться. Но почему же он не в силах именно в такой ответственный момент? Почему тело не слушается? Он ведь не хочет умирать, он хочет жить, и жить нормальной жизнью. Так ради неё стоит что-то предпринять, тем более, когда страшно; тем более, когда ты на волосок от смерти. Так борись. Дай себе шанс вздохнуть. Область паха начинает противно, но знакомо ныть от такой картины. Разве это не потрясающе, когда под тобой тот, кто совершенно не способен сопротивляться; тот, кто от недолгого удушья уже закатывает глазки, ослабевает, начинает просто умирать? Из-за твоего выбора. Потому что ты так захотел. Захотел чужой боли, которую тебе на радостях и даруют. Как же это… возбуждает…! Кошмар закусывает губы, с особым восхищением начиная разглядывать синеющее лицо. Хрупкая шея сейчас пылает в его руках, внутри неё все пульсирует, но ещё пока не хрустит. Его сердечко, его кровь. Всё, что сейчас пытается держать в этом теле жизнь — всё это так зависит от решения постороннего лица, но никак не своего хозяина, его мнение здесь не учитывается… выживет ли он, или нет… И смысл организму сопротивляться? Он ведь не властен что-то решать. До этого идиота эта новость дошла быстро, потому он совсем скоро расслабляется. Собственно, как и в ту ночь, ничего удивительного. Когда уже Кошмар стал ощущать грубой кожей ладоней внезапно ослабевающие удары сердца, он убирает левую руку. Эван мигом пытается подняться на локти чтобы наконец-таки вздохнуть и откашлять всю слюну, застрявшую в горле, но ему не позволяют двигаться с места даже ради этого, одна из рук ещё находится на его горящей и мокрой шее. — Думаю, ты хочешь познакомится с ними поближе, — подвигав пальцами Кошмар начинает ожидать реакции мальчика на деформацию такой привычной и обычной руки в настоящую. Откашлявшись и наполнив лёгкие воздухом, Эван бессильно, приоткрытыми глазами, лицезреет как нормальные пальцы белой руки удлиняются, темнея и твердея. Образовываются лезвия. Такие блестящие, такие чёрные. Как и в ту ночь. Ими ему порвали футболку, ими изрезали ногу. А что теперь? Мальчик начинает хрипеть, голова ломается от сильных вспышек мигрени, его сильно тошнит. Проглатывание вытекающей слюны делу не помогало, кажется, что от этих действий желудок сворачивается только больше. Мокрыми, болящими и красными глазами Эван смотрит на когти без мыслей о том, что придётся пережить на этот раз. Может на нём появятся очередные долго сходящие раны на теле? Он не хочет… всё это терпеть… Для чего всё это было, для чего его душили? Ответ всё тот же: для развлечения? Эван молчит. Может, Кошмар желал слышать просьбы прекратить эти пытки и просто отпустить, но скорее всего он этого не дождётся. На шее до сих пор чужая рука, давящая на ее хрящи. Афтон ведь ничего не сделает, он слаб, он просто… ничто. Рядом с ним. Почему-то именно Кошмар властен над его судьбой. Правильно ли это? Но если Эван не в силах управлять ею, то естественно это будет делать кто-то другой. Кто-то более опытный, более смышлёный, более властительный и знающий цену всем своим действиям. Раньше это был отец: он всегда говорил Эвану как и куда ходить, с кем общаться и что делать после школы. А сейчас… Сейчас это будет делать Кошмар, верно? И он также будет наказывать в случае непослушания? Верно, ведь как раз этим он и занят. Мужчина отпустил шею и схватился за затылок Эвана, приподнимая его голову. Когти левой руки касаются чужих щёк, они неощутимо продвигаются к приоткрытому рту. Минуя красные губы Кошмар проталкивает во внутрь два когтя, раздвигая их, дабы открыть рот шире. Лезвия портят уже коренные передние зубы, царапая их. Нехотя рот открывается, Эван приоткрывает глаза, но молчит, не перечит. Тут его голову запрокидывают, хватаясь за волосы, продолжая держать когти в полости рта, сразу же порезав верхнее нёбо. От резкой боли Эван вскрикнул, до последнего не веря, что во рту два когтя, успевшие поранить его. Когда же Кошмар решил пододвинуться и чуть ли не улечься на укушенного, Афтон закричал только громче, начиная хныкать. Ладони оказываются на чужих ребрах, так и прося не лезть и не прикасаться к нему. Но этому лишь смеются. Он в действительности пробуждает странные и опьяняюще чувства похлеще всякого алкоголя. Возбуждает своей слабостью, своей естественной, детской невинностью, своим голосом, своими жалкими глазами… такими потерянными, такими блестящими и живыми. И всё это должно принадлежать Кошмару. Он так жаждет покоя, жаждет, чтобы от него отстали. Видимо Эван действительно не понимает, что всем своим видом и потугами вырваться лишь провоцирует. К чему эти игры? Когти медленно и аккуратно начинают проникать глубже в рот. Старания не задевать полость увенчались успехом, только лишь задел прилегающий к верхнему нёбу язык, который сразу же скользнул вниз к своему основанию. Лезвия, оказываясь в жаре ротоглотки, начинают резать нежную слизистую, когда они несоразмерно больше по ширине пытаются пробраться глубже. Мальчик громко захрипел, тут же пытаясь проглотить инородные предметы, быстро пожалев об этом. Он слёзно завопил, открывая глаза и чётко ощущая, как глотка зацепилась за один из когтей. И он делает всё, чтобы перебороть желание глотать. С болью в горле он смотрит в потолок, молясь, чтобы всё, что сейчас происходит, оказалось чёртовым сном. И так практически сухой рот становится сухим ещё больше, затем на языке чувствуется чёткий привкус едкого металла, кровь начинает затекать в дыхательные пути. В него просто запихнули лезвия. В его горле сейчас два ножа. Они соприкасаются с гортанью и миндалинами, вызывают приступы рвоты, острую, вызывающую слёзы и рёв боль. Но он терпит. Терпит незримый ужас. В каком же он положении сейчас. Он не может пошевелиться, не может глотать, даже не способен нормально вдохнуть из-за огромных тёмных штук, некогда называемыми пальцами. И Кошмар сделал достаточно, чтобы основания пальцев потерялись где-то внутри, до последнего продавливая руку в чужой рот, чтобы пальцы оказались максимально глубоко. Теперь мужчина пытается расслабить руку, прежде чем косо глянуть в испуганные и потерянные от неизвестности глаза, расплываясь в зримой улыбке. Что же у него в голове прямо сейчас? Может, пустота? Может он знает, что произойдёт прямо сейчас? А может лишь догадывается? Может… он надеется, что на этом их совместное времяпрепровождение окончится…? Ну уж точно не смертью Эвана, пусть и не рассчитывает. По комнате раздаётся очень глухой, тяжёлый и не похожий на человеческий крик. Эван мгновенно стал захлёбываться кровью, попадающей в трахею и глотку. Его горло начали резать. Просто раздирать изнутри. Медленными, но такими уверенными и аккуратными движениями, дабы просто не продырявить насквозь. Боль сводит с ума, мальчик не может перестать вопить и проглатывать всё накопившееся во рту и горле. Вновь он, а скорее его тело совершает ошибку… Пищевод, гортань, ротоглотка — все буквально само насаживается на острые лезвия когтей Кошмара. Глаза растопыриваются от боли, Афтон не может перестать кричать, из-за чего в рот снова попали капли нескончаемой крови. Он пытается отпихнуть от себя Кошмара, сильно бив его по рёбрам и груди, но они игнорируются. Он, обезумев во второй раз, с каждым мгновением перестаёт держать себя под контролем, пьянея властью и раздирая внутренности всё настойчивей, грубей и чаще. Ступни резко ложатся на чужие ноги. Пытаясь поднять их выше, чтобы каким-то образом опереться о чужие бока, Эван встречается с резкой, будоражащей болью по всему телу, заставляющую в секунду остановится и замереть. Через пару секунд тело безуспешно пытается расслабиться, а ноги улечься обратно. Снова она. Вновь лишает возможности дать сопротивление. И почему-то даже в такой момент настолько же сильная и беспощадная. Она — как напоминание его попыткам когда-то выбраться из похотливых рук несколько суток назад. А что… если бы он тогда наоборот… не сопротивлялся…? Звучит глупо, но… может, если, увидев полную покорность, возможно уважение и страх, они бы… сбавили пыл? Может, было бы не так больно? Но возможно ли там хоть что-то, помимо боли? Его бы ничего хорошего и в том, и в другом случае не ждало. Эван пытается выплюнуть всю кровь, накопившуюся во рту. Капля за каплей проникает в дыхательные пути, он просто захлёбывается ею. Он мысленно молит, просить прощения за всё, что сделал не так. Эван хочет, чтобы его просто отпустили, дали побыть в одиночестве, дали возможность пожить без чего-то сдавливающего грудную клетку. Мерзкий груз не покидает тело уже несколько месяцев, а теперь… Теперь он просто боится существовать в этом доме. В нём лезвия. Это если бы… Это если бы его брат сказал своим друзьям схватить его за руки и крепко держать, крутя при этом нож в руках, который Майкл совсем скоро запихает в его рот. Но ведь каким бы брат не был жестоким человеком… такая мысль никогда не появлялась в голове Эвана. Потому что это дико, это невозможно. Такого не делают с людьми. Такого не делают ради воспитания. Даже в наказание. Всё это, это просто… пытки. Почему он не теряет сознание, как тогда? Руки мальчика бессильно сжимают чужие плечи, закрывая зарёванные глаза в надеждах, что вот-вот это всё закончится и Кошмар встанет с него. Сам же мужчина достаточно наслушался животных и рваных криков. Наскучив раздирать и так разодранное, Кошмар, напрягая когти, вытаскивает их, выскабливая куски внутренней плоти, что вскоре оказались съеденными мужчиной. Он с особым удовольствием облизывает каждый из двух когтей, до сих пор держа выплёвывающего кровь мальчика за затылок. А когда он открыл глаза, уже более трезво анализируя ситуацию, с восторгом разглядывает окровавленный, широко открытый рот и потерянные, однако такие желающие жить блестящие глаза, пропитанные болью. Он так цепляется за свою никчёмную жизнь. Проглатывает такой ценный воздух вместе со своей же кровью. Видно, что он готов на всё, лишь бы в итоге оказаться выжившим. И насколько же он на деле слаб, насколько не уважает себя и унижен, раз так быстро сдаётся? Самое то, чтобы славить эго Кошмара и придавать его удовольствию в такой компании. Может Эван действительно создан для него? Ну, если не для Кошмара — значит ни для кого более. Он не может принадлежать кому-то ещё. Мужчина отпускает болящую голову, ноги становятся на пол, он расслабленно опирается спиной о спинку дивана, успокаивая взволнованное сердце. Через пару секунд обернувшись на аккуратно поворачивающегося на бок и при этом трясущегося Эвана, который, видимо, сейчас начнёт блевать своей кровью, Кошмар всё же терпеливо и тихо произносит: — Проваливай, пока я тебя не убил, — как только чужие руки оказались на спинке дивана, Эван дёрнулся, он поднял размытый взгляд выше. Видя, как Кошмар сидит в ожидании, Эван начинает медленно слезать с дивана. Угроза была воспринята всерьёз, Эван со страхом пытается вытянуть ноги, расположенные между диваном и поясницей этого существа, и через сильное головокружение ему удастся тихо поставить их на пол. Не в силах поднять голову от боли, Афтон сначала полностью поворачивается на бок, садясь на болящий зад, и только потом пытается встать. Он старается держаться на ватных ногах без какой-либо опоры, осознавая, что уже злит Кошмара своей кровью, капля за каплей спадающая с губ на пол. Большие пятна разливаются по древесине, некоторые мгновенно впитываются, позволяя избежать подскальзывания, что уже говорить о испорченном диване. Водолазка вместе с руками, пытающиеся удерживать кровь и страшно болящую шею, совсем скоро оказываются в ярко-красной краске. Кофта прилипает к груди и ключицам, а пальцы рук — друг к другу. Эван даже не понял, как дошёл до комнаты. Все было… как в тумане. Он лишь помнит болезненные вспышки темноты в глазах и голове, и как он изо всех сил хватался за проём двери своей комнаты. И то, как желанно упал на матрас кровати, тут же погружаясь в головокружительную темноту… С момента как мальчик ушёл из гостиной настала кромешная тишина. Ни звука в доме, да и за окном как-то всё притихло. И Кошмар поддерживает эту тишину. Почему-то он нервничает, растирая руки друг-другом, попутно кусая губы и тряся ногой. Ведь всё прошло не по плану. Он всегда любил насилие и когда Эван делает всё, чтобы Кошмар применил силу, он просто не в состоянии бороться со своим существом. Он с радостью причинит вред, с радостью истязает. Но сейчас… он сделал это слишком рано. Эван не доверился ему и теперь Кошмару придётся изворачиваться ещё усердней, чтобы заполучить его внимание. Не ради любви, не ради счастья Эвана, нет — ради удовлетворения Кошмара, ради его желаний поиграть с его эмоциями, с его чувством вины, с его травмами. Это даже звучит заманчиво. Ведь даже если он будет противиться — Эван ведь до сих пор ребёнок. И что он сделает Кошмару? Он определённо заслуживает к своей персоне внимание, которое Кошмар недодал за эти пару месяцев. Но как жаль, что его лелеять не будут. Тем более после сегодняшней встречи. Это существо вообще имеет уважение к Кошмару? Он, засунув язык куда поглубже, столбом стоял на одном месте и практически всё время смотрел в одну точку. Кому будет приятно разговаривать с макушкой и даже затылком? Эван… поступил некрасиво. Неправильно. Он вообще не поддержал попыток Кошмара вести адекватный, внятный диалог. Вместо этого мужчина общался с мебелью. Но так как вид укушенного в поле зрения вызывает восторг, Кошмар как влюбленный даст Эвану ещё пару шансов, а если его и дальше будут игнорировать — пусть молчит. Не сильно-то и его мнение важно. Точнее, оно вообще не важно. Сомневаясь в умственных способностях Афтона, Кошмар и не думает, что их диалог всегда будет стоящим и переполненным каким-то смыслом. А может это и привлекает? Просто… мужчина всё время думает о причине влюбленности. Во что влюбляться, за какие заслуги? Он мелкий зашуганный уродец, который не то что его — ничье внимание не заслуживает. Мог полюбить из-за слабости? Из-за на деле такого лёгкого доступа к тугому и худеющему телу? Ну кто же его будет защищать? Дорогого и любящего папочки здесь нет, не к кому бежать за спасением. Да он и не торопится защищаться, его всё устраивает. Эти глаза, что с мольбой смотрят на него… какими надеждами на лучший исход они только что блестели… Кошмар поставил руки на колени только что расставленных ног. О чём он думает, что с ним? До той ночи он видел Эвана с глазу на глаз два раза. И даже когда он позволял себе следить за его скучнейшим образом жизни, не ощущал внутри себя такую… помешанность. После той ночи он не может не думать о Эване, он постоянно у него в голове. Все эти дни он думал только о нём, и до сих пор не может собраться с мыслями. Его крики в ту ночь, его изнеможение, его жар… его глаза, его голосок… Все такое… приятное, такое желанное, такое горячее. Внутри такая теплота при мысли об Эване, Кошмар на редкость стал ощущать себя живым. Новый опыт позволяет разнообразить бытовую жизнь и теперь мучать остальных Кошмару становится всё менее интересно. Ведь есть Эван… Тот, кто тогда кричал под ним, кто цеплялся за свою безопасность. Он не хотел этого, сопротивлялся как мог, но в итоге всё равно был как дешёвая шлюха изнасилован. Естественно, мальчиков ведь учить как правильно одеваться не надо. И кому теперь такая вещь нужна? Только Кошмару. Он теряет всякую гордость от этих мыслей. Нет, ему не нужен брак — по-другому и не назовешь, — неужели он не достоин большего? Теплая улыбка медленно растворяется с лица, Кошмар понимает, что из-за Эвана он совершенно перестаёт быть тем, кем всегда был. Он стал таким лояльным… Чёрт побери, Кошмар никому не позволяет себя игнорировать. Все чётко слышат приказ и выполняют его, а в случае, если выполняют плохо — без замедлений наказываются. А ему… Нет… он просто ещё не осознал, с кем связался. Скорее всего их следующая встреча пройдёт куда более гладко и Афтон будет вести себя рядом подобающе, и он даст шанс Кошмару сыграть роль заботящегося человека. Об этом думает и мальчик, когда просыпается от болей в горле. Из широко открытого рта вытекает кровь, смешанная со слюной. Боль заставляет зажмуриться, першение — перестать дышать. Вытекающая из рта кровь вскоре протирается с губ ладонью, когда тянущая и очень тяжёлая боль спала на парочку секунд. Эван хотел было подняться, чтобы отодвинуться от липкого места на подушке, но сразу же забрасывает это дело, ощущая каждый порез изнутри. Из глотки вырывается кашель, который он всеми силами пытается побороть. Ему страшно, он никогда до этого не кашлял кровью, она буквально вытекает из него. Кажется, что он сейчас так и умрёт. Во всей этой боли… Видеть свою кровь на подушке и матрасе страшно. Ему тяжело дышать, приходится делать короткие, под стать биению сердца вздохи. Грудная клетка болит от страха, Эван просто представить не может что теперь будет с ним. Он так и не понял, как пережил эти сутки после той ночи… теперь же ему придётся пережить и это. Голову настигла мигрень, укушенный с ломаным движением пытается улечься обратно на подушку в надеждах, что боль его оставит. Но она только начала расти. Шея не может расслабиться, глаза не способны более закрыться. Они начинают болеть. И максимальный дискомфорт они ощущали в момент вытекания слёз, а далее — желанное успокоение. Протерев слёзы через пару секунд, не ощущая боли хотя бы в глазах, Эван начал вспоминать, что произошло. И он просто не может поверить, что пережил это. Неужели это всё взаправду? Как это возможно? Он, как и после той ночи надеялся и даже мог поклясться, что все это сон, но… он ошибается уже как во второй раз. И так будет продолжаться до тех пор, пока его не убьют? Каждый его день будет наполнен болью, а когда ему полегчает — всё будет повторятся? Такова теперь его жизнь? Взгляд размылился когда он на секунду задумался о том, что теперь его ждёт в этом доме. И он просто в ужасе… Непередаваемом, тихом, таком с виду спокойном. Как вообще всё это может быть реальностью? Как вообще он жив с такими ранами? Как возможно пережить ножи в горле, специально раздирающие твои внутренности до отходящих кусков? Как можно постоянно истекать кровью и при этом ещё быть в сознании? Бредовом, каком-то галлюцинационном, но сознании. Он их ел, Кошмар съел куски его глотки, оказавшиеся на когтях. Они были такие тонкие, они были такими красными, капли стекали прямо на чужие ноги. А кровь на когтях затем была жадно слизана с лезвий, словно для него это был особенный деликатес. Эта картина казалась настолько нереальной, что Эвану до сих пор кажется, что ему всё это померещилось. Его внутренности… съели. Н-но может, это действительно не правда? Эвану было настолько плохо что он, может быть, оказался жертвой бреда и это просто его тошнотворная фантазия? Не реальность? Может он даже и не смотрел на Кошмара, не смотрел на его кровавые когти. Не видел, как тонкие полоски исчезли, оказавшись у чужого рта… Ногти ломаются под тканью водолазки, которую пытались расчесать. Всё горит, просто полыхает огнём и жгучим перцем. Они щекочут. Он чувствует, как они касаются друг друга, как раны разъедаются от жары. А боль? Такая тягучая, такая едкая, такая давящая и горящая огнём. Тело хочет выкашляться, его постоянно пробивает на кашель, но Афтон продолжает держаться, хрипя ломанным голосом. Больно… Голова гудит, всё болит и ломит. Его одолевает страшное бессилие. Эван не в силах поднять голову либо двигать конечностями. Лишь порезанный язык периодически обходит сухие губы, чтобы слизать кровь, естественное желание проглотить игнорируется. Вскоре грязная слюна, скопившаяся во рту и вовсе выходит из рта, ещё больше портя подушку. «Папа». Он скучает, правда, очень сильно скучает. Может быть папа и не поверил бы в это, но мальчик уверен, что скоро бы это приняли за подлинный факт. Так хочется прижаться, быть рядом с ним и наконец, впервые за несколько месяцев и тем более за эти пару дней ощутить безопасность рядом с родным человеком. Отец бы, по старой привычке бубня что-то себе под нос, но оказал бы поддержку своим присутствием. Он никогда не любил контактировать со своими детьми, но, когда им по-настоящему было плохо всё-таки шёл на эти уступки. Он мог приходить в эту комнату, трогать лоб чтобы узнать горит ли его ребёнок. Затем усаживался за кресло в углу комнаты и периодически косился, разглядывая, всё ли под контролем. Было такое пару раз… Тогда он приходил с работы… уставший, но всё равно удосуживался подняться и посидеть рядом. В руках обычно была газета, которую он пытался читать при тусклом свете, комната даже несмотря на открытое окно начинала слабо пахнуть его выветрившимися духами. Для Эвана это была особенная поддержка. Возникала вера в то, что папа на деле любит их. Даже его. Эван хочет понимания, хочет поддержки. Чтобы кто-нибудь прижал к себе и сказал, что всё будет в порядке. Что теперь его никто не обидит, что рядом нет врагов. Что есть только он — человек, способный на сочувствие, на понимание. Как можно ощущать безопасность, как можно ощущать себя под защитой? Как теперь находится в таких когда-то родных стенах, почему Эван теперь не чувствует в них комфорта? Где же тот человек, о котором он так мечтает? Где, когда он так нужен? Закрывая глаза, когда боль приедалась и он беззвучно пытался вытерпеть её, мальчик, видимо, засыпал. Спал он плохо, бесконечно ворочаясь и из-за этого просыпаясь. Головой в принципе теперь двигать невозможно. И когда его настигает боль, он быстро берёт в легкие воздух — задерживает дыхание и всеми силами старается не издавать ни звука. Иногда отпускает, и глаза снова как магнитом смыкают веки, сознание плывет по темноте, таком желанном покое, которого нет, только он увидит свет. Боль продолжится, никуда не уйдёт. Однообразные мысли не будут покидать мозг: «почему?». Почему он? Почему именно он? Своё положение Эвана злит. Ему давно надоело быть слабым и податливым, но, если бы все, кто над ним издевается были его одногодками… возможно, у него был бы шанс дать отпор. А вместо этого… Так ведь они даже и не люди, о чем речь? Кто они? Как они воплотились в людей? Как они живут со своими ранами, как руки могут становится когтями, как тонкая кукла способна передвигаться, там ведь даже органов нет? Её же мотивы наиболее непонятны. Зачем наведывался этим утром? Навряд ли он и есть то существо, которое Эван с особыми надеждами ждёт, они виделись всего лишь дважды. Хотя Кошмара это не смутило. Это имя, а возможно даже прозвище, сразу же кидает в дрожь. Мысль о Кошмаре пугает, заставляет паниковать, сжиматься и надеяться, что его рядом нет. Мальчик теперь полностью понимает почему его все боятся. Он понял это… А Фредбер такой же? Настолько же жесток и кровожаден? Если Кошмар пытается делать вид что не желает Эвану зла, то Фредбер изначально показал, что он ненавидит мальчика. Однако благодаря такой искренности Эван наоборот будет чувствовать себя уверенней, ведь ему не врут. Конечно, «чувствовать уверенность» звучит очень инфантильно. Всё, что с ним происходит — это несправедливо. Раздирать ноги в мерзких болях сейчас единственное, что как-то успокаивает. Игрушки нет рядом вновь, опять Эван её потерял и даже не стал задумываться о том, кто всегда был рядом. Такими темпами Эван его уже никогда не найдёт, максимум — в какой-нибудь мусорке. Хотя неужто он рискнёт перешагнуть порог своей комнаты? Однако… поможет ли это? К нему ведь могут наведаться… как сегодня. И даже сейчас Кошмар может подняться на второй этаж, дабы продолжить. И если он окажется здесь — на этот раз доведёт дело до конца. А что там произойдёт даже страшно подумать. Однако бессознательность спасала от будоражащих мыслей. Эван не боялся, потому что постоянно спал. Все голоса на первом этаже, их шаги — всё проходило мимо ушей, позволяя крепко спать просто, чтобы дать шанс себе проснуться вновь. Глаза открываются на долю секунды, перебарывая слипшиеся ресницы, разглядывают бледный потолок и с чувством падения закрываются вновь. Но сон не позволяет избавиться от синяков под глазами, они лишь увеличиваются и темнеют. Возможно, виной этому помимо усталости ещё и голод? Хотя хочется поспорить, ведь желание перекусить всё реже и реже напоминает о себе. Кажется — это уже лишняя трата времени. Сон заменяет нужду в еде, ты просто не успеваешь понять, что хочешь есть. Не нужно рисковать и выходить из комнаты, чтобы лишний раз не нарваться на остальных. Хотя может Бонни подобреет и не станет упрекать в естественной нужде? Сегодня он разговаривал с ним… спокойней обычного. Но, конечно, Бонни ошибся, думая, что Кошмар позвал Эвана просто поговорить. С другой стороны, мужчина в действительности начал с разговора… просто Эван растерялся и не был понят Кошмаром. Теперь же что о нём думают даже представить страшно.