Твои жалкие желания

Эвану кое-как удается открыть слипшиеся глаза. Первое, что ему удалось понять – это глубокий вечер, возможно даже ночь. Белый свет фонарей попадает в окно, позволяя разливаться по комнате своим скудным количеством и предоставлять на обозрения хоть что-то, кроме темноты. Дотянувшись до тяжелых век, Эван протирает тыльной стороной ладони уголки глаз, отдирая уже отвердевшие выделения. Если сейчас ночь и мозг его не обманывает, в данный момент на первом этаже бродит Кошмар. И почему он не проспал до следующего рассвета? Хотя… что, так и будешь молится о скорейшем наступлении того или иного времени суток? Что тебе даст день? Спокойствие? Тишину? Нет… Приход Фредбера – вот что ты получишь. Начнёшь молиться о ночи? А как же Кошмар? Как-то… с каждой подобной мыслью становится всё тяжелее. День ото дня, ночь от ночи… Рано или поздно они осуществят свои желания, Эван. Только вспомнив о этих людях Эван вздрагивает и замирает, переставая дышать, заставляя израненную глотку заныть с новой силой. В этих стенах он чувствует ещё кого-то. А может слышит? Как же тяжело осознавать происходящее вокруг после всего пережитого. Стоит ли привстать чтобы увидеть это нечто? Посмотреть и убедиться, что все это очередные бредни… Ну, а если это Кошмар… то придётся надеяться, что все дарованные терзания скоро закончатся. Эван приподнимает локти к голове, опирается о них и очень медленно привстаёт, всеми силами стараясь не двигать головой. Потерянный взгляд пытается сфокусироваться на госте. Белые точки заставили подпрыгнуть и рефлекторно отодвинуться к стенке, набрав воздуха. Вроде бы только у одного существа такие глаза… – Тебе хуже? – спрашивает кошмарная марионетка, увидев странное поведение, а главное – кровь у приоткрытого рта. Кажется, существо, которое он не ожидал, решило поглумиться. Эван, плохо видя и, видимо, слыша, не сразу перестаёт отодвигаться, уже ударившись лопатками и затылком о стену. Очнувшись, мальчик смотрит вниз и хватает скомканную простынь и быстро, если можно так выразиться, протирает рот. Засохшая кровь так и осталась на бледной коже. Что же Кошмар с ним сделал? Сдается понять: либо оторвал язык, либо разодрал глотку. Если хотя бы одно предположение верно – навряд-ли ему ответят. – Потому что ты промолчал? – теперь молчать он будет долго. Возможно, будь Эван смелее, он бы ушёл… целее, чем в данный момент. Эван опустил болящие глаза, зажмурив их от обиды. Кукла стоит на месте в отдалённом углу и даже не двигается. Он разглядывает скорчившегося мальчика, его одежду и простыни. – Неужели ты так и не понял, каковы они? – начал Кошмарионетка. – Неужели не понял, что молчание в качестве ответа они не любят? Естественно, здесь каждый будет злиться, – эти существа не обладают терпением, кукла это прекрасно знает. Здесь вроде бы и нет вины Эвана, но так хочется сказать «заслужил»: он ведь прожил с этими существами чуть больше двух месяцев! При том озаряя его красные глаза, которые на самом деле где-то в глубине таят в себе надежду, что Кошмаринетка не желает зла. Забавный, однако, манипулирует даже не осознавая этого. Эван стал ощущать противный ком, все чаще и чаще ощутимый его нутром. Кошмарная кукла права, они всегда были такими. Они заботятся только о себе, нет месту дружбе или сочувствию. И на самом деле видя то, что Кошмар хочет компромисса, практически сразу заставило сомневаться в искренности его намерений, потому что в этом месте это дикость. Но честно, если бы Эван оказался хоть чем-то полезным – он бы позволил пользоваться собой, искренне радуясь, что приносит радость, однако последние события заставляют обходить личности Кошмара и Фредбера стороной. Это просто абсурд – идти к ним в руки. В эти мерзкие, жестокие руки. Они ведь не знают пощады. – Ты теперь не можешь говорить? – решила удостовериться кукла. В только что поднятых глазах он видит волнение. Боится, что тишина также злит его также, как и Кошмара? Вот же, по этим идиотам судить. Протерев рот вновь, но уже рукой, Эван недолго моргает, ответив на вопрос. – И кто в этом виноват? Волнение сразу же сменилось испугом. Он пристальней посмотрел на маску и яркие глаза Кошмарионетки, собственно это единственное, что сейчас видно из всего образа. Грустно осознавать свою вину в том, что он не мог контролировать. Даже заговорить боялся. Боялся того существа и его реакцию. – Но я в ни в коем случае не виню тебя. Просто потерпи и всё будет в порядке, – советует Кошмарионетка, стараясь сказать это как можно позитивнее. Возможно она даже собиралась идти прямиком к Эвану. – Тебе сразу станет лучше, – в какой раз засмотревшись на грязную одежду, которую подавал прошлым вечером, кукла продолжила, но держать дружеский тон ей не удалось. – Перестанешь перечить – и он тебе поможет. Ты предоставишь большую услугу для других. Подняв глаза дабы встретиться с взглядом Кошмарионетки, Эван на долю секунды застывает. Молчание и оцепенение позволяют слиться с окружением и стать её частью. Как и всегда, конечно, но до тех пор, пока от Эвана чего-то не захотят. Просто… возникает вопрос: а где он? О-он что, исчез? Если бы это создание уходило, как и все, Эван бы услышал его «шаги» и… он бы просто не успел добраться до двери, бесшумно открыть и закрыть её, и всё это за долю секунды! Но всё это можно оправдать… Этот мир странный, пустой, за пределами дома страшно оказаться, но кажется что это единственное верное решение. Просто убраться подальше от этого дома, чтобы укушенного больше никто никогда не нашёл. Он также странен, как и деформирующаяся рука, как и исчезновение кошмарной куклы. Но всё это так сродни друг другу. Эван винит себя в своей безграмотности. Он не понял смысла слов Кошмарионетки. Какая услуга? Что он ещё должен перетерпеть? Своя тупость заставляет наказать и успокоить себя одновременно, расчёсывая почему-то такие раздражённые плечи. Грустные глаза перемещаются на край кровати, мигом встречаясь с недавнишней пропажей – игрушкой Фредбера. Задаваясь вопросом, откуда она здесь, мальчик аккуратно дотягивается до своих ног, у которых она и стояла. За секунду до её падения с кровати рука хватает за туловище, притягивая к себе, до последнего не веря в то, что видит. Она зашита? К… Кем? Ею – Кошмарионеткой? Зашита голова, живот. Даже пуговицы, цилиндр и галстук! Т-то есть они этим днём исчезли с кровати и пола? Надо же… Эван вертит её, удивляясь происходящему. Цилиндр слегка качается в стороны, не поспевая за самой игрушкой. Видимо, пришит где-то у самой серединки. Пуговицы и галстук держатся крепко, отваливаться явно не намерены. Для чего такие усилия? Может, ему действительно не хотят зла? Из потока мыслей мальчика вырывают шаги. Эхо от больших лезвий, блуждающее по коридорам дома даёт понять, что где-то там, на первом этаже, ходит Кошмарионетка. Такие неторопливые и тяжелые. В какой-то момент существо просто останавливается. Странное, однако, создание. Но… несомненно интересное. Кошмарная марионетка, завидев встревоженного Фредбера, остановилась. Им хватает одних только шагов чтобы как зверью забиться по углам с надеждами, что их не тронут. Робот что, думал, раз Кошмара нет в гостиной и кухне, можно выбраться из комнаты ради своих нужд? Им не хватает дня? По-видимому, такое мнение он посчитал за ошибку, взволнованный вид о другом и не говорит. А главное – Фредбер прекрасно знает где стоит кукла, даже успел посмотреть на неё некоторое время назад, и носом шмыгать перестал, и руки гладить чтобы согреться. Боится поднять взгляд, зная, что данное существо в значительной степени сильнее, хотя сами трогают слабых. Фредбер и остальные не отличаются друг от друга: Кошмар мучает их – они мучают Эвана. Это ведь существо, которое никогда не даст отпор. С ним можно делать что вздумается, а если всё делать правильно – будет полыхать от чувств вины за то, что с ним сделали. Так где на лице Фредбера удовольствие от той ночи? За эти дни кукле так и не довелось видеть довольную физиономию за совершенную ими мерзость. – Почему ты не спишь? – всё-таки спрашивает Кошмарионетка, увидев, что Фредбер решил пойти дальше. Видимо, Кошмару так и не удалось качественно воспитать эти машины, в них нет ни капли уважения. Только страх, сменяющийся ненавистью за закрытыми дверями. Мужчина вздрогнул и не сразу обернулся, уже стоя у проёма кухни. Силуэт солиста стал чётче, однако Кошмарионетка и так не был обделён зрением, с особым интересом разглядывая голую шею, на которой красовались небольшие красные отпечатки и ранки от ногтей. Где-то вдалеке, за пределами этого дома, разносится долгий, звонкий крик. Фредбер обернулся на единственное окно кухни, за которым вдали видно чёрное пятно, называемое лесом. Он проглядывается даже через другие вечно пустующие дома, существующие лишь как какая-то декорация. В них нет людских душ, однако есть они – быстро передвигающиеся, ненасытные, где-то там, в темноте. Словно что-то ищут. Возможно, их? Страх побуждает к мысли, что хоть в этом доме и тяжело, но окажись за его пределами – станет только хуже. – Да так… ночная жажда, – не сразу оторвал взгляд от окна Фредбер, кратко ответив на вопрос. Не хотелось бы ему проводить своё время наедине с этой куклой. Поскорей избавится от неё, и лишь быстрые ответы приведут солиста к этой цели. Как и всегда. Эти роботы просто помешаны на себе и своём благополучии. Желают удовольствий, при этом не отдавая ничего. Способны разрушить чужую и даже свою жизни ради минутных удовольствий. Расхаживают, как ни в чём не бывало, при этом даже не задумываясь о том, как поживает их некогда жертва. Естественно, ведь это уже не их проблема, а своего они добились ещё тогда. Получается, раз уж эти роботы – подобие людей, Эван мог вырасти таким же, не будь он укушен и похоронен как ненужный элемент, который скорее необходимо спрятать от чужих взглядов? Таким же мерзким, двуличным и похотливым? – Каковы чувства, Фредбер? Приятно вспоминать ту ночь ваших развлечений? – Фредбер только понадеялся, что его отпустили, он только сделал шаг на кухню, как ему тут же приходится останавливаться. Ну почему его не отпускают? Здесь даже никого более нет, дабы стоять у проёма, когда на него озирается кукла под два с половиной метра где-то в глубине их коридора, было куда спокойней. Это создание ведь гордостью от Кошмара не отличается? Мужчина обернулся, мгновение посмотрел в чужие светящиеся глаза и опустил свои. Что это за вопрос такой? – Тебе так интересно знать? – он постарался натянут злобную ухмылку, дабы показать свою уверенность даже перед таким существом, однако куклу не обмануть, она видит волнение и растерянность в этом роботе. И зачем притворяться? – В сравнении с Кошмаром, я так и не увидел довольства на твоём лице. Возможно ли то, что ты сделал, было лишним? Проглотив вязкую слюну после сна Фредбер распереживался, более головы он не подымает. Неизвестно как это существо вообще будет реагировать на ответы и как они должны быть сформулированы, дабы как в ситуациях с Кошмаром не нарваться на неприятности. Стоит ли быть поаккуратней с языком или же несмотря на весь страх продолжать хамить, как от него, видимо, и ожидают… Покажет лишь настроение сильнейшего. – Я-я просто не понимаю твоего беспокойства, – признался Фредбер, понимая, что ответа он так и не нашёл. Побоявшись встрять в не самую приятную ситуацию, робот решил пойти по самому простому пути. Пусть его посчитают глупым, пусть посмеются – это не самое страшное. Главное – выйти сухим. – Я не беспокоюсь. Просто пытаюсь понять, как половые органы вообще способны управлять мозгом разумных существ, – укоризненно ответив, кошмарная кукла решила более никого не задерживать и не дожидаться какого-либо ответа для защиты оскорблённой персоны. Они ведь такие ранимые, обидчивые, а главное мстительные. Но, конечно, навряд ли кто-то додумается что-то сделать ей. Даже не подымая головы Фредбер понял, что диалог окончен. Настала тишина, более он уже не чувствует взгляда на себе. Облегченно выдохнув через пару секунд, мужчина решает закончить то, что мог сделать ещё минуту назад. Уходя на кухню под краткое эхо от своего же выдоха, Фредбер остановился у фильтра, в котором воды хватало лишь на половину кружки. Расставив руки и сжимая кулаки, аниматроник продолжил вслушиваться в эту кромешную тишину. Она… пугает… Кажется, что прямо сейчас с проёма к нему кто-то подойдёт и произойдёт нечто страшное. Просто… где Кошмар? Опять пьёт? Нет же, ни света из щелей двери его покоев, ни какого-либо звука. Босс в доме вообще? Вот же… что он есть, что нет – разум испытывает постоянный страх. Лишь будучи в глубинах сна, он отдыхает, ничего не боясь и не чувствуя. Хотя сколько раз их будили по ночам с какими-то поручениями и вопросами… День ото дня в голове одна и та же мысль: как скоро это закончится? Неужели всё, что происходит сейчас, будет всегда? Однако об этом не хочется даже думать, рассчитывая на светлое будущего. Мужчина не может отбросить слова Кошмарионетки. Выходит, она знает что произошло пару дней назад. Это… плохо. Но как за таким существом уследить? И вообще, разобраться с ним должен был Кошмар, но никак не Фредбер. Но права ли она? Неужели Фредбером действительно управляло желание удовольствий? Нет же… Кошмарионетка, подобно Кошмару, считает, что им большего и не надо. По её мнению, все живут одним днём и даже не задумываются, что будет завтра и к чему приведут их же действия. Но задумывалось ли это многометровое нечто, что Фредбером двигало на самом деле? Злоба, желание лучшей жизни, страх. Здесь нет места удовольствию. Выяснив, чего Кошмар хочет от Эвана, Фредбер не мог не воспользоваться этой новостью, ему это было как раз на руку. Да, всё пошло не по плану, он и представить не мог что всё случится буквально через пару минут, однако… всё ведь в порядке. Но после всего прошедшего уже более расслабленный аниматроник начал углубляться в свои чувства. За что эта ненависть к Эвану? Кажется, что она наиграна, нереальна. Словно её никогда и не было. А может это и вовсе злоба за то, что Эван ни разу не попадал под тяжёлую руку босса? Но если это правда, то почему что-то до сих пор так терзает внутри и не даёт покоя? Фредбер выливает всю воду в посуду. Тихо поставив фильтр на место, рука хватает кружку, на которой вскоре смыкаются потресканные губы. Так непривычно с такой тишины… как-то даже неправильно. Всё ли в порядке? Хотя скорее всего Фредбер просто ещё не до конца проснулся, вот и чушь всякая лезет в голову. Но правда в том, что Фредбер наконец смог сблизиться с Кошмаром, даже обрёл хоть какой-то статус в его глазах, ему даже позволили поговорить «по душам». Возможно, его даже как-то уважают. Кошмар стал на редкость спокоен, словно одна из его важнейших, но невыполненных потребностей наконец была решена. Это ли не прекрасно? Наверное, если бы Фредбер тогда струсил, всего бы этого и не было. Но теперь-то Кошмар доволен. Доволен, что оприходовал того мелкого урода? Солист хотел бы понимать, но ему, видимо, не дано. Это же какую похоть необходимо было питать, чтобы до этого тихо, однако всё-таки слышимо произносить чужое имя вслух в своей комнате? Причем Его имя. Нелепица. Видимо, это понимал и Кошмар, потому совсем скоро, только они оказались на первом этаже, начал угрожать. Жутко конечно было слышать, что он станет подобно Фредди или Плюштрапу, да и выбора у Фредбера не было, у него ещё есть голова на плечах, не успел ещё сойти с ума. Что не скажешь о Фредди с Плюшем, собственно… Что с ними Кошмар сделал до сих пор не известно, никто не спешит рассказывать. Да и… когда лидер вообще слышал их голоса? Месяц назад? Фредди, отличающийся своим пессимизмом и пассивной агрессией, огрёб вторым, и то практически сразу после случая с Плюштрапом. Тогда все понадеялись, что этот урод не станет трогать роботов посильнее, но внезапное исчезновение Фредди после резких слов в адрес Кошмара, и такое же появление дали понять, что за языком стоит-таки следить, чтобы не стать какой-то пародией на себя. Не был это Фредди, кто угодно, но только не он. Его глаза даже не имели естественного блеска. Кажется, словно они стали матовыми. Поредевшие волосы уже не собирались в хороший хвост, из рта не вырываются двусмысленные словечки, анализирующие глаза уже постоянно смотрят вниз. Однажды Плюштрап решил блеснуть своими умениями, нормально так порезав ногу босса ради веселухи. Его же Фредбер вообще более не видел, однако не раз слышал на чердаке. Да, он жив, но цел ли? Судя по Фредди – нет. Шатен лишь раз на день выходит перекусить, Плюштрап – ни разу. Если учитывать, что они подобно людям, что за перетянутый кожей скелет бегает там, на верху? Это лишь доказывает, что они так просто этот мир не покинут… Так зачем мучатся, зачем испытывать судьбу? А если кто-то додумается лезть в дело Кошмара и Эвана, а босс его уже видимо так просто не оставит, их и так не сладкая жизнь превратится просто в ад. С ними могут сделать то же, что и с Фредди и Плюштрапом. Раны затянутся, одежда зашьётся… но кто починит сломанное внутри: то, что не видно, то, что не дано держать в руках? Фредбер оборачивается на окно, когда ему помешал свет глаз тех существ… Бегают в том лесу, резвятся. Интересно, у них возможна подобная иерархия? Им свойственно боятся, ненавидеть, рыдать? Хотя, зачем очеловечивать существ, бегающих на четырёх… Что-то там накрикивают, не останавливаются, они вечно в движении… Рассматривая эту картину за пределами дома так и хочется поблагодарить Кошмара за защиту. Хотя, несмотря на утверждения, что ни одна из той бесформенной жути никогда не появятся в стенах дома, Фредберу-таки довелось её лицезреть в коридоре второго этажа глубокой ночью. Тогда, что жаль, Кошмара нигде не было, некому было защищать. В те секунды оно даже не вмещалось в коридоре, перекрывая собой окно, за которым тогда могла виднеться большая луна. Оно исцарапало своими отростками и когтями потолок, его светильник, стены и пол. Царапины ведь так и остались на том куске коридора. Обои теперь только больше сползают вниз, клей под ними уже давно засох. Но как бы страшно и в то же время интересно не было Фредберу, ему так и не удалось разглядеть морду этого создания. Было неясно, где его голову вообще надо было искать… Оба не издавали ни звука, словно боясь друг друга. Возможно, поэтому они спокойно и разошлись. Оно его не тронуло, не пошло следом. Роботу удалось в целости спуститься на первый этаж и запереть дверь своей комнаты, зашторивая окно в надеждах, что он более не встретит это вблизи. Но, естественно, Кошмар не хотел слушать об этом инциденте, сообщив Фредберу, что он тупой и, наверное, выпил. Но в сравнении с некоторыми, аниматроник не пьёт, а белая горячка как раз у босса. Кажется, словно Кошмар и вовсе никак не обращает внимания на факты, оставшиеся на досках и обоях коридора, как бы тогда Фредбер не кричал о них. Так и остается надеется, что всё будет в порядке, и когда он развернётся, дабы уйти в комнату, в проёме никого не будет. До сих пор не ясно, как это существо пробралось внутрь… Оно, как и Кошмарионетка, способно мгновенно перемещаться с любую желанную точку? Как-то это не к добру. Всё ведь в порядке, почему в голове все эти мысли? Плата ведь небольшая… Но почему, когда он творил те вещи, в голове кричали мысли? Здравые мысли: «Что я делаю?», «Как я оказался здесь?», «Верно ли то, что происходит?», «Этого ведь не должно происходить». Ведь… до какого-то момента Фредбер просто молил, чтобы это поскорей закончилось. Это был страх, желание сбежать и бросить всё. Видеть Кошмара таким живым, видеть его животное нутро, видеть происходящее с Эваном и активно учувствовать в этом… было ужасным событием. Но вскоре ведь тело накрыло какой-то странный жар, ведь чем бы странным это не было, мужчине было приятно находится в компании Кошмара на тот момент. Полное доверие, отсутствие агрессии, хорошее настроение… не удивительно, почему эти странные мысли ещё некоторое время не вылезали из своих нор. Но наступил этот день. Нет. Раз уж Фредбер сейчас в достаточно хорошем положении, значит всё он сделал верно, незачем заботится о том, кто так вовремя оказался под рукой. Ещё поблагодарить должен, что такой бестолочи нашлось применение. Это стоило страха, который полностью себя оправдал. Незачем боятся и сочувствовать, всё пошло только на пользу. Может, со дня на день наконец всё наладится и мечты начнут сбываться? Жить надеждами на самом деле тяжело рядом с таким существом, но это единственное, что не даёт сломаться. Но привычная тяжелая атмосфера, которую все хотят поскорее забыть, как страшный сон, приветствует своим появлением вновь. Тяжесть и волнение внутри, которых невозможно проглотить, будет в грудной клетке до тех пор, пока Кошмар не уйдёт спать. Тогда появится то желанное время на отдых. Очередные громкие голоса вырывают Эвана из сна. Быстро схватив воздух от страха, укушенный открыл глаза. Теперь воспоминания следуют за мальчиком и во снах. Кажется, что там было всё, что Эван успел пережить за эти дни: кровь, чужой смех, кровать, мясо, руки. И всё это так быстро проносилось перед глазами, повторяясь из раза в раз, словно пытаясь заставить Эвана разглядеть эти кадры получше, чтобы он ничего не пропустил. Хотя весь психодел, происходящий во сне, породил новый сюжет, которого, что хорошо, никогда не было. Но он ведь может настать в любой из дней… В любой день за ним могут прийти, навалиться и совершая весь тот ужас, вспарывать его грудную клетку и соскрёбывать своими когтями его плоть, поедать её, пока из их ртов будут доносится мерзкие возгласы. Его проинформируют, что хотят ещё, что им мало, а Эвану останется лишь лежать и не двигаться лишний раз, чтобы не сделать хуже. Но на данный момент всё это является лишь сном… Громким и страшным. До сих пор видя те кадры, пустой желудок начало мутить. Этого ещё не хватало… Нужно отвлечься. А как только Эван решил вслушаться в звуки за закрытым окном, по первому этажу доносятся чужие взволнованные и агрессивный голоса. Сжав простыни, по коже проходится ледяная дрожь. Опять ссорятся… Что там произошло? Надежды, что его не тронут, не оправдались. Возможно, можно было надеется, что по лестнице поднимались не ради него, но быстро подошедший к двери мужчина, врывающийся в его комнату, оспаривает этот вариант развития событий. Ещё не до конца проснувшийся и испуганный мальчик оборачивает голову на уже открытый проём, у которого стоит Бонни, как кажется, из последних сил державшийся руками за дерево проёма. Эван сначала не верил, что все это уже реальность, а не продолжение тех снов. Собственно, он и не хотел в это верить. Однако, когда размытый взгляд смог сфокусироваться на госте, укушенный теряется, не зная, как реагировать на произошедшее с Бонни: из пробитого правого виска хлещет кровь, дорожками скатываясь по лицу на поврежденную шею и одежду, глаз от этих повреждений почернел ещё больше. За его уже разорванной рубашкой виднеется большая рана, которая красными и широкими дорожками пробралась по шее и груди. Это сделали когти. – На первый этаж, – шипит Бонни, смотря на Эвана как на истинного виновника этой картины. Эван, забывая о боли, начинает отодвигаться к углу, не в силах оторвать взгляд от Бонни. Из-за этого с каждой секундой его дыхание становится громче, становится рваным, всё это тревожит горло, заполыхавшая болью только сильнее. Плохое самочувствие могло с секунды на секунду отключить сознание, оставляя на кровати лишь оболочку. Но этого не происходит, а лучше бы произошло. Ведь не хочется больше видеть этот ужас, не хочется более идти на низ и встречаться с тем, кто его терзает. Это кажется нереальным. Может… это до сих пор сон? Бонни в злобе практически подбегает к Эвану, однако помня, что трогать эту сволочугу ему запретили, возвышается над даже не поднявшим голову укушенным. Он даже не сдвинулся с места. – Ты меня слышал?! – Бонни, наплевав на поручение Кошмара, схватил Эвана за руку через одеяло, кидая с кровати на пол. Укушенный тут же схватился за горло свободной рукой, выплевывая скопившуюся кровавую слюну широко открытым ртом. В глазах мигом потемнело, когда скулы и желудок начало сводить с новой силой. Спустя всего секунду, словно нечаянно уронив мальчика, Бонни хватается за рукав его кофты и направляется к открытой двери. Эван сразу же поставил руку перед собой, заставляя робота остановится и взбесится ещё больше. Понимая, что его нельзя бить, по крайней мере сейчас, гитарист лишь отдёрнул Афтона, а когда они оказались за пределами комнаты, подымает и ставит на ноги, заставляя укушенного схватиться за чужую руку. Конечности подкосились, из-за чего Эвану не удалось стать, и он бьется коленями о ледяной пол. Пол коридора сохранил на себе вчерашние капли крови, новые только начнут засыхать. Не заметить их было невозможно. – Встал и пошёл, – приказывает робот, его раздражала данная ситуация, в которой он оказался. Мужчина несдержанно схватил Эвана за горловину и начал подымать, давая ещё одну попытку стать на свои ноги, но вместо желанного Бонни получает кашель и хрипящий вой от боли. Господи, что за одуванчик? Даже пылинки не сдуешь. Оказавшись у самой лестницы, Бонни грубо отпускает укушенного и тому удаётся схватиться пальцами за перила. Сердце пропустило удар от не мгновенного осознания, что он только что мог полететь вниз. Отдышавшись и держа себя в сознании, Эван с болью оборачивает голову в сторону мужчины, подошедшего и ставшего рядом. Молча он направился на низ, уже через две ступеньки обернув голову назад. Другого ведь не остается? Но нет, он не может! Внезапно Эван слышит голоса на низу. Они доносятся со стороны кухни. Один из них женский, такой взволнованный и дрожащий. Второй мужской – очень агрессивный и предупреждающе строгий. Только желая встать на ватные ноги и побежать обратно, его хватают за горловину, подымают и этим начинают душить. Обматеривший Эвана продолжил спускаться с дополнительным грузом в отведённой руке, а когда ступни оказались на последних ступенях, опускает на пол. Обернув голову на кухню Эван успел запечатлеть удар по затылку самого низкого взрослого робота, она же всё не умолкала, пыталась что-то объяснить. Эван застыл, переставая почёсывать одну из рук, видя всё это и складывая кусочки пазла воедино. Здесь Кошмар, он не в добром здравии и прямо сейчас от его рук пострадали минимум два робота. Что же сделают с ним? Н-нет, это ведь до сих пор сон, он не мог оказаться здесь снова! Тело леденеет от всех воспоминаний. – Босс, я- – Ты не видишь, что я занят? – агрессивный бас ударил по ушам. Острый и горящий злобой взгляд устремился на Бонни прежде, чем алые глаза скользнули вниз. Возможно, в этих тёмных радужках заплаканных глаз Кошмар хотел что-то найти, но не обнаружив ничего, кроме ледяного страха, он медленно выдыхает, успокаиваясь. Рука, державшая светлые волосы, отпустила хвост. Он мигом разворачивает Чику к раковине, у которой всё это время и стояли и кидает туда кружку, некогда стоявшую на тумбе. Женщина сжалась ещё сильнее. Периодически родители вели себя точно также. – Переделывай, – громко требует Кошмар, желая оставить эту курицу в покое на некоторое время. Теперь настала очередь Бонни. Естественно, он уже пострадал от чужих рук, но… парочка лишних оскорбительных слов, как думает босс, лишними не будут. Подходящий к ним заставляет припустить шорты ниже, но Кошмар это не замечает: разглядывает синеволосого идиота. Будь его глаза разглядывали эти действия укушенного, счёл, что перед ним раздеваются, так уж не могут устоять. Однако ведь Эван стоял с опущенной головой, наблюдая за остановившимися ногами. Тяжесть из смирения и страха заставляет замереть. Секунда тянется за следующей, кажется, что прямо сейчас эти пары глаз устремлены только на него. Однако на него не смотрели. Кошмар, разглядывая рассечённый висок и слабо реагирующий глаз, лишь сильнее сжимает чужое плечо. Он устало опирается о Бонни, впихнув в брюки руку, не сразу поддавшаяся внутрь из-за мешающего чёрного глянцевого кольца. – Ответь: я изверг, когда вы меня слышите? Бонни знал, что отвечать необходимо сразу, и даже не думая отвечает на вопрос, понимая, что всё это ведёт к очередным нравоучениям. Не только лишь страх сейчас движет мужчиной: надежды, что скоро от него отстанут и что хотя бы денёк пройдёт в тишине и полном покое. Когда можно смотреть в потолок и не думать, что ты бездельничаешь; когда ты спишь и не боишься быть разбуженным по среди ночи ради решения какого-либо не столь важного вопроса; когда ты не будешь лишён обеда или ужина, потому что не заслужил или так решила одна харя; когда ты не боишься гнева существа, способное разорвать на кусочки, и если не тело, то так называемую душу. Ведь объяснить, что произошло с Плюшем и Фредди до сих пор никто не в состоянии. По крайней мере точно ни один в этом доме через такое проходить явно не намерен. – Нет. Кошмар усмехается, растянув рот в улыбке. Глаза с интересом смотрят в чужие, словно желая вызова, какой-то агрессии или хоть чего-то, за что можно уцепиться и заставить Бонни платить за свои секундные слабости. – Так в ком проблема? – Кошмар ожидал ответа, но Бонни видимо решил не рисковать и промолчал. Не желая неловкой паузы, Кошмар уткнул палец прямо в открытую, кровоточащую рану. Жгучая боль прошлась по всему телу мужчины, но он промолчал, укусив нижнюю губу изнутри. – В вас, – ответил он себе же. Но только что поднятые глаза опускаются вновь, это смутило гитариста. А практически не сдерживаемая ухмылка на чужом лице дала понять, что, видимо, Кошмар наконец нашёл, к чему прикопаться. Правда это решится уже с секунды на секунду. – Проблема в вашем непослушании, – поднятые брови и тон подводят к основной мысли, подкравшейся в этой голове. Страшно даже подумать, о чём это существо думает и на что опирается; резко чужие глаза с болью блеснули в его, заставляя сморщиться. Ненавистная улыбка постепенно появляется на лице. Что же теперь? – Верно, кусок сала? – с этими словами Кошмар сильно ущипнул Бонни за бок, заставляя того рвано выдохнуть, закрывая глаза. Снова Кошмар за старое. Не волосы, которые ему к чёрту срезали, так телосложение. Да, он не сравниться с боссом, но к чему такие личностные унижения? Ладно, пропускай этот бред мимо ушей, это лишь очередные издевательства, не позволяй ему порождать внутри твоей черепной коробки сомнения по поводу своей внешности. Вас мучают, вас калечат – вы никогда не будете идеальными. – Жирочек отрастил, радостный ходишь... мне мерзко на тебя смотреть, ты не мужик, – одарив Бонни презренным взглядом, Кошмар отпускает чужой бок, разворачиваясь в гостиную. Бонни, так и не услышав заветных слов, выдохнул и пошёл следом, потянув и Эвана, который застал это унижение. Ладно, если бы они были вдвоём, так нет же: под боком, который как раз-таки и лапали эти руки, всё это время стоял укушенный – эта чёртова гнида! – Свободен, – тут Бонни позабыл обо всех своих проблемах и быстро покинул помещение, скрываясь за углом лестницы, протирая висок от крови ещё пока чистыми рукавами вплоть до момента, как скрыться в своей комнате. Эван даже не успел понять, что произошло, он так и остался стоять между проёмом и диваном. Только щелчок двери Бонни позволил очнуться и оглядеть окружение. Непринужденно и медленно направляясь к спинке дивана, Кошмар слегка обернул голову, разглядывая яркими радужками Эвана, подобно провинившемуся смотрящего в пол. Стоит, пошатывается – это всё что успел запечатлеть Кошмар прежде, чем остановится и посмотреть в окно, поглощая окружение тишиной. Даже находящаяся на кухне особа старалась делать всё как можно тише. Хочется закурить. – Ты обдумал мое предложение? – Эван было нахмурился от волнения, ведь даже не мог вспомнить, о чём сейчас говорит Кошмар. Но страх пробуждает лишь адреналин, голова в этот момент зачастую пустует. Холодный пот смешивается с сильной дрожью, точно, он вспомнил…! Но только сейчас, всё предыдущее время он даже не вспоминал чужие слова. Конечно, ведь теперь всё внимание отводится сильно болящему горлу. А теперь что будет болеть…? Эван не в силах справиться со страхом, от которого он начал хныкать и подносить ко рту руку, дабы тканью испорченной водолазки протереть грязные губы. И Кошмар всё понял. Терпеливо закрыв глаза, мужчина сделал два шага к спинке дивана, дабы опереть о неё поясницу. Руки скрещиваются на груди. Боится, значит. Не отвечает… Видно, как он старается не двигаться, то ли от дискомфорта в горле, то ли от страха. Похоже, что у него температура: весь красный и потный. Это мило, ведь ещё дней пять назад он целеньким убегал от бешенного гитариста рано утром и, наверное, даже не думал боятся Его. Тогда Кошмар позволил себе уделить минутку на слежку за этими роботами и Эваном, и как обычно никто его не видел. Думают, что днём они не под контролем чужих глаз, анализирующие события, разворачивающиеся без его участия? Какая же жалость… – Принеси кружку воды, – разорвал тишину Кошмар, продолжая свысока разглядывать вздрогнувшего укушенного, а также его грязную голову. Ну и мерзость… Влажный нос часто и громко задышал. Ждёт, пока его накажут? Ищет подвох? Удачи, что ещё сказать? Эван не сразу делает шаг назад, затем второй. Он собирается уходить в коридор, но не для того чтобы выполнить приказ, а чтобы сбежать. Дать себе ещё парочку мгновений перед неминуемым. Но аккуратно развернувшись бесчувственные ноги поплели к кухне, как того Кошмар и хотел. Страх движет разумом, заставляя его против своей воли повиноваться, шаг за шагом приближая Эвана к пыткам или… Или вовсе к гибели. И даже когда нога ступила на территорию кухни, с огромным трудом и болью пройдя лестницу на второй этаж, укушенный чувствует на своей спине чужой взгляд. Такой же холодный, такой же злобный. Аккуратно подняв взгляд, Эван видит, как Чика разглядывает прозрачную кружку на свету лампы и окна, видимо, на наличие дефектов или грязи. Женщина никак не реагирует на появление Эвана, её больше волновало состояние содержимого в дрожащих руках. Несмотря на это, её взгляд внимателен и вдумчивый, словно не в первой встречаться с такой агрессией, для неё это скорее в норму, даже успевает отвлекаться от такого странного дела, почесывая ледяной нос и грея эту руку, поднеся ко рту. Но тело не обманет, давая на обозрение настоящее внутреннее состояние. Зная, что она боится человека в гостиной не меньше Эвана, мальчик чуть уверенней тянет руку к одной из стоящей на тумбе кружке, полагая, что сопротивляться или угрожать она не станет. Чика в принципе не питала особой ненависти к Эвану, ну, как кажется мальчику. Поставив перед собой, второй рукой он дотягивается до холодного, однако полного чайника. Надеясь, что Кошмару не интересен градус воды, залив больше половины кружки – ставит на конфорку, на которой чайник и стоял, и берёт в руки, с каждой секундой которые начинали дрожать всё больше и больше. Сейчас ведь нужно возвращаться. Опустивший взгляд на воду, Эван рискует делать первые шаги к выходу, с болью лишая себя выбора. Хотя, был ли он? Определённо… Выбирая между исключительной болью и шансом, что всё обойдётся, укушенный всегда будет выбирать второй, как бы над ним не потешались. Шаги даются с трудом. Лестница, которую он проходит, кажется бесконечной, однако в то же время вот он – уже стоит прямо перед мужчиной, который пожирал его одним лишь взглядом. Афтон даже не заметил, и глазом не успел моргнуть. Как же так, что эта встреча состоялась настолько быстро? Он ведь даже не успел ничего обдумать. Почему всё плохое так быстро наступает? Нет, ну ведь невозможно, чтобы Кошмар вчера ел содранные куски горла… Ох, как же оно заныло… Тёмные круги начинают плавать в глазах и укушенного начинает мутить. Это ведь всё неправда. Лёгкий кашель заставил дёрнуться и приподнять голову, сжимая в руках кружку больше нужного. Задрожавшие ноги чуть смогли удержать туловище, которое начало протягивать дёргающимися конечностями холодную воду. Приоткрытый рот стал издавать какие-то тихие рваные вои, которые Эван так старательно старался приглушить. По белому фарфору скатываются мелкие капли от дрожи, дорожек становится больше. Кошмар же решил не тянуть и дабы этот ребёнок её и вовсе не разбил, уже без лишних промедлений быстро вырывает из чужой хватки, заставляя Эвана согнуться сначала от страха, а затем от внезапного холода, выливая содержимое посуды прямо на чужую макушку и шею. И так мокрая от пота кожа покрылась ярким блеском, а кофта стала ещё темнее. Капли клочьями, одна за одной, стекают с подбородка и волос. Хоть помоется, свинота… – Ещё раз, – строго приказывает Кошмар, желая вернуть ненужную вещь тому, кто в ней теперь нуждается. Мальчик реагирует не сразу, однако дабы не сделать хуже, повинуется, забирая из хватки чужих костяшек мокрую кружку, стараясь их не задевать. Вроде бы и унизили, однако это ведь меньшее, на что способен Кошмар. Даже хочется поблагодарить, лицо на пару секунд перестало гореть… Может, если Эван будет делать всё и быстро, его не тронут? Укушенный, как и в первый раз, вначале отходит на пару шагов назад, прежде чем повернуться к мужчине спиной и пройти в коридор. Нет желания оборачиваться к нему на маленькой дистанции. Однако теперь ему, дрожащему от нарастающего, а возможно и наоборот угасающего адреналина, и холода, приходится проходить через это злополучное испытание вновь: борьба с желанием бросить всё и сбежать к себе в комнату. Он проходит коридор, начиная хныкать от боли внутри. И куда он сбежит, даже если поддастся своим желаниям? В комнату, которую даже нельзя закрыть на замок? Нет… стоит перетерпеть, не нужны тебе все эти проблемы. Мокрыми глазками Эван смотрит на чайник, только он оказался в поле зрения. Подошедший со всё той же, но уже пустой кружкой заинтересовал Чику, дрожащей рукой держащая ложку. Поняв, куда за такое короткое время делось содержимое кружки, она лишь закусывает губу, рассчитывая на ещё одну благосклонность по отношению к себе. Если бы он не отвлёкся, ей было бы несдобровать. Скальп до сих пор болит, под лопатками неприятно ноет, а в боку колет. С его хваткой скорее всего под тканью на тонкой коже уже зреют синяки. Но только она хотела вернуться к делу, как замечает, что помимо налива воды в кружку, это обезвоженное и грязное существо слизывает с кистей единственные капельки, размазывая их языком по губам, не глотает. Его глаза растеряны и пусты. Понимает ли он, что делает? Хочет пожить, пытается пополнить воду в организме, но все его действия – это какое-то издевательства над самим собой. Внутри противоборствующие чувства. Отвращение и жалость. Откуда это только? Может, она ошибается и это знойное и заставляющее слабеть чувство она путает с чем-то другим? Сейчас этот ребёнок похож на них полтора месяца назад, когда все осознали, с кем теперь им суждено иметь дело. Эван же осознает это только сейчас. Хотя нет… он понял это пару дней назад. Махнув головой в разные стороны, женщина нахмурилась, вернув глаза к кофе. Эван как раз закончил и с содержимым старается уйти из кухни. Ну поскорей, уходи, не заставляй его приходить сюда за тобой, ещё и о самой Чике вспомнит, подумает, что необходимо довести дело до конца. На него же вообще ни одни уговоры не действуют, что ей остается предпринять? Эвану же другого и не оставалось. Солнечное утро омрачается тем, к кому идёт и что с ним могут сделать, а сделать могут что угодно. Он не скроет что рассчитывал на повторение, но когда ноги этого человека были в поле зрения, и когда укушенный поднес воду, её забирают и… ничего более не делают. Эван не удержался и сделал большой шаг назад, ощущая внутри комок боли из-за такого размаха. Он ойкнул, а Кошмар следом усмехается, возможно от такого необдуманного поступка Эвана, а возможно от своих замыслов. Боль прошла выше, прямо по позвоночнику, множеством дорожек направляясь прямо к лопаткам и скапливаясь под ними. Мужчина же отвёл глаза, крутя полную кружку в левой руке, но ни одна капля не выскочила за пределы своей клетки. Босс опускает руку ниже, поднося занятую руку к лицу Эвана, чтобы он заметил и, возможно, поднял свой взгляд. – Будешь? – Эван в действительности стал поднимать голову, дабы посмотреть в чужие глаза для поиска ответов. Однако только понадеявшись, что Кошмар действительно предлагает ему попить воды, разочаровывается в собственных доводах, увидев, как белая рука подымается, и вода льётся по чужой глотке. Да-а… Даже, если бы мальчик выпил содержимое кружки, какую боль бы он пережил? В руках оказывается уже пустая кружка, аккуратно запихнутая в ладони. – Сначала заслужи, а до тех пор в твоём рту и капли воды не будет, – оклемавшийся мальчишка отходит на пару шагов назад в страхе, но до тех пор, пока Кошмар не смог дотянуться до его горловины, не говоря ни слова, и подтянуть к себе обратно, грубо отпустив. Эван сразу же сжался, понимая, что вновь начал злить Кошмара, а вчера это хорошим не закончилось… Точно ли это было вчера? Кажется, что прошло минимум пару суток; руки чуть удержали кружку, которую при попытке побега или сопротивления необходимо бросать в первую очередь. Он удержал её, как и голос, выход которого очень бы порицался горлом. Ноги дрожат, но держат. Видимо, это ещё не конец и Кошмару нужно что-то ещё. – Садись, – на выдохе Кошмар отошёл от своего места, разворачиваясь, чтобы обойти диван и сесть на него. Пока даже разговаривает терпеливо… Но Эван и в этом видит угрозу и ничего кроме угрозы. И когда Кошмар обернул голову, лицо кривится от злости. Вместо того, чтобы выполнить нужное, этот ребёнок стоит столбом со стеклом вместо глаз, и смотрит в пол! – Эван: я сказал сесть, – грубый бас заставил Эван очнуться и в испуге подойти к тумбочке, стоящей между диваном и стенок. Там образовывалось небольшое пространство, через которое, видимо, Эван сейчас и пройдёт, дабы сесть. Примерно на этом же месте он и стоял вчера, пока его пытались развести на диалог. Дрожащие руки поставили посуду, найдя место между лампой и кипой раскрытых мятых журналов со всякими статьями и новостями прошлых лет. А ведь отец как-то перебирал их, что-то искал в них и газетах. Голова закружилась от воспоминаний. Ведь вот – его дом, до боли знакомое окружение за окном, но… теперь без людей, а с этими до одури человекоподобными роботами, их не отличишь. Но сейчас шагать по этому дому больно, и не только из-за травм, что до сих пор не смогли достойно зажить. Приходится аккуратно усесться с чувством страха, и на сей раз не перед отцом… Мир кажется нереальным и перед глазами снова плывёт. Дабы как-то прийти в себя, укушенный сутулится больше обычного, пряча руками живот – это заставляет чувствовать себя защищённым. Теперь осталось особо не двигать головой, но себя не сдержишь, если понадобиться предпринимать попытки сопротивления тому, с которым он сейчас сидит плечом к плечу. Кошмар же молчаливо дожидался, когда Эван наконец усядется. Однако недолго длилась тишина между ними, ведь мужчина удумал пододвинуться к Эвану, вызывая внутренний ужас. Мальчик часто задышал, окружение задвигалось в глазах, он успел лишь схватиться за подлокотник дивана, смотря вперёд широко-открытыми глазами. Хочется сбежать и пока тебя не схватили – вставай и убегай. Ведь что ты сделаешь, когда чужие руки окажутся на твоей плоти? Когда Кошмар сел впритык голова вмиг опустела и Эван видит, куда смотрел всё это время – за окно – смотрит в глаза свободы. Но не о ней он сейчас думает, а о чужом присутствии; о том, как его разглядывают и какими глазами; о чужих руках, расположившихся в сантиметрах от него; о прилегающей к костлявому плечу грудной клетке… Он оцепенел, покрываясь волной ледяного пота. – Чшш… – Эван дёрнулся, заскулив через закусанные губы, старясь найти глазами выход, Боже, как же это близко, прямо у уха. Он тут же почувствовал чужое дыхание у уха и виска. Хочется сбежать подальше, туда, где его не тронут, где никогда не будут подходить вплотную и трогать. Подальше от Кошмара, подальше от Фредбера. От всех них. Проглатывая сопли укушенный встревожил горло ещё больше, боль оглушила звоном в ушах, а в глазах потемнело. Кажется, вот, он сейчас отключится, но этого не происходит, заставляя укушенного мучатся дальше, дозволяя этому человеку сидеть рядом, своим бездействием только подкрепляя немое разрешение на это и большее. Опираясь одной рукой о изголовье, Кошмар решил приблизиться лицом к чужому, аккуратно приподнимая черепушку за подбородок. Этими пальцами он проходит по носу Эвана от переносицы к кончику, сразу заметив, как под ними перестали дышать, вскипая от страха. Посмотрев в красные глазки Кошмар усмехается, считая забавным такую растерянность и осознание своей немощности, но когда зрачки озарили область ниже носа, вплоть до конца нижней челюсти, с отвращением отодвигается, не сразу поняв, что он хотел сделать. Не только от вида, нет… верно, этот пацан за сутки не удосужился промыть свой рот, позволяя коже преть под засохшим слоем своего месива – от своих мыслей, позволяя себе потеряться и отсесть. Он хотел их коснуться, хотел коснуться этих мерзких, грязных губ. Хотел их, хотел их поцеловать. Нет, нет, нельзя это допустить. Что с ним происходит?! Как только можно было полюбить это?! Он ведь несамостоятелен, даже помыться не может! Ох… лучше бы всё это было страстью, а не… не… Пф… этим слащавым чувством… Эван начал неспешно успокаиваться, когда от него отсели. Возникшую тишину более никто не нарушает. Эван старается не думать о том, что только что было, а понять, что делать в случае опасности. Никто из них даже не двигается, лишь груди в зависимости от объёма лёгких и стресса вздымаются с разной периодичностью. Тишину прерывает ложка, которую положили на тумбу кухни. Эван вздрогну, этот звон показался до боли близко. Послышались шаги за спиной. Женщина проходит коридор и идёт в сторону Кошмара, обойдя его и поставив кружку на столик, надеясь не почувствовать чужие руки. Разогнувшись, она отходит назад спиной, сжимая ладони вытянутых рук в ожидании вердикта. Если ему и в этот раз не понравится – ей явно конец. И меньшего, чего ей стоит ожидать – это раны, подобно тем, которыми «наградили» Бонни. Однако она всё равно успела заинтересоваться в происходящем между этими двумя. Кошмар обернул на неё голову и поднял взгляд, заинтересованно оглядев с ног до головы. Изначально натянутая для Чики улыбка не убирается с лица, пока кофе не было притянут и опробован на языке. В глазах читается привычный огонёк каких-то подозрений, он не скупится смотреть на неё поверх кружки даже когда пьёт, пытаясь посмотреть в глаза, спрятанные за длинными, как и подобает женщине, ресниц. Она же чувствует взгляд этих мерзких глаз. Как обычно пытается заглянуть в самое нутро и наконец найти такой желанный ответ, чтобы прокричать «Я так и знал, что ты хотела отравить меня!» и позволить себе наконец приложить дрожащим от чесотки кулаком. – Не такая уж ты и пропащая. Спасибо, дорогуша, свободна, – едко сказал Кошмар, довольно ставя кружку обратно, пока робот воспользовался своим положением и ушёл обратно. Возвышается, но даже не представляет, насколько жалок… а если думы Чики верны о Эване, Фредбере и, видимо, самом Кошмаре – то он ещё хуже, чем животное… Кошмар тут же с возобновившимся интересом покосился на прижавшегося к подлокотнику Эвана, только Чика переступила порог кухни и его уши услышали знакомый звук протоптанной тёмной древесины. Он начинает улыбаться по-другому, более сдержанно, видя, насколько Эвану страшно сидеть рядом с ним. Глазки опустил, сидит спрятав живот, дышит через практически забитый нос. И молчит… Хоть когда-нибудь это существо удовлетворит его? – Какой же ты тупой… – не сдержавшись говорит он себе под нос, отвернув от Эвана голову в противоположную сторону. – Бестолочь, – тут же обернулся обратно с внезапным желанием посмотреть на вздрогнувшего Эвана, опустивший голову ниже прежнего, претерпевая боль внутри. Глаза снова оценивают чужой внешний вид, однако теперь вместо злобы изнутри вырывается усмешка, и дабы успокоиться он тут же отворачивается. Это, видимо, нервное… – Я понял, что у тебя бесполезно что-то спрашивать, ты… абсолютно никого не уважаешь, – заговорил Кошмар, только успокоившись. – Так что… возможно мне придётся поступать с тобой по-другому. Не по-хорошему, – предостерегает он, косо глянув на Эвана. Укушенный слушает, но не двигается. Всё дожидается расправы… А надо бы. – Раз уж вчера ты не захотел говорить со мной нормально, виноват ли я в том, что совершил? К чему все эти слёзы, к чему вся эта зажатость, Эван? – агрессивней заговорил он, полностью повернувшись лицом. Мальчик существенно напрягся, выравнивая спину. – Ты ведь всем своим видом показывал, что хочешь этого… твоя манера поведения, твоя одежда… – начал Кошмар, кривя брови в непонимании. Руки сами ринулись жестикулировать, приподнимаясь над ногами. – Мы поняли это так, как поняли бы все. А сейчас сидишь и дуешься на нас? – скривился Кошмар, поражаясь Эвану. – А может это ты виноват в том, что произошло, нет? Внимания захотелось? – укушенный тут же перестал дышать, ощущая, как кожа загорелась, словно его окружил огонь. – Незнание не укрывает от ответственности, Эван. Не стоит утруждаться словами о том, что ты не знал к чему всё идёт, – выдохнул Кошмар, закинув одну ногу на другую. Он не в праве лишить своих глаз приторной сладости разглядеть Эвана снова, потому несдержанно оборачивается на него снова. Это ненормально… Ну, и чего ты хотел увидеть? Чистое и вкусно пахнущее существо? Да Господи, Кошмар, открой глаза… Как раз об этом и поговорим сейчас… – Тебе... не стыдно? Ты задумываешься о том, что о тебе подумают, когда узнают, что с тобой произошло? Ты даже не пытаешься скрыть это, но ведь… это отвратительно. Тебе от себя же не мерзко, ответь мне? – голос задрожал от злобы, когда губы Эвана раскрылись от слабости. Организм хочет рыдать, лишает возможности держать себя в руках, закрываться от всего внешнего мира. Ком несдерживаемых эмоций начинает обволакивать больную голову. Но Кошмар всё равно продолжил, не обращая внимания на сломленное состояние Эвана. Он перестаёт следить за своим языком: – Лучшее, что ты сейчас можешь сделать, чтобы вообще никто не узнал твой позор – это слышать, что тебе говорят: и первое – это привести себя в человеческий вид, разговаривать с тобой нереально противно, – за грубыми словами проследовало секундное, тяжёлое молчание, которое Эван всеми силами пытался поддержать, прикусывая губы чтобы не разрыдаться в голос. Он лишь сипло дышит через нос. – Ты усадил свой грязный зад на диван и даже не задумался о том, каким он останется после тебя. Ноги не отмыл, не переоделся… – глаза быстро пробегают по укушенному, – ты свинья, Эван. А рядом со мной свиней быть не должно, но если тебя устраивает твой новый статус – пусть всё остаётся, как есть. Ты будешь отвечать за все свои проступки с такой же строгостью, как и остальные. Однако на твоём месте я бы без лишних слов согласился, потому что более шанса остаться с лицом я тебе не дам. Ну… это если у тебя есть мозги, конечно, – усмехнулся Кошмар, посмотрев на своё отражение в окне. Глаза как всегда горят ядовитым цветом, только вот за ними уже нет той холодности, присущая Кошмару когда-то… Что-то в нём меняется, и это мужчине не нравится. Кошмар потянулся к кружке дабы возобновить нормальную работоспособность связок, ненадолго оставляя Эвана наедине с головой, в которой он пытался переварить услышанное. Но он настолько ошеломлен, что вообще не способен анализировать. Только лишь… Кошмар ведь сам приказал сесть. И-и… он виноват в произошедшем тогда? Кошмар же разглядывает его. Задумался над словами, значит, притих. Взгляд опускается на худющие ноги, сильно прижатые друг к другу. Словно он возбуждается от происходящего. Нравится, когда доминируют и унижают, верно? Ну да, не зря ведь по тирану-папочке скучает. Он по жизни ничтожество, об которое постоянно вытирают ноги, теперь-то понятно, почему он не сопротивляется. – Слушай… а тебе ведь нравится своё положение, – усмехаясь, заговорил Кошмар, приблизившись. – Тебе хочется возбуждать. – Тут его рука легла на бедро Эвана, желанно сжимая и растирая, заставляя Афтона громко захныкать, практически не сдерживая рваный голос в крике, но Кошмар вовремя сообразил, осознал, что делает и со злобой встал с дивана, отворачиваясь. Мужчина посмотрел на ладонь, протирая пальцы друг о друга в чувствах омерзения. – В ванную, что непонятного?! – заорал в злобе он, обернувшись на испуганного мальчика, указывая на выход рукой. Эван в страхе поднялся, встречаясь с болью внутри, но зная на что способен Кошмар – без промедлений начинает отходить скорее на уровне рефлексов, чем на желании выполнить требование. Краем глаза он даже успел заметить место, на котором сидел – чисто, ничего не запачкал. – Грязное животное, – продолжил Кошмар, опять потянувшись к кружке, делая большие глотки. Чтоб он провалился, поскорее бы просто исчез…! Да, его слушаются подобно запуганной собачонке. Эван пытается не запутаться в своих же ногах и быстро уйти в ванную, обрушивая на себя шквал воспоминаний, состоящих только из слов Кошмара. Он даже не в состоянии развернуться к проёму лицом, дабы лишний раз не споткнуться. Он не может оторвать от этого человека взгляда. Кошмар же не понимает, что на него нашло, что с ним происходит. Какого черта с ним творится, почему руки полезли к его грязным ногам? Таким желанным и худым. Чуть ли не сплюнув, Кошмар оборачивает голову. Эван только закрыл дверь ванной, но… пока ещё не щелкнул замком. Само то, чтобы воспользоваться ситуацией, пока никого, кроме Чики на кухне, и нет. Все ещё спят. А даже если она всё поймёт и услышит – кому эта дура расскажет? Ха, осмелится ли? А эти чувства забавны. Щекочут эрогенные зоны, заставляя плоть потеть от будоражащих мыслей: «а вдруг кто-то услышит, как их босс развлекается с укушенной тварью?». Но почему бы не поиграться с тем, кого хочется разорвать, кого можно заткнуть одним лишь грубым тоном? Он тут же поддастся, сожмётся и примет свою участь. Да и… почему бы не оживить этот дом сплетнями? Явно не до конца соображающий мужчина последовал за Эваном – прямиком к ванной комнате. Он думает, что так легко спрячется от них, от Него, ха… Пусть цепляется за свои надежды, раз уж ему с этого легче. Эван слышит шаги за дверью. Несчастное дерево разделяет его и приближающегося Кошмара. Он ожидающе смотрит, прекрасно понимая, что идут к нему. Мальчик и двинуться боится дабы спасти себя от плохой участи и закрыть эту поганую дверь на замок, зато руки заняты кое-чем другим – раздиранием плеч. Он… уже привык к этому, можно считать успокоительным, которое лишает какого-то рассудка чтобы им додуматься до решения этой проблемы. Сам себя забил в тупик, что теперь и остается – это не двигаться лишний раз, может о нём забудут. Глаза заболели, а дыхание сбилось до каких-то странных хрипов. Голова в какой-то момент полностью опустела. С ним ведь ничего плохого не сделают? Столько надежд пронеслись в его голове за всё это время, хоть раз они сбудутся, хотя бы из жалости? Шаги остановились у самой двери. Но он не открыл, не встретился взглядом с Эваном. Он издевается, да? Чего-то жаждет, ждёт? Не просто так ведь Кошмар остановился… Раздался шаг. Шаг… от ванной? Он… он направился на кухню. Эван более ничего не успел надумать, услыхав его голос: он обращается к Чике. Уже через пару секунд она подходит и открывает дверь ванной, взволновано прикрывая дверь, её ногти неприятно царапают дерево. Эван не знал, что делать: смотреть на Чику, в проём, где он может увидеть пугающий силуэт, либо же попытаться вырваться из этой узкой коробки и побежать на второй этаж. Но не хочется рисковать, ведь боится, что его словят. Чика заметила поникшего, зарёванного укушенного, стоящего на месте в явном дискомфорте. Его грудная клетка редко и рвано вздымается, медленно выпуская из лёгких воздух. Когда он был на кухне, выглядел… получше… Что ж, он просто не рыдал. Его движения и пять минут назад были аккуратными, когда он наливал воду в кружку, он аккуратно передвигался, старался не двигать головой. Даже тогда он боялся каких-то болей. Видимо, многого из его травм глазам просто не дано видеть. – Залезай в ванну. – Эван поднял взгляд на неё, не понимая, что происходит. Но доверяя Чике куда больше чем другим, он послушно и неспешно начинает стягивать и сдирать прилипшую на груди кофту. Положив её на напольный шкаф, пальцы, смыкающиеся на застёжке шорт, останавливаются. Он не уверен, что сейчас делает. К… Кошмар ведь сказал, что никто не должен узнать, что с ним произошло, ведь его застыдят. Так стоит ли продолжать? А может Чика и вовсе ничего не поймёт? Хотелось бы в это верить… Может быть поэтому Кошмар заставил помочь Эвану именно её: понимал, что она ничего не узнает? Да, руки продолжили стягивать с конечностей одежду. Мальчик сразу же начал прикрываться, только содрал с нижней части туловища трусы, быстренько спрятав их под шортами и водолазкой. Но Чика на него никак не обращал внимания, закидывая раскиданные вещи остальных в корзину для будущей стирки. Сразу после этого она включила горячую воду. Эван, хватаясь за бортик ванны, боится с секунды на секунду ощутить боль внутри, но неспешность дала свои плоды и Афтон без болей оказался на ледяной и уже мокрой поверхности. Зато это сильно смутило Чику, в какой раз заставляющая себя не думать о догадках, скорее даже факте… Но нельзя показывать виду, лучше поскорей найти себе занятие. Как раз уже можно включать смеситель. Взяв мочалку из недр шкафчика, на котором вещи Эвана и лежали, – ей как раз никто не пользуется, – женщина уже успела поднести к плечам укушенного, приготовившись, но внезапно для себя останавливается, когда Афтон-младший обернулся и дёрнулся, отрицательно и кратко помахав головой. Его рука потянулась к мочалке и Чика, выдохнув, отдала её. Ей же в радость. Навряд ли Кошмар будет против этого… хотя чёрт его знает, тут ни в чём нельзя быть уверенным… Теперь Чике оставалось лишь держать смеситель со струящейся горячей водой, пока Эван приводил себя в порядок. Ну, может хоть минутка отдыха нагрянет её плоть, потому став на колени она положила руку на бортик, а на неё голову. Эван нетерпеливо раздирает свою кожу, и так красные от ногтей плечи покраснели ещё больше, появилось ещё больше пятнышек. Он уже сдирает не грязь. С одного плеча он кинулся на бедро правой ноги, с ненавистью расчёсывая область, на которой пару минут назад лежала рука Кошмара. След от его руки до сих пор красуется на серой коже, от него никак не получается избавится. Хочется содрать всё это, позабыть о запахе, чувствах и касаниях. От злости, что он не может избавится от не сошедшего отпечатка, Эван больно ударил руку с мочалкой по шее, пройдясь по ней всего два раза, и то с одной стороны… а затем снова на левую руку, которую уже через несколько секунд оставляет в покое, роняя сетку в ванну, бессильно зарыдав. Как бы хотелось, чтобы Чика обняла его – это итак единственный хоть немного лояльный к нему аниматроник… Ему больно, ему страшно. Он хочет прижаться к кому-нибудь, зная, что теперь это не его проблемы и что его спасут от всего ужаса, произошедшего с ним. Что его спасут от неминуемых пыток, бесчисленных унижений и угроз. Спасут от них. Чика же лишь поджала губы. Что ей ещё делать, тем более под надзором Кошмара прямо сейчас? В ванной в какой-то момент настала тишина, если конечно бегущую вниз воду можно назвать её частью. Эван умудрился успокоится. Мальчик потянулся за светло-зелёной сеточкой вновь, прильнув к коже. Он продолжил сдирать с себя всю грязь, состоящую из своего и чужого пота, крови и пыли. Кожа начала дышать, как в первый раз. Концентрация после очередной истерики перешла на воду, её вид и своё желание попить. Но как отреагирует Чика, если он попьёт хоть немножко? Ладно, будь она здесь по своему желанию, и то это даже звучит смешно, – так её Кошмар заставил. Она всё доложит ему… А Эван не то что встречаться – слышать его не хочет. Что бы Чика не надумывала себе и искренне верила в слова некоторых не последних мужчин что она – тупейшее существо из их шайки, не верит, всё ещё не верит. Правда ли всё то, что она слышала или это какой-то бред… она не готова ответить. Да, Эван пережил что-то в ту ночь, но… прям изнасилование? Фредбером? Кошмаром? Это ведь бред, это невозможно. Но что такого надо было сделать, чтобы ребёнок, сидящий перед ней полностью нагим, выглядел ещё хуже, чем в одежде? Ведь оказывается, что всё это время она скрывала от чужих глаз настоящую картину: большие синяки на тазе так и говорят, что их сжимали в том месте очень продолжительное время; высокое горло водолазки уже не скрывает синющую шею, как и её длинные рукава теперь не скрывают запястья, на которых, если всмотреться получше, будут видны отпечатки; ноги в крови, как и порезанная щиколотка на левой ноге, на которую она попросту не обращала внимания. На ней больно знакомое расположение длинных порезов. Да и с чего это Фредбер вдруг стал застёгивать свой воротник на пуговицу, если до этого никогда не прикасался к ней? Нет, они не могли этого сделать – это всё совпадения. Они терпеть не могут укушенного, они бы не сделали этого даже ради собственной выгоды и желания удовольствия, просто потому что им мерзко при виде плачущего, тем более его сопли. Сколько уже раз Фредбер срывался на Афтона в злобе, повторяя одни и те же слова, словно попугай. Ему было мерзко даже прикасаться, а тут… Да, конечно, это всё бред… Сама себя накрутит, придумает, а затем ходит поникшая, как это зачастую и бывает. Хотя она уже давно не знает, что есть правда в её же жизни. Да и, лучше не нарываться, тем более пока за ними следит этот извращенец-маразматик. Тут она вспомнила о завтраке на кухне, во время приготовления которого Кошмар и дал ей новое поручение, сразу ринувшись за рукоприкладства. Надеясь, что босс не будет против, если Чика отойдёт на минутку, она оставляет душ в ванной, предварительно убедившись, что он не перевернётся от напора воды. Незачем на этого мальчонку надеется. Но если всё что с ним произошло всё-таки правда, необходимо держаться от него подальше… Когда женщина закрыла дверь, Эван оборачивается. Может, сейчас…? Никто ведь не видит, никто не узнает, что он пил. Вновь обернувшись Афтон начинает вглядываться в дверь, чтобы услышать, стоит ли кто-нибудь рядом с ней, но видимо от жары и плохого голодного самочувствия – тем более он встревожил палящее тяжёлым огнём горло, – ему кажется, что дверь начинает приоткрываться. Но Эван не поверил в это, сведя к галлюцинации, к тому же никто так и не выглянул. Значит, точно показалось. Тут его начало тошнить от болей в горле, из-за чего он хватается за шею, помолившись, чтобы всё это поскорей прошло. Глаза видят привычную картину, состоящей из темных, увеличивающихся кругов и болезненных, разноцветных вспышек. От этого в голове поплыло, а глаза стали болезненно закатываться. Эван уже понял, что слишком часто двигает шеей, не надо более таких наказаний! Эван уложил голову на ледяную керамику, висок словно покрылся льдом, послужив компрессом. Давление с глаз постепенно начало сходить, и он даже смог видеть белоснежную ванну. Его пожалели и сейчас мальчик хватает такой недостающий воздух. Кажется, что глотка покрылась ледяной плёнкой. Прошло всего ничего, а Афтон уже тянет занятую руку к до сих пор красной конечности, продолжив раздирать кожу. Просто… это позволяет прийти в себя. Боль перекрывает предыдущую, он пытается думать только об этой руке и её раздражителе. Получается неплохо, ему в действительности становится лучше. Только что… душно очень. Чика вернулась. Она неуверенно пытается прикрыть дверь, но Кошмар останавливает её рукой. Его пальцы чуть не были прижаты. Она пугливо смотрит в его бесстыжие глаза, хотя может он чего-то хочет именно от неё? Но нет, он молчит, ничего более не делает… Боже, ну и больной… Оставив всё, как есть, женщина подошла к ванне, подымая дождик и мигом направляя на живот Эвана, вернувшись на удобную позицию, что и две минуты назад. Дрожь не раз проходилась по коже из-за контрастных температур, но прямо сейчас она дёргается от гнетущего взгляда, ощущаемого за своей спиной. Сам Эван отреагировал на такую смену положения руки Чики, державшая душевой смеситель с некой опаской. Вода с болью обходит гениталии, становясь сильным раздражителем для чувствительной кожи. Но мальчик терпит, и голоса не подаёт. Нельзя, чтобы Чика даже предположила, что на деле произошло с ним. Пусть думает, что избили, синяки тому подтверждение. Ей нельзя знать правду, иначе ему несдобровать. И поэтому Афтон не знает, что делать… Ему было в тягость промывать живот, где-то внутри из-за сильного давления укушенный ощутил сильную боль, заставляющая широко открыть рот и согнуться. Но сейчас, когда он аккуратно отмыл таз и болящие синяки, как прикоснуться к ногам и нижней части туловища? Нет… она ничего не узнает, главное – не подавать вида. Может, это сработает. Да и… она, скорее всего, даже не смотрит на Эвана, считая его не интересным для анализа. И если это так, а Эван боится оборачиваться для проверки, то тогда стоит рискнуть и быстро закончить начатое. Какой-то стыд завладел его разумом. Как-то мерзко от того, что он начинает делать, тревожа ранки даже при очень аккуратном протирании промежности. Резкая боль колит по всему телу, заставляя дёргаться от желания расчесать свой покров. Он пересилил себя лишь пару раз, далее боль от ран стала невыносимой и Афтон на выдохе убирает мочалку, ощущая вновь открывшиеся и вопящие ранки. Вот же… Только хотел сделать себе лучше, а болезненный жар уже овладевает им. Эван начинает наблюдать, как множество маленьких и до этого сухих кусочков крови плывут к сливу, оставляя за собой красный след. Очередной приступ боли заставил мальчика замычать и согнуться, рвано выдыхая. Верно Эван думал о Чике, предполагая, что она даже не смотрит на него, однако женщина, будучи в своих мыслях, приходит в себя и фокусируется на красных разводах, провожая их взглядом. Когда же взгляд метнулся на зону, от которой засохшая кровь предположительно и отходит, бессильно опускает плечи, разочаровано выдыхая. Слишком много совпадений… Фредбер не мог, нет… Это не похоже на него. А Кошмар… если учитывать его поведение сейчас, навряд ли он следит за ней и Эваном просто чтобы тот воды не пил. Этот внезапный контроль после той ночи невнятных и страшных криков… на её жалость не является совпадением. Сглатывая, она оборачивается назад. Дверь всё также приоткрыта до щели, и дабы не показаться подозрительной, Чика отодвигается, чтобы Эвана было видно получше. Вот, он не пьёт, она делает всё так, как ты и велел. Всё, что сейчас происходит с Эваном не её дело, ведь последнее, чего она хочет – это проблем. И ведь действительно это не твои проблемы. Просто делай вид, что ты не догадываешься. Подыграй этому идиоту, что ты всё та же наивная девочка, которой необходимо разжёвывать даже самые логичные и понятные вещи. Хотя она была бы искренне рада, если бы в действительности не понимала всего происходящего и была той самой живой и правильной куклой из чужих недалёких умов. Видя, что Эван протирается уже по второму, если не третьему кругу, Чика опускает душ, подымаясь с колен. Мальчика настиг озноб. Безымянного полотенца нигде нет, значит придётся подыматься на второй этаж и идти в чулан. – Сейчас принесу полотенце, – сказали ему прежде, чем выйти в коридоры. Холод охватил мокрое тело, однако сейчас это меньшее, что волнует Эвана, уставившегося на выход из ванной. Её дверь постепенно закрывается, на редкость провожая скрипучим писком. За этим углом кто-то стоит. Не понятно, он в действительности накручивает себя или увидел краешком глаза какое-то лишнее движение, но он понимает – это ему не кажется. Нет, всё это просто бред. Зачем кому-то там стоять и не выходить? Ерунда. Но верить ли своему чувству и не рисковать открыть кран, дабы попить? Но ведь дверь вернулась в практически точно такую же позицию, что и пару минут назад, возможно никто не услышит. Обернувшись ещё один раз, Эван тянет руку к крану холодной воды, предварительно поменяв расположение переключателя, дабы вода пошла по носу смесителя, а не трубе дождика. Очень тоненькая и даже не слышимая струйка оказалась на поверхности ванны, оставляя за собой след из редких капелек, застрявших на невидимой его глазу грязи. Он начал проглатывать эту воду как помешанный, мыча от ледяных дорожек, мучающих изрезанную глотку. Схватившись рукой за шею, Эван думает: рисковать ли включить горячую воду, дабы смешать температуры и возможно попасть в самую точку? Но если он сделает это прямо сейчас, а терять время нельзя, то напор станет больше и сильнее, и его услышат. Рука, дёргающаяся туда-обратно от противоборствующих мыслей, останавливается, а глаза раскрываются, когда позади за дверью он слышит больно знакомый голос: «Кошмар? Почему ещё не идёте спать?». Голос Фредбера заставляет оцепенеть и задрожать, как никогда прочувствовав холод вокруг. И главное – ему что-то отвечают. Там стоял Кошмар. Всё это время за этим углом стоял Кошмар. Н-нет, может… он просто проходил мимо, а Эван не услышал, пока думал над тем, увеличивать напор стекающей воды или нет? Теперь он и вовсе отключил её, перекручивая краны что есть сил, со страхом обернувшись обратно. Чика же спасла своим появлением Эвана, возжелавшего разрыдаться от знания, что за этой дверью стоят его надзиратели, которые встретившись могут повторить плохой ему опыт, тем более учитывая странное поведение Кошмара. Встречена она была со спавшим грузом на душе и несдержанной ухмылкой. Глаза даже намокли, так он рад её виду. Появление вроде бы безобидного робота позволяет Эвану задышать надеждой, что всё будет в порядке. Мальчик неуверенно вылез из ванны и хватает поданное полотенце, мигом оттираясь от воды и скомкавшейся грязи. Только закончив, укушенный осознает, что чистой одежды в ванной нет и самое ужасное – ему придётся надевать старую. С другой стороны, что ещё остается? Поношенная и далеко не свежая ткань ощущается ужасно на только что отмытой коже. Словно то, что он раздирал себя, стараясь избавится от грязи и тех воспоминаний, ни к чему не привели, ведь Эван сразу же погряз в них вновь. Первой вышла Чика. Она сразу же завернула за угол и ей там явно никто не преграждал дорогу. Эван же выходить не собирался, стоя в открытой ванной добрую минуту. Вслушиваясь в тишину и никого не слыша рядом, и тем более за углом, он выходит, ринувшись оборачиваться по сторонам. Действительно, Кошмара нигде не было, зато был Фредбер, когда Эван обернул голову влево. Он сидит на кухне прямо лицом к Эвану, закинув ногу на ногу, читает какой-то журнал. Лишнее движение тревожит внимание Фредбера и глаза встречаются с чужими. Страх заставил потерять чувство пространства, в глазах поплыло, а в ушах больно зазвенело. Стараясь подтянуть водолазку ещё ниже, мальчик начинает отходить назад, до последнего надеясь, что спина не ударится о кого-то ещё. А почувствовав знакомую сутки назад легкость по всему телу, забывает обо всём и несётся к себе в комнату, чуть удерживаясь на ногах. Эван через всю боль, которая уже начинала сводить и путать ноги, пробегает шкаф, карабкается на кровать и прячется под одеяло, забывая обо всём что хотел сделать и о всех чувствах, преобладающих внутри. Он знает только о страхе, не покидающий его уже долгие дни. Глаза смотрят на захлопнувшуюся дверь дабы понять, когда сюда зайдут и когда придётся ускользнуть с кровати. Пальцы безжалостно раздирают кожу под тёмной тканью. Но сколько бы мозг не ждал, а тело дрожало, мальчик не разобрал даже шага. С каждой минутой ему становится легче. Укушенный выбрался из-под одеяла, уложив голову на уголок грязной подушки. Что ж, вот и Фредбера встретил спустя столько мучительных дней. Когда минуты тащатся, ты успеваешь успокоится, передохнуть и отмучаться, в какой раз вспоминая о своих проблемах. Чистая кожа задыхается под тяжёлой и несвежей одеждой, она кажется невыносимо омерзительной. Хотелось бы верить, что Фредбер, до сих пор не поднявшийся наверх, позабыл о нём. Как всегда никому ненужный и раздражающий, вот бы эти надежды оправдались. Хотелось бы переодеться в одежду, висящую на вешалках в шкафу, однако говорить ли о страхе быть услышанным? Он подойдёт к шкафу, но чуть-чуть попозже. Отдышавшись, но всё также вслушиваясь в происходящее внизу, до последнего отсрочивая появление знакомых шагов на ступенях лестницы, словно имея к этому способности, Эван вспоминает о монологе Кошмара, тут же впав в уныние. Он не верит во все те слова, не верит, что о нём такого мнения. Казалось, что он вёл себя подобно всем детям, а оказывается… что нет. Возможно поэтому отец с братом говорили ему общаться со сверстниками. Намекали на что-то? Эван начал хныкать, развивая вокруг сердца болезненные тиски, давящие и на лёгкие. Это ведь неправда, Кошмар не может так думать, Эван не такой. Он не хотел ничего подобного. Но даже если так, он всё равно остаётся виноватым в чужих глазах, они все упёртые и не умеющие слушать. Его теперь можно называть такими неприятными и резкими словами? О-он неправильно одет? Хорошо, он с радостью переоденется, но тогда, когда полегчает и Эван будет уверен, что его никто не услышит и не придёт. Тогда ведь с ним и заговорят по-другому, верно? Когда тебя обвиняют в том, что тебе причинили боль – страшно. В какой угол этой комнаты надо забиться, чтобы выдохнуть и ощутить облегчение? Но зато встреча прошла без физической силы… с этого уже легче. Когда они разговаривали в ту ночь, уходя со второго этажа, упомянули что не прочь повторить. Как бы хотелось находится в беспамятстве, так ему возможно удалось бы пройти через это вновь и даже не понять. Возможно, и остался бы целее. Но сейчас Эвану становится хуже. Раны раздражены после горячей воды и тем более трением мочалки, голова идёт кругом, горло раздирает, а лёгкие пытаются подать побольше воздуха в ослабшее нутро. Пока что он не сможет встать, не сможет стянуть с себя одежду, подойти и взять чистую, хотя очень бы хотелось. Засохшая кровь на кофте сильно давит на грудную клетку, трусы – на гениталии. Всё начинает преть. Хочется содрать с себя всё это дерьмо, задышать освободившейся грудью и сполна расслабиться. Должно же было стать лучше, почему ему стало хуже прежнего? Перепады температур? Возможно. Грязная одежда на чистое тело? Возможно. Еще и холодно, до жути холодно… Может позволить себе подремать? Если он проснётся, ему определенно станет лучше. Всё будет хорошо, просто нужно немного поспать… Хотя также он думал и тогда: всё пройдет, он проснётся в своей настоящей семье; в мире, где кругом ходят люди и о чём-то говорят; где нет одиночества, нет страха, есть только спокойствие и радость. А что в итоге? Желанию поспать не помешало яркое солнце, это утро по-особенному солнечное. За окном осень, но горячее солнце напоминает об месяце августе, дни которого до последнего были по сильному жаркими. Сейчас же становится всё холоднее и холоднее, без одеяла не поспишь, приходится сворачиваться в клубок чтобы согреться. Срок открытия окон для проветривания помещений конкретно так уменьшился, иногда не дотягивая и до трех минут – холодно. Сейчас тёплое утро ещё пока позволяет освежить воздух в доме, потому заниматься бытовыми делами существенно легче, но, быть честным, каждый уже кроме кое-какой высокомерной персоны ходит простуженным. Трезвая голова без лишних болей прочитывает строчки очередного журнала о прогрессе людей на восьмое десятилетие двадцатого века, о новинках быта для женщин и новых рабочих профессий, явившиеся в массы. Столько ненужного им, но интересного бреда поражало разум Фредбера. При прочтении подобного мусора внутри что-то ноет. Какое-то бессилие, растерянность… одиночество. С одних не очень приятных мыслей Фредбер перешёл на другие. Да, всё это интересно, но… одиночество пугает, а с контрастом, происходящим на глянцевых и тонких станицах журнала неприятные чувства только увеличивают свои обороты, нависая над роботом. Лучше ещё раз обдумать то, что он увидел, хотя и от этого не сойти с ума нереально… Кошмар заставил Чику помочь Эвану? Он с ума сошёл? Совсем уже её за дуру держит, думая, что она не догадается что они вдвоём так яро утаивают? Она сейчас задумчива, явно пытается переварить свои догадки, и естественно там есть Фредбер, которому пришлось взять всю ответственность за ту ночь на себя. Все знают, что в какой-то момент Фредбер с Эваном пересеклись, а вот что он делал с укушенным – вопрос другой. До этого утра возможно даже никто ничего не знал и у них был шанс утаить это навсегда, но… Но одному чёртовому ублюдку приспичило сотворить какой-то бред…! Но ладно… не стоит переходить на эмоции… С Чикой он постарается разобраться, остальные пока ещё даже не догадываются. Выясняется, что все спали крепким сном, словно пьянь под забором. Ну как ещё описать их состояние, когда по дому разносятся детские вопли? Хотя Фредберу кажется, что Чика не то что догадывается – она слышала в ту ночь всё, происходящее на втором этаже, ведь её комната так удобно расположилась под комнатой родителей укушенного. Но она не вызывала подозрений, да и самому подходить со странными расспросами было бы критичной тупостью. Теперь-то с глаз снимаются розовые очки. Видно, как за густыми волосами, хвост из которых прибавлял ей в росте, она морщится в неверии. Естественно, ведь Фредбер ненавидит Эвана и поступать так вверх неуважения к себе. Чёрт, что же Кошмар натворил…? Ну не хочет мужчина тягаться по всем, вслушиваясь и анализируя всех подчистую чтобы понять: они знают правду или даже не слышали о происходящем. Из-за этого идиота Чика теперь может быть уверена в замешательстве не только Фредбера, но и Кошмара… Ведь с чего это вдруг Ему пришлось возиться с таким-то отродьем, когда они даже ни разу не разговаривали? Чёрт, ну все это знают, всех раздражала безнаказанность этого мальчишки! Но она… Она ведь догадывается, что Кошмар тоже участвовал. Она ведь видела, как он стоял у двери ванной, не пойдёт же она сама отмывать Эвана. Её вынудил босс. А может она просто не хочет верить? А почему бы и нет? Так ведь удобней, так ведь легче. Лучше не верить, чем осознавать, что ей приходится жить плечом к плечу с насильниками. А если попытаться кому-то рассказать, то кто в здравом уме будет всерьёз воспринимать женский девственный лепет? Хотя Фредбер признается, было одновременно забавно и волнительно видеть их вечно хладнокровного и бесстрастного босса за подглядыванием. Руки он держал при себе, но вот взгляд, устремленный прямо в мелкую щель, и волнительное покусывание губ так и говорило о каком-то невнятном желании. Его это возбуждает? Что ж, это не карма Фредбера, но и этот поступок солист бы сильно порицал, ведь если бы Кошмара увидели в таком виде, кому бы пришлось отдуваться? Верно, Фредберу, Кошмара-то боятся. А что придумать, дабы оправдать такую ситуацию? Кошмар ведь никак не замешан в состоянии Эвана по рассказам лидера. Вот же чёрт… Поэтому от Чики уже нечего скрывать. Лучше уже полностью убедиться в её осведомлённости и сразу начать угрожать. Но та картина… Это так волнительно, даже великолепно, ведь оказывается, что Кошмар способен не то что на единожды возникшие чувства, что будут тлеть сразу же, только весь кайф закончится, а на длительные, неугасаемые и жаркие. Он выглядел так, словно Эван – не использованный объект, а тот, кого ещё только предстоит использовать. Он такой же живой, как и все аниматроники, чего бы из себя этот гордец-истеричка не строил. Это поражает… В сравнении с боссом, Эван не вызывал подобных противоречащих чувств. Он увидел его впервые за, наверное, трое, если не четверо суток. Подобно тощей крысе он был зашуган и внимателен, претерпевая все свои травмы с особой лёгкостью. Глаза голодны, красны и впалые; губы белые, подобно его коже, потресканные и искусанные. Хоть Фредбер и думал, что за столько дней укушенный сумел бы оправится, видимо ошибся, раз уж от вида солиста волосы стали дыбом и Эван что есть мочи убежал к себе на второй этаж, даже свет не выключил в ванной, вот уж критин, словно Фредберу есть до него дело, Боже… Больно раздутое эго у этого отребья. Однако страх искренен и он уже не похож на актерскую игру, как это могло показаться в первый раз. Просто… Эван как-то не слишком активно сопротивлялся их желаниям и в голову робота прокралась мысль, что ему в коей-то степени даже нравилась вся ситуация. Но только всё закончилось и он остался наедине, только прошла эта бредовая ночь, Фредбер откинул эти мысли как мусор. А как он поджал руки, только довелось увидеть Фредбера? Словно он должен был держать игрушку и прижимать к себе, но её не оказалось под рукой. Когда вчера робот увидел игрушку, лежавшую на полу гостиной, удивился её состоянию. А ведь ей достаточно дорожили, чтобы так просто оставить прохлаждаться на полу. Это какой ужас должен быть у него в голове чтобы забыть о том, на кого всегда рассчитывал? А вот что с ней стало… это Кошмар сотворил? Просто, чтобы ещё больше поиздеваться? Что ж, ему явно удалось, ведь возможно благодаря ей как игрушке маскота Эван верил в какую-то добрую часть роботов. Это, конечно, теория. Кошмар же по своей старой привычке все надежды просто ломает, с предвкушением оставляя только одну: надежду, что скоро всё закончится и они заживут счастливой, спокойной жизнью. Но он не хочет им счастья, и хоть у людей оно индивидуально, у них – одна простая немая просьба, схожая скорее на мечту, нежели на что-то реальное. А теперь её вновь нет. Второй раз она подозрительно исчезает с поля чужого зрения. Потрепанная игрушка нигде не находилась, хотя Фредбер признается, что и не искал её: просто за сутки ни разу не попалась на глаза. Эван со своим состоянием скорее всего не додумался бы выходить из комнаты ради какой-то набитой ткани. Он тупой, но уж не на столько. Остаются всего лишь два существа, но нужно ли им это детское медвежье подобие? Вот уж навряд ли… Хотя и отрицать, что кто-то из его компашки мог присвоить игрушку нельзя. Ну захотелось им трофея, чего бурчать? На самом деле это последнее, о чём задумывается Фредбер. Самое волнующее до сих пор терзает его и не даёт и секунды на передышку. А после этой… ситуации с Кошмаром, волнение только усиливается. Глаза бегают по окружению и окружающим, пытаясь найти ответ даже во время подготовки ко сну. И когда голова легла на подушку, когда все тяжелые мысли должны были покинуть его сознание и дать передохнуть, масштаб страха и паники только увеличивает свои объёмы. Кажется, что все всё знают, что на него косятся за спиной и осуждают. Но Фредбер ведь сделал это во благо всем, он думал не только о себе на редкость для этого дома. Что ж, правда за ним и пусть они осудят: правду-то знают? Но некоторым было наплевать на какие-то благие намерения, лежа после них и чуть дыша. Холодного воздуха в закрытой комнате не хватало, а иногда хотелось укрыться от него под тонким одеялом и согреться, спасаясь от озноба. Но это не помогало. Прыгающая температура мучала укушенного и ноющее от ломки тело, больное горло разливалось болью во внутренности, заставляя ощущать вечную тошноту. От неё, глубоких вздохов сухого, горящего носа, и дичайшего голода, голова совсем скоро завыла болью в затылке и висках, а в купе со скрученным желудком едкая кислота могла вырваться в любой момент. Так думал Эван и час назад, и два часа назад. Ему не спится, хотя глаза за всё это время он так и не раскрыл, не находя сил даже на это. Ему приходится ворочаться, дабы найти то самое положение, при котором боль хоть немного стихнет, но пока что ничего не помогало. Отлёжанные части тела горят от постоянного трения о ткани, а яркая луна мешает наконец отключится. Её хочется выключить и погрузиться в страшный мрак, ведь кажется, что в данный момент это истинное спасение от всего недоброго. Как бы он хотел спастись от этой ночи, но ничего не выходит. Просто… если бы он заснул, Афтон уверен, ему бы стало легче. Да, он так говорил себе ещё утром, но проспав целый день сил он всё равно не ощущает. Просто… мало отдохнул, видимо. Скоро обязательно полегчает. Просто нужно отключится и не думать о страхе и болях. Нужно подумать о чём-нибудь приятном, знакомом, родном… Об отце. Пытаясь вспоминать родного человека, Эван, и так теряющийся в происходящем эти дни, даже не слышит знакомых шагов, раздающиеся эхом по коридору второго этажа, опасно медленно направляясь к одной из дверей. С другой стороны, в чужую голову он всё равно не залезет. Его дверь открылась, но укушенный не обратил внимание на смену атмосферы, махая головой и хныча от тяжёлых болей и слабости, в объятиях которой хочется рыдать.