Твои жалкие желания

Утро кажется по-особенному тихим, но солнце, ярким светом беспощадно обжигая веки так и говорит, что время близится к десяти. Вот бы начало дня всегда было таким тёплым. Так приятно, не хочется даже двигаться, тем более открывать глаза. Максимум – потянуться, позволить мурашкам бегать по коже и тут же укутаться в одеяло посильнее. Но мочевой пузырь так не думает. Вскоре этот дискомфорт заставляет скрутить ноги от болей и мигом очнуться. Будто приходилось сутки не ходить в туалет, что сказывается на ещё заживающую кишку. Тут бы и хорошо встать, но эти боли приковали его к матрасу ещё на некоторое время. Чёрт, и в таком виде не пойти, даже Фредбер подметил, что все с лёгкостью могут понять истинную причину странного поведения, необходимо как-то перетерпеть эту боль, встать на ноги и ровно дойти до туалета. Только бы там никого не было, мочевой начинает гореть болью. Но скоро эти чувства угасли и Эван мигом воспользовался этим моментом, встал с кровати на ледянющий пол и вышел в коридор. Конечно, по тихим звукам на кухне стало ясно, что там кто-то есть, и будь у мальчика возможность дождаться ухода этих людей с радостью переждал, только бы не пересекаться, но такого удовольствия у него нет. Придётся спускаться. Терпеть он долго не сможет и чтобы более не делать себе хуже необходимо переступить себя. Возможно, на него даже внимания не обратят. О-о, это было бы замечательно. Тихо ступив на лестницу, стараясь выглянуть за его проём, на пол пути Эван дёргается и замирает, завидев чужие тени. Мурашки теперь бегают не только от холода. Но не двигаются, можно идти дальше. Так он и делает. Уже подходит к последним ступеням, переходит на левую сторону лестницы, чтобы быстрей оказаться в туалете, но внезапный мужской бубнёж и быстрые шаги лишают той уверенности и надежд пройти незамеченным, но да, на него бы обязательно глянули. Это был Бонни. Он заставил оцепенеть и прижаться к стенке, поставив прижатые кулачки у груди. Вторая рука лишь бессильно сжала кофту, царапая грудную клетку. Эта боль позволила как-то отвлечься. Их взгляды быстро встречаются, но Эван всё равно успевает разглядеть его плохое состояние и уверенно затягивающиеся раны. Свою привычную и уже порченную одежду он сменил на жилет и чёрную рубашку, закатав её рукава, как здесь делают многие. Даже он смог сменить свой гардероб, ибо есть, на что менять. Если судить, то можно было даже посочувствовать, если не чувства искренней радости, ведь они, как и Эван, способны получать по заслугам. Не всё им сходит с рук. – Ты что на кухне забыл этой ночью? – этот грубый вопрос заставил испугаться и глянуть на сидящего за столом Фредбера, которого Бонни перекрывал собой. Он сидит к выходу спиной и даже не оборачивается на суету позади себя, ведь хватило лишь одной его фразы, чтобы бешенный гитарист обернулся назад на голос их так называемого лидера. – Я тебе сказал не трогать его, – повторил не так давно сказанную фразу солист, по-любимому перекинув ногу на другую, удерживая удобное положение опёршейся туфлей о ножку стола. Вновь что-то читает или разыскивает в помятой газете, ну или делает вид такой важной персоны. – Какого чёрта, Фредбер, ты позволяешь ему пользоваться вещами без нашего разрешения?! Есть нашу еду, брать наши вещи?! Он кто вообще в этом доме?! Фредбер на все эти крики лишь несдержанно и громко усмехается, мигом удивившись с себя же. Но вида он не подал. Видимо, нервное. – И это всё? – искренне спросил злой Бонни, разливаясь злобой ещё больше. Этот мудак издевается? – Хотя бы одна причина, почему я не должен ему врезать, Фредбер… – чуть сдерживается Бонни. Успокаивают глубокое дыхание и царапающие свои же ладони пальцы. Из-за этого он до сих пор не приступил к делу. Он искренне не понимает, какого чёрта, пока его не было здесь, укушенного так распустили. Что, одному ему было в интересах держать этого идиота в ежовых рукавицах? Естественно, Эван сильно испугался. Вроде бы не так давно Бонни разговаривал на более мягких тонах. Подождите… точно, он вспомнил, он забыл поставить кружку на своё место, хотя мог поклясться, что всё ставил куда надо. Как всегда, хотелось сделать лучше, а теперь придётся разгребать. И конечно же Бонни решил, что эту кружку брал Эван, никто другой ведь не мог взять её, а на последующие вопросы промолчать, дабы в итоге прилетело укушенному, ведь это весело. Да, мальчик сам допустил ошибку, просто… никто и никогда ни в чём не разбирается. Этот день не исключение. Кто же встанет на его защиту? Нужны ведь зрелища. Кто такой справедливый и честный? Верно, что никто. Эта ситуация уже привычна, ведь ему приходилось отдуваться за чужие поступки и раньше, поэтому ничего нового Эвану вроде как не сулит. – Что ж, этого не хочет Кошмар, – вальяжно растягивает Фредбер, про себя усмехаясь внезапной молчанке. От волнения руки, державшие газету, начали дрожать. Бонни, поморгав пару раз, на секунду перемещает взгляд с Фредбера на Эвана. Стремительный напор дать по лицу сменился отступлением. Мужчина оставляет мальчика стоять в коридоре одного, тихо направившись к своему месту, стараясь поддержать эту гнетущую тишину. Видимо, он не единственный, кто не знал, что здесь что-то твориться. – Так бы стразу и сказал, – бурчит под нос Бонни, опустив голову пониже. – Это его проблемы, но никак не наши. Я ведь верно рассуждаю? – солист, не подымая взгляда, слегка обернул голову назад. Эван дёрнулся, но на вопрос быстро кивнул. Фредбер действительно не тронет его, пока оба у всех на виду, и пока он ведёт себя подобающе. Хотя за одежду ему стыдно. «Хотя Кошмар будет не в восторге, прознав, что ты поел, укушенный», – думает про себя мужчина, так и не рискнув сказать это вслух. Эван не сразу смотрит на Бонни, убеждаясь, что теперь укушенный ему не интересен. Он даже успевает поразглядывать остальных. Они, как и Бонни с Эваном, не понимают, что вообще происходит. Да и… неужто им хватило одной подобной фразы, чтобы успокоиться? Так просто? Как и с Фокси этой ночью, если честно. Он же тоже сидит как все и молчит. Но, кажется, он не сильно удивлен данной информации. Гитарист всё это время пытает переварить услышанное. Он не понимает, косится в сторону. Интересно же, но и спросить не рискует, мало ли Кошмар не спит. Хотя об этом даже думать не хочется, ведь если он услышал этот разговор… Нет, он не слышал, он бы точно уже вышел и направился по его душу. Да и у кого спрашивать? У Фредбера? Ну уж нет, лучше узнает, когда все успокоятся, не стоит лезть на рожон. Это что такого произошло, интересно, что их босс заинтересовался этой плачущей мазнёй? Видимо решил что со слабейшим как-то поинтересней играть. Тот же Плюштрап несмотря на свой внешний вид мог быть опасным, сильной уверенностью в своей безнаказанности там не пахнет. Бонни покосился на Фредди напротив, вспомнив того гиперактивного парня с чердака. Чёрт его знает, что Кошмар с ними сделал, но даже по их поведению можно понять, что ничего хорошего. Фредди никогда не был зажатым и апатичным. Последний месяц его не узнать. И судя по этим живым, но каким-то сломленным примерам Бонни понимает, что такой участи он не хочет. Его раны на лице и руках говорят, что их хозяин пережил некоторое дерьмо. Что там на туловище творится и знать не хочется, если судить по физиономии. – Как думаешь, он услышал? – взволнованно смотрит он на Фредбера, уже давно как согнувшись к ещё пустой тарелке. Чика до сих пор как ни в чём не бывало возится у плиты, ничего так и не поставив на обеденный стол. – Бонни, прекрати, – криво усмехается Фредбер. Он сделал вид, словно не о чем переживать, словно с этой ситуации нужно только посмеяться от неловкости и отмахнуться… Хотелось бы, быть честным. Но и сам Фредбер понимает эту панику. Просто другого не остаётся, кроме как надеяться на лучшее. Кошмар ведь даже не посмотрит на неосведомленность данной ситуацией. А только что Фредбер допустил ошибку, намекнув, что Кошмар замешан в каком-то случае. Это ужасно, но грозить им всегда было удачным решением. Правда, именно сейчас это максимально неуместно. При этом непонятно, как он отреагировал бы на синяки и гематомы, оставленные Бонни, не останови его. Лучше не рисковать. Но разглядывая всех, перепрыгивая глазами с одного лица на другое, можно судить, что сказанное им всё-таки было лишним, ситуация стала хуже. И неизвестно, чьи это проблемы: бухающего Кошмара или незнающего как выкручиваться Фредбера, который и так слишком много взял на себя, лишь бы казаться боссу нужным. Ну, а теперь у него возникли проблемы. Эван решил времени зря не терять и быстренько помчался в сторону туалета, случайно хлопнул дверью. Бонни поднял голову и повернул её в сторону коридоров, в ярости удивляясь такой наглости… но пришлось промолчать и сдержанно выдохнуть. Кулаки сжались и спрятались в карманах брюк, прилипающих к леденеющим ногам. Фокси же разглядывал всю эту картину иначе. Он понимает, что если не злить Кошмара, то и сухим легче выйти. Сейчас от него требуется просто не встревать в этот диалог. Ему же лучше, даётся шанс всё обдумать и по привычке крутить своим обрубком около приборов, которые Чика до сих пор кладёт для пользования. Чувствуется издевательство над его травмой. Её слова не давали покоя с того самого момента, как он оказался в своей комнате этой ночью. В те секунды он очнулся и задумался над вопросом: почему? Как укушенный связан с Кошмаром и что между ними произошло? А если всё так… то о привычных издевательствах над этим ребёнком придётся позабыть как о сладком сне, ведь теперь это будет делать их босс. Но ради их же спокойствия не такая уж это и большая плата, да и Кошмар в последнее время подозрительно лоялен, даже справедлив, не похоже на него. Его поведение ведь не просто так сменилось, с этим что-то связано. Вроде бы и жаловаться не на что особо, просто… как-то всё слишком хорошо. Хотя признаться, те дни издевательств над Эваном особенно сильно запоминались, они казались неотъемлемой частью жизни, которую сейчас как кусок души просто отберут. Как и всегда, Кошмар только и умеет, что лишать. Так, а что произошло? Здесь от скуки хочется челюсти скрутить от неведенья, чем себя занять, а тут и Кошмар в хорошем настроении, и укушенного внезапно трогать нельзя… Сейчас ведь самое время сделать свои отношения с Кошмаром доверительными, пока эта возможность есть, пока он добр. Зная его, нельзя медлить ни секунды. Как же хочется узнать происходящее в этом доме… Что за кипишь и без пирата? Помнит же, каким он был пару месяцев назад. Как же жаль что от прошлых амбиций не осталось и следа из-за этого придурка… Чики спросить за ситуацию? Она навряд ли ответит что-то вразумительное, у неё это частое явление. У Фредбера? Нет… он самый приближённый к Кошмару. У укушенного? Если это всё правда, и кто-то прознает что они разговаривали, причём на эту тему, у Фокси будут проблемы. Хотя в случае чего, он всё скинет на Чику: он просто решил удостоверится что всё, что она говорит – бред. Просто никому не было дела до плачущего, а тут Ему… Да и предпосылок он ранее не замечал, Эван вообще все эти дни не вылезал из комнаты после какой-то там ночи. Сам Фокси никогда не жаловался на плохой сон и всё, что он знает – знает со вчерашних слов Чики и каких-то попыток что-то объяснить Бонни. Да даже сейчас… что это было? Фредбер ведь, по словам других, издевался над Эваном, этот сопляк его бояться должен, а в итоге Фокси чует какую-то договорённость между ними. Почему укушенный только что выглядел так, словно верил, что Фредбер его не тронет? Он ему доверял. Навряд ли после таких синяков и порезов жертва будет смотреть так на мучителя. По крайней мере на него с Фредди и Бонни он так ни разу не смотрел. Ха… а может это сделал вовсе не Фредбер? Эван вышел из уборной. Звук двери и щелчок выключателя разбудил и Чику, которая, как и все, начала думать о произошедшем. Теперь закрылись двери ванной… Больно уж он пользуется своим положением, это может злить сидящих за столом, которые после слов Фредбера навряд ли кинуться бить мальчика. На людях. Они могут сделать это бесследно, просто необходимо усердие. При этом каждое действие Эвана не позволяет неловкой тишине брать верх. Подняв взгляд и обернув голову в сторону коридоров, женщина тут же встречается со взглядом Фредбера, из-за чего начинает конкретно так нервничать. Чего опять смотрит? Они ведь уже разговаривали на эту тему… И не думай, она ничего не говорила. Фредбер со стороны подозрительнее всех присутствующих на кухне выглядит, так разглядывая её. Он являлся участником, но никак не Чика. Он знает всё о произошедшем, когда она лишь предполагает. К чему этот взгляд? – Чика, – женщина обернулась назад и смотрит на Фредбера, готовая к поручениям, – нужно поговорить. О-о, понятно, к чему всё идёт… Она тяжело выдохнула, набирая в лёгкие какой-то тяжёлый, холодный воздух, пока Фредбер кинул громкую бумагу на стол и вставал. Поправляя одежду, мужчина направился в коридор, далее – в гостиную. Чика последовала его примеру, предварительно выключив плиту, уже думая, как будет оправдываться. Даже подумать страшно, что сейчас воображают остальные. Оба быстро прошли в гостиную. За окном облачно и не так светло, как это было минутами ранее или вчера. Холодная атмосфера и недружелюбный вид гостиной не желает приветствовать гостей, лишь пугая собой. Холод вынуждает потрепать руки, чтобы побыстрее согреться. Здесь – в гостиной, температура куда ниже чем на кухне. Ту небольшую комнатку солнце уже успело пригреть, когда гостиная ещё купается в остатках ночи. Фредбер стал у стола и поставил на него руку, полностью повернувшись к Чике, так и намекая стать рядом. Таким образом их никто не увидит. – Ты что творишь? – тихо спрашивает солист, когда Чика подошла к нужному месту. – Я ничего не сделала, – тут же заговорила она, только поставив пару пальцев на стол. Страх мигом завладел ей и ничего кроме чужих глаз она более не видит. – Чика, эта реакция ненормальна. Ты же сама понимаешь, что Фокси отреагировал бы также, как Бонни, пропуская мои замечания мимо ушей. Но он сидел по струнке смирно. Ты что ему о Кошмаре наплела, а? Ничего не хочешь мне рассказать? – Я ничего ему не рассказывала, Фредбер, – голос предательски задрожал. – Ты головой думаешь, идиотка? – от сказанного он стал только злее, но пока продолжает держать себя в руках. – Ты хоть представляешь реакцию Кошмара, когда он узнает, что сейчас происходит? Ты куда лезешь, чёрт подери? – здесь он не выдержал, сделав шаг прямо к ней. Глаза, пропитанные злобой и страхом, смотрят в чужие, прямо проедают их в желании увидеть, есть ли за ними мозг. – Фредбер: Фокси просто лез ко мне, я не могла уйти, а Эван оказался не в нужное время, он увидел. Фокси хотел на него напасть, а я испугалась что Кошмар сейчас придёт и увидит меня, меня же отпускать не собирались. Что мне ещё оставалось делать? Фредбер тут же лязгнул рукой по столу, мигом отходя и отворачиваясь, чтобы успокоиться. Его ладони накрыли лицо, которое сильно протирают. Чика также замолчала, опустив голову и глаза, даже не желая смотреть на робота напротив. Хоть сдержался, не начал её бить. Фредбер обернулся, поднимая руки на уровне груди. – Хватит оправданий, Чика, – устало заговорил он, сморщившись, – ему не нужны свидетели. Он сделает с тобой то же самое, что с Фредди и Плюштрапом, и мне кажется, что из всех вас троих ты заслуживаешь этого больше всего. Но именно из-за того, что ты баба, он тебя так и не тронул. И ты до сих пор имеешь наглости говорить, что к тебе относятся иначе? – мужчина на секунду замолчал, нервно поджав губы, ведь сказанное выше было произнесено достаточно громко. Молчание принудило выдохнуть всю злобу, оставляя здравый рассудок. – Ну придумывай теперь как будешь оправдываться, – сказал он, глядя в чужие, поднятые глаза. Его на мгновение метнулись смотреть проём, словно его кто-то отвлёк, но его ничто не остановило продолжать свои наставления, – скажи, что это очередные бредни, что ты преувеличила… и что Кошмар никак не связан с Эваном… – особенно протянул Фредбер, выделив последнюю фразу. Глаза блеснули остротой. – Они не связаны, поняла? – снова повторил он, словно пытаясь заставить робота напротив поверить в эти слова. – Более выгораживать я тебя не собираюсь. С этими словами солист отошёл от своего места, перепугав Чику, уже подумавшую, что идут к ней. Но нет, он прошёл мимо, направляясь к выходу из гостиной. Было понятно, что он хотел что-то сказать, дополнить свои нравоучения, но решил промолчать и пройти обратно на кухню. Чужие шаги отдаляются от женщины, ей дано взволнованно выдохнуть и протереть плечи, развернуться к столу спиной и опереться о него. Да… необходимо всего-навсего делать вид, что ты не при делах… Так-то оно так, просто она знает больше остальных… Или же ещё только догадывается. Может быть сотканная картина ещё хуже, чем она способна вообразить… Фредбер ей же так ничего и не поведал, да и сам особо ничего не спрашивал. Просто сказал завалить рот и молчать, подобно немой. Естественно, ведь сделать это с её-то соседями очень легко: наверное, именно так и думает Фредбер. У него всё просто! Чёрт… Ну почему, почему Кошмар заставил её идти помогать укушенному?! Что, этот придурок сам не мог?! Мог! Почему за Эваном всегда следуют проблемы, ну прям на каждом шагу? Эван сам по уши в этом дерьме, а что будет с ней и подумать страшно. Фредбер, прошуршав газетой, вышел из кухни – это было слышно по шагам. Он быстро прошёл по своему коридору и закрылся в комнате, позволяя Чике выйти в надеждах нормально поесть. Бонни мигом пересел на место Фредбера, садясь ко входу на кухню спиной. Фокси не поменял своего положения, сидя к окну. Фредди скорее всего испугался повышенных тонов и убежал в комнату. Хм, а после того жуткого наказания солист стал куда спокойней и безопасней. Точнее, это уже не он. Но, естественно, такой же участи она не хочет, это чистой воды овощ на ножках. Главное, чтобы эти двое ничего не расспрашивали. Хотелось верить в этот бред, правда хотелось… но и другого ей не остаётся. И только ей представилась возможность зайти на эту кухню, как незаинтересованные взгляды мигом метнулись в её сторону. Чика только хотела сесть за своё место, поставив сковороду на середину стола и при этом игнорируя чужие взгляды, как тут же отдёрнула себя и отошла назад, когда Бонни начал вставать, предварительно посмотрев назад в коридоры. Он тихо подходит к Чике, которая столкнулась с кухонной тумбой. Пятиться больше некуда. Мужчина позволил себе подойти непозволительно близко и это гнетущее молчание между тремя переросло скорее в неловкое. – Что происходит, Чика? – негромко спрашивает Бонни, не терпя более этой тишины. Хотелось, чтобы и Чика не молчала и ответила быстро, кратко и по делу. А главное – тихо, чтобы никто более не услышал её голоса. – Не понимаю, о чём ты. Всё в порядке, – взволнованно сказала она, портя ногти, раздавливая их о столешницу. Смотреть на гитариста не было никакого желания. – Хочешь сказать, что ты наврала мне этой ночью? – подал голос Фокси, вынуждая её повернуть голову в сторону сидящего. Крюк, ассоциирующийся только с боссом и его едким смехом в тот день, был забыт тут же, как и здравый рассудок. – Кошмар с ним никак не связан, – не сразу отвечает она. Фокси что-то хотел сказать, сощурившись, но Чика его перебила: – я просто что-то напутала, очередные мои бредни, н-не забивайте ими голову. Если есть вопросы – то обращайтесь к Фредберу, чего вы пристали ко мне? Не я тем вечером Эвана мучала, мало ли что ночью могло померещиться. Бонни оборачивается на Фокси, сложившего свои руки на груди. От её кучи слов и так больная голова просто сломается от мигрени. А так смешно, что сейчас она не отстаивает свою самодостаточность, а прикидывается дурой и унижает себя, когда ранее отнекивалась от каждого подобного слова. Странная особь, конечно… Она прекрасно знает, что никто не будет подходить с этими вопросами к Фредберу. Он расскажет всё Кошмару, а босс в свою очередь не любит, когда между ним и его целью встревают какие-то препятствия. Здесь его интересы в приоритете у всех. Кошмар всегда на слуху, каждое действие влечет мысль: «А Кошмар это одобрит?». От него уже устали, но продолжают терпеть. Непонятно для чего, но все молча терпят. Кажется, что это смущает только Бонни. – Не с пустого места даже посреди ночи такая чушь в голову лезет, Чика, тем более когда твоя комната находится под родительской, где, по вашим рассказам, всё и происходило, – подметил Фокси. Его нога начала дёргаться. Ему начинает надоедать выслушивать эти девичьи отмазки. – Что ты знаешь? – даёт он ещё один шанс Чике. – Рассказывай, Чика. В твоих же интересах рассказать всё, что ты слышала той ночью, – Бонни стал только ближе, сжимая пальцами край тумбы у бедра женщины. Опять они ей угрожают. Этот стоит над ней, разглядывает, всматривается. Надеяться таким образом получить какой-то ответ. Но нет, ничего у него не выйдет. Да, Бонни довелось слышать те странные визги, но он не смог в должной мере сфокусироваться на них, очнувшись разве что на секунду. А тут Чика с какими-то догадками, а если учитывать, что её комната прямо под комнатой родителей, которая сейчас почему-то закрыта на ключ, так и хочется выбить из неё всю информацию и понимать курс дела. Она и Фредбер в наглую ушли разговаривать о всей ситуации и у неё ещё хватает смелости жаловаться на естественный интерес? Она в своём уме? К чему нужно было уводить тебя в сторону, дорогая, если ты не при делах и все твои мысли – лишь маловероятные догадки? Какой это там диалог вы вели, тут же заставив самого стойкого бить стол и что-то тебе доказывать? Это ведь всё так интересно, а пока Кошмара рядом нет можно попробовать высунуть нос ради ответов. Да, Бонни поддержал себя, глядя на ситуацию с укушенным позитивно. Никогда прежде Кошмар не появлялся днём, лишь к сумеркам. А до них еще далеко. Не стала Чика более терпеть этого давления в ситуации, где она бессильна, потому в руки был схвачен ещё пока не отмытый нож, всё то время лежавший позади неё, и который женщина нащупала сразу же, только столкнулась с мебелью. Бонни быстро отошёл от неё, когда лезвие чуть не воткнулось в его живот. Злоба мигом охватила мужчину, который от бури вырывающихся эмоций сжимает кулаки. Держит лезвие дрожащими руками, надеется, что не подойдут и побояться. Что ж… верно мыслит. – Тупая- – Фокси, – Бонни мигом посмотрел на пирата, не давая возможности обозвать Чику. Как-никак не он сейчас стоял в миллиметре от лезвия подымаемого ножа, чтобы материть эту девку. Мужчины оборачиваются в сторону коридоров, когда дверь ванной заскрипела и оттуда вышел Эван. Мальчик, увидев этот странный и недобрый кипишь решил не играться с судьбой и побежал на второй этаж прятаться. Он видел, что Фокси и Бонни смотрели на кого-то, гитарист перекрывал его собой, оба уже стояли… но боязливую Чику ему так и не удалось увидеть. Он так и не понял, что происходит на кухне. Фокси как заворожённый хотел последовать за Эваном, как кидает взгляд на уходящего Бонни. Было понятно, что не ради укушенного робот покидает кухню и оставляет Чику стоять одну, пират недолго думая смотрит на неадекватную. Если он сделает неверное движение, направленное в её сторону, его в действительности покромсают. Но всё обошлось, мужчине удалось пройти между стульями и ней, Чика держала нож чисто ради самообороны, но никак не для нападения. Больно уж она бесхребетная, точная противоположность Кошмару. И чего только этот придурок не решил сделать её своей, была бы прикольная игра контрастов. Только этот безрукий покинул кухню, женщина бессильно опускает руки, чуть дыша. Рукоять ножа громко бьётся о дверцу шкафчика. Только бы они не вернулись… Пусть уйдут и не будут более трогать её. Чтобы даже не смотрели, даже не думали о ней и не смели подходить! Она же действительно ничего не знает. Сейчас что, рассказала бы она свои догадки, а на деле это неправда, и что было бы с ней? Фокси же о ней забыл как только переступил порог, лишь бы остановить Бонни, а то зайдёт к себе в комнату и более выходить не будет. – Чего тебе? – шикнул Бонни, обернувшись и дёрнув плечом, дабы скинуть надоедливую чужую руку. Опять Фокси чего-то от него хочет. Зачем другом прикидывается, расхаживая следом? – Давай поднимемся к укушенному, – чётко и быстро ответил пират, даже головы не поднимая. Бонни из-за своей сутулости казался с Фокси наравне. Кошмару это конечно очень не нравится, поэтому робот при виде босса всегда выпрямляется. Сейчас, конечно, не тот случай. – Ты что, с ума сошёл…?! – последовала естественная реакция гитариста, но при этом ему не дают и слова более сказать. И даже отойти, ведь к только что отошедшему подошли и расстояние между ними осталось прежним. – Эта курица заорет если мы продолжил лезть к ней с этими расспросами, ты же видишь: есть что скрывать. А вот сопляк промолчит, если пригрозить. У него кишка тонка, да и рассказывать ему будет некому, если всё, что мы предполагаем – ложь. – О чем ты, какая ложь? Ты посмотри, как себя ведут Фредбер и Чика, это не может быть ложью. Что такого нужно скрывать, чтобы при всех встать и уйти на разговор? Они же даже не общаются. – Вот именно, Бон. Тебе не кажется, что Фредберу есть что скрывать? И укушенный в том числе. Пацан вообще не смотрел на Фреда, как на угрозу. Они вдвоём боятся чего-то одного, и чтобы это не всплыло – решили договориться. Похоже, что у них перемирие, иного варианта просто не дано с отношением Фредбера к плачущему, нам сейчас в глаза врут. Бонни, – зовёт пират, выдохнув, – никто даже не узнает, что мы были у него, не волнуйся. Узнаем, что к чему и тут же уйдём, – предлагает Фокси. – Фокси, ты понимаешь насколько это опасно если всё, что сказала Чика, правда? – Бонни был взволнован, он боялся пересечься с боссом, это очень рискованный шаг. Ему на данный момент хватает этих ноющих ран на себе и новых отхватить не хотелось бы. – Ты посмотри на меня, – указал гитарист на себя, – вспомни что он с твоей рукой сделал! И ты сейчас предлагаешь так рисковать…?! – Если мы не узнаем сейчас – возможно, не узнаем никогда. Может плачущий раскусил как подлизаться к Кошмару и сейчас активно пользуется этим, а чем же мы хуже? А может и вовсе манипулирует. Кто он вообще? Мне надоело жить в этой лжи, я уверен, что и тебе тоже. Мы заслуживаем хорошего отношения к себе куда больше этого гада. – Что-то я не вижу, чтобы укушенный радовался всей ситуации, – Бонни опускает глаза, ему дают время на размышления, не отходя ни на шаг. Естественно ему интересно и это тяжело скрывать. Но если у них, как Фокси говорит, какая-то договорённость, шанс того что Эван закричит всё-таки есть. Но если ссылаться на угрозы, а укушенный их двоих всегда боялся, то он промолчит. Да и… по глазам Эвана было видно, что он боится Фредбера и не хочет его видеть, поэтому навряд ли он откроет свой рот что бы его… спасли? Да кому он нужен? – Просто спросим – не более, – косится он на Фокси, указывая своё недоверие ко всему происходящему. – Не более, – подозрительно соглашается пират, натянув еле заметную улыбку. Глаза блеснули азартом, а уши теперь на востро, каждый звук теперь не просто случайность, а предполагаемый враг. Забавно, как ему нравиться играться со своей и чужими жизнями, впрочем, Фокси всегда отличался своим желанием умереть, при этом нормально так анализируя все возможные события. Не сейчас, конечно же. Будь они в здравом уме, и не подумали идти рисковать. Сейчас же Кошмар может засчитать это решение как оскорбление. Фокси же просто любит риск и поэтому идти за этим рыжим роботом сейчас Бонни категорически не хотел, но где-то там внутри что-то жаждет правды. Сложно принимать вразумительные решения, опираясь только на догадки. Они оборачиваются назад на кухню. Навряд ли их кто-то слышал, разговаривали они достаточно негромко. А даже если Чика и слышала, то однозначно сделает вид, что не при делах, это уже в её стиле. В принципе делает она всё верно, ведь чтобы тебя не грохнули необходимо периодически притворяться тупым, ей это делать проще простого, Кошмар от неё много ума не требует. Переглянувшись, дабы увидеть готовность друг друга, роботы стали на лестницу, хватаясь за поручень. Бонни следовал за Фокси. Вот же безмозглый идиот. Босс ему руку оторвал, а сейчас подлизаться хочет. Чего он не боится, как все нормальные? Так нет, пирату руку не залечили, в рану тот дегенерат ещё и ржавый крюк с подвала выгнул и запихнул в… Ух, даже думать об этом страшно, эту боль даже от мысли можно ощутить в полном масштабе… А главное, в своей манере едко посмеялся, сообщив, что теперь пора отшлифовать эту железку как и подобает хорошему пирату. И Фокси выполнил поручение, теперь крюк блещет на свету и без, кончик острейший. Если Фокси продолжит и дальше, крюка в руке скоро и не останется, и придётся менять. Ходили они по этой лестнице редко, потому не знали всех скрипучих ступени, и когда нога становилась на одну из таких, замедлялись и искусывали губы, замирая. Уши не слышат подозрительных шагов, кроме возни на кухне. Стало понятно, что Чика села за стол и, видимо, начал завтракать. Жёлтые глаза, только у них появилась возможность, начали разглядывать коридор второго этажа. Никого не было, за окном стало ярче, все двери закрыты. Тумбочка между какой-то комнатой и комнатой родителей была забита хламом и светильником, чей провод так и не был присоединён к розетке. Видно, насколько редко здесь ступает нога Чики и даже Кошмара, такой толстый слой пыли бы не прошёл мимо их глаз. Они следят за каждым своим движением, ведь уже стали на пол нужного этажа. Словно слышится биение сердец друг друга, даже бурлящую от волнения кровь, протекающую по тонким венам, настолько в доме стало тихо. Но если самые шумные заговорят, дабы размять атмосферу, каждый из обитателей поймёт, где они сейчас располагаются, а это последнее, чего мужчины хотят. Тихие крадущиеся шаги были подмечены Эваном быстро, поэтому первое, что он делает – прячется под одеяло, с каждой секундой осознавая всю неизбежность данной ситуации, ведь дверь брата они прошли. Дыхание перехватывает, а на глаза наворачиваются слёзы. Это ведь Фокси и Бонни, никак иначе. Чего они крадутся, что им нужно? Просто совершенно непонятен смысл их действий, от них шкура стала дыбом. Эта чёртова дверь начала открываться. Её ручка некоторое время дёргалась, прежде чем она полностью прокрутилась вниз и её толкнули вперёд. Фокси аккуратно выглянул, разведывая яркими глазами комнату, и только увидев спрятавшегося, но выглядывающего из-под одеяла Эвана, прижал палец к кубам, требуя молчать и не издавать звуков. От такого Эван занервничал только сильнее. Руки пытаются оторваться от матраса и позволить обладателю отползать назад. Но некуда. Некуда прятаться. – Ничего не было... Ничего не было, – то, что его не послушали, не на шутку перепугало Фокси, но что хорошо, бубнит мальчик себе под нос. Они даже не успели зайти, а уже доводят на эмоции. Забавно, если бы Эван не делал это так эмоционально и не им в угоду. Эван, сутулясь, сел на кровать, быстро и особенно сильно раздирая свои плечи через растянутую ткань. Это озадачило пирата. – Не надо, нет, – мальчик пододвинулся к самому углу стены, не обращая внимания на непонимающие взгляды Бонни и Фокси, смотря на какие-то мутные силуэту с тёмнотой вместо лиц своими стеклянными глазами. Роботы переглянулись, понимая, что пока необходимо держать дистанцию, что-то плачущий сломан. Он никогда не вёл себя так, когда видел кого-то из их троицы: Фредди, Фокси или Бонни. Но пират решает рискнуть, обернув голову обратно, несколько секунд смотря в красные глаза Афтона. В ответ ему начинают беспощадно всматриваться в душу. – Веди себя тихо. Ты ведь не хочешь, чтобы кто-то нас услышал? – на этот вопрос Эван сглатывает, горящие щёки воспылали в местах, протоптанных слезами. Не может он понять, что эти двое забыли здесь, когда от вида двух мужских фигур перед глазами всплывает та картина с гостиной. Почему-то она по-особенному запечатлелась в его голове. Виной ли на тот момент ещё та детская наивность и такое безобидное желание перекусить? Лучше бы он тогда подавился той затеей. Почему им нравиться весь тот ужас, почему они все хотят этого, как ненасытные собаки?! Он не понимал тогда, не понимает и сейчас. А нужно ли понимать? – Если ты расскажешь, что вы все скрываете – никто тебя не тронет, – продолжил Фокси, пытаясь понять причину такой панической боязни Эвана. Что его пугает вообще? Сегодня укушенный не смотрел на их лидера так, как сейчас смотрит на пирата, который ему вообще ничего не сделал за последнее время. Так он даже не слышит, что ему говорят, продолжая что-то затирать себе под нос. Фокси обернулся назад и глянул в открытую дверь. Там никого не было. Бонни уже успел отойти от проёма в сторону, разглядывая укушенного. На удивление, он лишний раз не рыпается. – Я ничего не знаю, – Фокси глянул на Эвана. Он закусил губы и посмотрел в глаза робота, предпринимая попытки отодвинуться ещё дальше, но естественно у него уже ничего не получается. Глаза от таких действий прищурились. – Понял, скажу по-другому: мы сделаем то, чего ты так боишься, если не ответишь на мой вопрос, – нагрубил Фокси, делая более уверенные шаги к занятой кровати. Это сработало и Эван мигом застыл, переставая следить за пиратом и вредить себе. Теперь оставалось лишь ожидать ответа, им уже не откажут. Интересно, правда, что с ним сделали. До сих пор в голове крутится мысль, что Кошмар является соучастником, раз реакции на Фредбера не было. Вот уж, сейчас Фокси начнет размышлять о соучастии Чики в этом беспределе, и что она не просто где-то там что-то там услышала, а сейчас прикидывается дурочкой. Но ответа он так и не дождался. Фокси, всё это время довольно разглядывая картину за окном кинул взгляд вниз на укушенного, а тот всё это время сидя бревном, отрицательно закачал головой. Теперь он не вредит себе, вместо этого он сильно заобнимал себя, растягивая водолазку по спине схватившимися за неё руками. Из глаз льются клочья слёз. Этот заторможенный так вопроса боится? – Я ничего не говорил, я ничего не говорил… Даже Бонни не может понять смысл этих слов и куда он сейчас смотрит: на него или же за него. Эван продолжает нести какую-то чушь, не прекращая смотреть… куда-то. Словно не им эти слова предназначены. И неизвестно, один ли Бонни заметил это, но только он решает обернуться, чтобы убедиться, что всё ещё пока под контролем и чуйка его подводит. А ещё лучше – подойти и закрыть эту дверь. Но он застыл и не сделал и шага, видя Кошмара, наблюдающего за всей ситуацией. Внутри словно что-то взорвалось и окутало его сильным мучительным жаром. Эти глаза глянули на него и их зрительный контакт длился, кажется, вечность. Поразительно видеть Кошмара не то что здесь, а… таким. Не сказать, что стоящий позади вечно ухаживающий за собой мужчина выглядел в добром здравии, по крайней мере его неопрятные волосы и какие-то усталые глаза позволяют этой мысли мелькнуть в голове. Обе кисти были спрятаны: одна за проёмом, вторая за туловищем. Он не позволял себе выходить таким… живым, болезненным. Всегда считал это признаком слабости. А сейчас глаза этого существа смотрят на него. Прямо в зрачки. Такие живые, без какого-то грамма злого умысла. Даже подумалось, что все обойдётся и Кошмар их поймёт без всякой лжи. Но чем дольше Бонни смотрит в эти радужки, тем больше понимает, что сюда не поглазеть пришли, а «поговорить» – любимое дело их не менее любимого хозяина. Это глаза лжеца, на деле они полны злобы и жажды жертв. Ничего другого в них, видимо, никогда и не просочиться, как бы все не надеялись, что Он начал меняться. Насколько же все они наивные, насколько же верят в чудо. Перед ними взрослый человек, которого изменит только гроб. Вот, значит, кому Эван адресовал слова. – Фокси, – позвал Бонни, не переставая таращиться на босса. – Подожди. – Гитарист прервал зрительный контакт, насколько бы не боялся атаки, и глянул на Фокси. Он же в свою очередь даже не обернулся на взволнованный зов. Можно было и догадаться, что что-то пошло не так. Но это лишь какой-то азарт, который притупляет всякое самосохранение, вот и Фокси в объятиях этой ловушки. Внутри начинает бушевать гнев. Было сказано, что всё пройдёт нормально, если они будут вести себя тихо, и они, чёрт подери, вели себя тихо! Его уверяли, что не будет причин для беспокойства, они всё быстро выяснят и попрячутся по комнатам. Он ведь даже не успел вылечиться от прошлых ран, чтобы получать новые, Кошмар не будет его жалеть и в чём-то там разбираться. Нет необходимости как-то оправдываться, но это первое, что они начнут делать… Нет, он более никогда не доверится, сколько раз уже предпринимал попытки найти общий язык хоть с кем-то. Только издевательства над Эваном вынуждали разговориться с остальными. Но теперь что-то в доме изменилось. – Фокси! Аниматроник дёрнулся и обернулся, испугавшись крика, а когда глаза увидели высокую фигуру в проёме, застыл. Вот, зачем его звали. Как обычно выслеживает, молчит… словно голодное животное жаждет невнимательного куска плоти. Эван и взгляда оторвать от новоиспечённого гостя не в состоянии. Здесь, в этой комнате – месте, где всегда чувствовалась хоть какая-та безопасность, стоят Бонни, Фокси, способные сотворить ужасные вещи и не отпускать до тех пор, пока чего-то не добьются, и Кошмар, породивший весь этот ужас внутри укушенного вместе с Фредбером. Сейчас на них смотрят, пристально разглядывают и пытаются сожрать одними лишь глазами. Настал черёд ожидания. Голова начинает сильно болеть. Его ведь теперь щадить не будут, он… посчитает, что Эван разболтался, что он предал чужую веру и за это стоит наказать, никак не прощая и даже не слушая. Кошмар ведь хотел, как лучше, да и Эван молчал! Всё, что сейчас происходит – какое-то недопонимание. Кошмар начал заходить в комнату. – Мы заметили, что Эван ведёт себя не как обычно- – Это все Чика, босс! – Бонни дёрнулся и удивлённо глянул на Фокси. Гитарист в растерянности отвернулся и посмотрел на Кошмара, рассматривающего теперь и его. Ждёт ответа, значит… – Да… – опускает взгляд Бонни, не до конца веря даже себе. Кажется, что каждое их слово играет против них. Хотя, почему «кажется»? – Она с чего-то решила, что вы запрещаете приближаться к укушенному, а когда Бонни и я решили выяснить, с чего она всё это взяла, начала нести какую-то чушь, а затем и вовсе взялась за нож. Кошмар, она больная, с ней нужно что-то делать, – голос Фокси задрожал, он и сам понимает свою участь, однако до последнего пытается выдавить жалость, и как опыт показывает, из безжалостного. От этого каждое его слово было пропитано искренностью. Страх и надежда руководят его действиями, только бы не получить по шапке, как однажды. А что теперь будет с ним только Кошмару и известно. Он продолжает заставлять гнить под этим взглядом. Фокси, замолчи… – Вот мы и решили узнать сами, – но нет, он продолжает. Как же жаль, что он не слышит немых просьб Бонни помолчать. Они смотрят на одного человека, но видят абсолютно разную картину, ведь как ещё вид Кошмар не заставил пирата замолчать и принять свою ошибку? Он продолжает что-то доказывать лицу, конкретно так подуставшего от этого галдежа. Глаза его в какой-то момент начинают закатываться от усталости слушать эти оправдания. Он выдохнул. Хочется заткнуть. Бонни так и не смог остановить Фокси. Не решился, струсил. Это сделал Кошмар, которому понадобился лишь небольшой шаг вперёд. Взмах когтей на некоторое время заткнули эту рыжую собаку. Повисла тишина, настолько резкая и от того звонкая, что стало не по себе, словно произошло что-то плохое. И так оно и есть. Приходится беспомощно наблюдать за согнувшимся мужчиной, спрятавший целой рукой глаз, словно боясь, что его заберут, как и единственную кисть. Меж костлявых пальцев стекает знакомая желчь. Её становится только больше. Рвано выдохнув, оглушённый гитарист сфокусировать взгляд, стараясь разобрать то, что видит. Возможно, ему всё чудиться? Но нет, видимо. Вон, капли крови уже расположились на полу, не жалея деревянных досок. – Твоя болтовня меня утомляет, – наконец сказал Кошмар, желая выдать своё мнение ещё некоторые мгновения назад. Но этот придурок так уж не умолкал, что стало страшно, что его удосужатся перебить. Но лучше было не рисковать и просто заткнуть. Да и Кошмар дело сделал, и на этот раз правый глаз Фокси, у которого красовался шрам, как и подобает, ослеп. Обычно все матёрые пираты – калеки, так что этот рыжий ещё поблагодарить должен за повышение статуса. Ха… ну что за детские игры? Вроде бы ребёнок здесь один, а в итоге именно он ведёт себя само правильно в данной ситуации. Наконец есть, за что похвалить. Кошмар, насмотревшись на Фокси, подходит, цепляется за его воротник жилета и швыряет раненого прочь из комнаты. Мужчине удалось удержаться на ногах. На Бонни предупредительно, с угрозой посмотрели и указали на дверь головой. Не дожидаясь виновного, из комнаты вышли. Бонни выдохнул, закрыл глаза, и начал зреть перед собой всевозможные варианты развития событий после того, как он выйдет отсюда. Но ему однозначно конец… Ну знал ведь, чем всё это закончится, зачем только шёл? Иногда вредно верить в лучшее и стоит окунуться в реальность. Смотреть на людей и не оправдывать их, ведь если человек был мразью всегда, значит и этот день не исключение. Тем более, когда он имеет власть над вами – жалкими отбросами. По его мнению, конечно же. Укушенный так и не понял, что произошло. Он ожидал другого, но не закрытой двери и исчезнувших из комнаты душ. Крови в комнате прибавилось, только вот теперь она чужая. Один. Здесь никого нет, к нему так никто не подошёл. Это ведь потрясно? Здесь не будет подноготной или всё это лишь начало чего-то ужасного? Сейчас в коридоре слышны чужие тихие и взволнованные голоса. Фокси, видимо, продолжает оправдываться. Хотел бы и он слышать эти оправдания, может в них была бы горсть правды. Кипящая кровь Эвана слегка успокоилась, но голова не холодная и ему тяжело зацепиться за хотя бы одну из многочисленных мыслей. Известно, что те трое уже покидают второй этаж. Что Кошмар здесь делал вообще? Он спас или это лишь стечение обстоятельств? Зачем нужно было приходить этим двоим, появляться Кошмару у двери и уводить их со второго этажа куда подальше? Вот бы хоть кто-нибудь дал ответы на все эти вопросы… Хоть кто-нибудь дал надежду понять происходящее, ведь жить одними догадками с каждым днём становится всё сложнее. В какой-то момент Эван замер, прислушиваясь к голосам внизу. Невнятный диалог становится громче, к ним прибавляется ещё один – менее грубый и более плаксивый. Эван всё понял и по старой привычке закрыл свои уши ладонями. Терпеть не может, когда кричат. От этих криков становится страшно. Особенно часто такие стычки происходили у родителей перед разводом, тогда время было и так не лёгким для их семьи, которой в какой-то момент просто не стало. В те дни хотелось исчезнуть, хотя правды ради, родители и без того их не замечали, думая только об очередных оскорблениях в адрес друг друга, а затем припоминая их, только все поуспокоились. Так главное эти ссоры от погибшей сестры достаточно быстро перетекли в личностные. Слышать всю ту грязь от близких людей было настолько больно, что в какой-то момент Эван захотел оглохнуть и не знать этих людей. Просто позабыть о тех ночах и фразах, вылетевших из взрослых ртов. А затем наступало утро, и все молчат, делая вид что не желали друг другу смерти и не обзывали последними словами. В те дни Эван понял, что не то что его – вся семья ненавидит друг друга. Возможно то, что Элиза умерла, было лишь спусковым крючком, дабы наконец развестись и не падать лицом в грязь перед соседями, перед которыми они всегда играли роли счастливой семьи. Ведь любимый ребёнок умер. И-и… вспоминая те дни, Эвану немного привычней не реагировать на эту вибрацию от чужих криков и какие-то ругательства так эмоционально, как он делал это в первые разы. Что-то там падает, возможно даже кто-то, но не стоит падать духом, рано или поздно это всё закончиться. Только, Кошмар сейчас припомнит всё, за что могло накипеть, и всё закончится. И с кого началась эта сцена? Из-за него. Ну… гордись теперь собой. Но здесь самое главное, чтобы его не трогали. Эван начинает полагать, что Кошмар делает всё это, потому что ему помешали спать, как-никак достаточно позднее время для его бодрствования, не зря он выглядел уставшим. Но, с другой стороны они вели себя тихо. И что выходит – это слежка? К… Как тогда, в ванной? Но… Но что бы не было ответом, он определённо помог Эвану избежать неизвестности. Наверное, и сам Кошмар знал, к чему всё идёт. Если так, то достаточно благородный поступок, непонятно чем обусловлен, правда. Только, чего теперь это спасение будет стоить? Этот разговор, который Кошмар решил закрепить с остальными, длился мучительно, просто нескончаемо долго. Солнце уже близиться где-то к области середины безоблачного и голубого неба, оно уже напекает дороги и темнеющую траву. Листья падают даже от слабого ветра… а за дверью на первом этаже до сих пор доносятся крики. Они доносятся даже до закрытых ушей Эвана, который смотрел округу, пытаясь разглядеть в далёком лесу хоть одно из существ. Но никого он так и не увидел. Возможно, они подобно Кошмарионетке и Кошмару существа ночные, Эван просто не обращал внимания на это. Иногда крики и вибрация от каких-то действий настолько громкие, что мальчику становилось не до собственных мыслей. Становилось по-настоящему страшно, он начинал молиться чтобы прямо сейчас к нему не стали подниматься. Чтобы не заставляли кричать таким же страшным голосом. Ненавидит ссоры. Голова в этот момент пуста, как бы укушенный не старался подумать о чем-то другом. Вроде бы минуту у него это получилось, но насколько же легко было избавиться от этих мыслей. Таких жалких, мизерных, бессмысленных. Никогда до этого Эван не становился свидетелем такого поведения Кошмара. Неужели дело во сне? Это совершенно на него не похоже. Никогда до этого он не реагировал так… эмоционально, даже когда всё шло нежеланным чередом. Через закрытые уши он слышит, как, видимо, кто-то падает, попутно крича. И так зажмуренные глаза жмурятся сильнее. Спина покрывается волной пота. Руки чешутся, но они заняты. Что это, почему Кошмар не может отстать от Эвана, почему укушенный вечно у него на слуху? Это всё какая-то ошибка, совпадение, больная привязанность. Ему даже не на что опираться, кроме как на одно воспоминание, которое, по-правде, никак не связано с происходящим. При этом это первое, что пришло в голову, когда стало неясно, где истина: Когда Элизабет ещё была жива и в доме кипела жизнь, к Майклу как-то пришли его друзья. Этих больных Эван боялся, но тот день запомнился особенно сильно, ведь он в первый и последний раз сидел около них, слушая истории из жизни. Вроде бы они не были пьяными, рядом Эван помнит только банки газировки и воды, тогда было особенно жарко. Они, сидя под вентиляторами в гостиной, выслушивали истории друг друга, пока обсыхали после очередных гулянок под солнцем. И разговоры дошёл до темы драк: видимо, в тот день они уже обсуждали это. Не было похоже, чтобы они вступали с кем-то в схватку в тот день. Поддакивая друг другу, они соглашались со словами, что перегрызут глотки тем, кто обидит их любимых людей, и что уже делали это не раз. В те мгновения Эван охал, удивляясь как на самом деле могут вести себя люди с теми, кто навредил их близким, и мальчишка в какой-то момент даже узрел какой-то огонёк в глазах Майкла, уже будучи готовым услышать, что и он за брата убьёт. Но ничего не произошло. Казалось, что Майклу просто было стыдно говорить это при брате, которого вместе с друзьями и колотил, а может быть этой мысли у него и не было, и это додумка, фантазия. Старший брат никогда не защищал его от нападок друзей, а наоборот, активно участвовал в этом. Так-что… возможно, тогда Эвану лишь показалось. Все они описывали это чувство… как что-то неконтролируемое. Что они ощущали ненависть к обидчикам, хотели просто впечатать их в асфальт и бить до тех пор, пока те, кто им навредил, не подохнут. Вместо чувств страха появлялось какое-то странное чувство безопасности, ведь он живёт с тем, кто способен на подобные вещи. Майкл мог его защитить, будь у Эвана какие-то неприятности… А сейчас его нет и Эвану приходиться защищаться от всего изредка всплывающими воспоминаниями, которые ещё держат его на плаву. Поэтому, этот отголосок прошлого лишь жалкая самозащита. Когда не было ссор, когда сестра была жива, когда папа и мама были на работе, когда Майкл и его друзья разговаривали друг с другом сидя на полу, а затем шли гулять дальше и Эван бежал к Элизабет поиграть. Тот день был великолепен в своём спокойствии. Ничего это воспоминание с сегодняшней ситуацией общего не имеет. Только лишь немножечко схожее поведение Кошмара с рассказами друзей брата: он ведь всегда держал себя в руках, но что-то произошло и теперь не имеет смысла держать себя в контроле. Это просто очередные тёплые воспоминания о прошлой жизни, которую он не ценил. Этих криков стало больше. Такие долгие, надрывистые, затихающие. Кажется, он им что-то ломает. Но они ведь роботы, почему им больно? Он никогда не замечал её на лицах. Ну, конечно, Эван не судья, он редко выходил из комнаты, но таких криков слышать ещё не доводилось. Даже когда к нему вбежал Бонни несколько дней назад. Он был изрезан, весь в крови, но даже виду не показал, что испытывал боль. К тому же, Кошмар не позволял себе подобного раньше, сравнивать Эвану не с чем. Они пришли, потому что не были уверены в своих догадках, решили закрыть этот вопрос, заглянув к Эвану, а теперь… Теперь отчитываются за свой интерес. Это ведь из-за него остальным сейчас больно. Им ведь тоже страшно, и куда страшнее, чем Эвану, спрятавшемуся под одеялом на своей кровати, и закрывающим уши. У него есть возможность избежать тех звуков и обидных слов, а у них нет. Если они постараются убежать, Кошмар их быстро настигнет и за непослушание сделает ещё хуже. Он теперь уже никого не слушает, ему наплевать на все сказанные ему слова. Отныне Эвана возненавидят только больше. Он только успел успокоиться и вспомнить прошлое, как вновь заплакал. Уши заложило. Собственно, это не будет лишним. Он устал вариться в этом, хочет ответы. Что не мысль, так она противоречит предыдущей. Даже не понятно, за что цепляться, но… Но что Эван наконец понял: да, он виноват, и теперь ему необходимо делать вид, что ничего не было. Он это понимает и уже старается всеми силами не подавать каких-либо признаков. Но тогда было больно не то что ходить, а сидеть, и выполнить такое поручение было попросту невозможно. Может, поэтому Кошмар и Фредбер заговорили о исправлении чуть позже, когда мальчику полегчало? Если они не хотят зла и Кошмарионетка с Фредбером подтверждают, что Кошмар хочет помочь, может, выслушав Эвана, он ответит на все вопросы? Эта атмосфера действительно напоминает о ссорах, всё-таки она куда привычней, чем дни ранее: как папа орал на брата и бил его, как он ссорился с мамой. Как все срывались на Эване. Не самые приятные воспоминания, не поспорит, и честно, отца он искренне боялся, но… почему-то каждое воспоминание в сравнение с настоящим такое тёплое. Может, потому что это делали близкие ему люди, а не какие-то незнакомцы? Ха, сейчас Кошмар так похож на отца. Такой же уставший и злой, вечно чем-то недовольный и требовательный. Такой же скупой на комплименты, и слова доброго никому не сказал, только поручения, унижения и насмешки. Но и подобно отцу Эвана, он пришёл в ночь, чтобы поддержать. Он вылечил. Горло ноет, не спорно, но Афтон уже может говорить, он может глотать, может двигать шеей, не ощущая боли и глубоких ран, сгораемых в собственной жаре. Ему помогли, даже сейчас выручили, и при том Эван не понимает, что должен испытывать, ведь все также продолжает бояться этого человека. Что бы там ни было… Эван всё равно благодарен за помощь, что тогда, что сейчас. Ему не дали признаться в том, через что прошёл, дали этот шанс промолчать, уведя настырных с этажа. Но время идёт, и очередная волна криков как раз поутихла. Уши раскрываются, они уже болят, а Эван так и не слышит, чтобы кто-то поднимался на верх. Всё, как и раньше, при жизни. Такие же непокой и тишина. В доме боятся дышать и двигаться. Все, скорее всего, попрятались по своим норкам. И они бояться быть услышанными. Эван не исключение. Он страшиться услышать то, чего не должен. Если так кричали они, то что сделают с Эваном за то, что устроил здесь так называемый «бардак»? Папа бы за такое и сыну влупил, так что, скорее всего, приход Кошмара – это дело времени. Так прошла и вторая половина дня. Мрачная тишина, которую, кажется, прямо сейчас кто-то прервёт, и это будет не иначе как продолжение. И нет, Эван не решил воспользоваться этим и выйти, он побоялся. Он дожидался его, ждал. Но никто не пришёл. Подобно верной собачке мальчик ожидал, это ожидание с минут сменилось часами, долгими, мучительно медленными и страшными. Ничто веру не оправдало, никого более в комнате Эвана не было. Так он и провёл день в родной атмосфере одиночества. Над ним издеваются. Словно прямо сейчас смотрят и смеются. Остальные… Остальные ведь не рискнут отомстить за то, что с ними сделали? Забавно, что Эван рассчитывает, что их достаточно запугали. Что ж, ему это действительно выгодно. День бесконечного ожидания сильно сказался на самочувствии, поэтому уже к вечеру Эвана клонит в сон сильнее обычного. Становиться понятно, что совсем скоро сами по себе включатся фонари, они как всегда осветят дороги. Ни одного шага на первом этаже. Видимо, сегодня эти люди обходятся без ужина. Эван бы тоже не осилил выходить из комнаты после такого, побеспокоился за свою жизнь. Поголодать иногда даже полезно. Сейчас он не жалуется на голод, он скрутился, поджал под себя одеяло и лежит, надеясь, что возможно лишнее движение никто так и не услышал. Все боятся, но время вечера. Близится час, когда Он появится в этих коридорах и вероятнее для того, чтобы продолжить свой дебош. Ждать этого мгновения? А может, лучше, отдохнуть? Не время конечно, но кто ж знал? Он уж точно никого не разозлит своим стремлением ко сну, здесь ведь никого плохого нет. Хотя, Кошмара ведь он мало знает. Так он думал минут двенадцать назад, уложив голову на собственные поджатые ноги. Холодно, согреться очень тяжело и ему не удаётся качественно поспать, все эти несчастные минуты просыпаясь. Это какое-то издевательство. – Ты занял очень странное положение, – знакомый голос вынудил Эвана дёрнуться и привстать через некоторое время с одеяла, протирая глаза ладонью. – Ждёшь, что к тебе кто-то придёт? Боишься, что будут мстить? – начала расспрашивать Кошмарионетка. Как обычно без стука, без приветствия. Не то, чтобы это неприлично, Эвану-ли жаловаться, просто это неожиданно и пугающе. – Здравствуй… – тихо и неловко поприветствовал мальчик, не убирая руку с глаз, которые он вскоре опустил в грусти от таких вопросов. – Будут ведь… И Кошмар придёт, – тише прежнего сказал он. Его печалят эти мысли, в этом чужом появлении нет и грамма чего-либо хорошего. – Эван: Кошмар оказал тебе большую услугу, решив воспользоваться этой ситуацией, чтобы восстановить свой статус в глазах этих роботов. И что бы вы не думали… но теперь тебя будут избегать, – дёрнула кукла костлявыми плечами, даже можно заявить, что она выдохнула, – можешь спать спокойно. Эван вопросительно косится на Кошмарионетку. Он как всегда стоит подальше от мальчика, чуть ли не в самом углу комнаты, где-то у двери. Эван даже во мраке видит страшное лицо и дыры в области глаз и рта. Но, конечно, оно ни в сравнении с той самой встречей. Что странно, более Эван это существо в том обличии не видел. – Но разве его не разозлила эта ситуация? – искренне спросил Эван. – Что бы Кошмар не говорил тебе и что бы не испытывал – главное в его жизни – это он сам. Неужели ты думаешь, что выбирая между тобой и своим имиджем, он выберет тебя? – Эван нахмурился, двинул голову, задался вопросом о смысле данных слов. – Сегодняшняя ситуация тому доказательство, Эван. Однако… – мальчик сел на кровать, пряча ноги под одеяло. Кошмарионетка ненадолго задумался, как правильно подобрать слова. Но решил начать сначала: – То, что он отдал тебе многое – факт. Более того, он способен идти на уступки и жертвовать и дальше, просто необходимо время. Ты для него не на последнем месте, но, возможно, будь ты благодарен, этой ситуации не было. Возможно, всё обошлось. Но теперь мы этого не узнаем. Закончив, кукла-таки подметила вопросы в чужих глазах, которые ещё и заблестели. Только от глаз была убрана рука, как она вернулась, дабы протереть их. – Что-то стряслось? – как ни в чём не бывало спрашивает Кошмарионетка. Слыша все эти слова Эван только подтверждает свои догадки, что это он является виной всему. От этого так… больно. – Я снова всё испортил. Снова всё из-за меня. Кошмарионетка понял, что Эван так и не отпустил всё, что с ним произошло. С другой стороны, этот мальчик подвергается каждодневным обвинениям в том, что они не способны держать себя в руках. Как тут не зарыдать? – Я виноват, я понимаю это. Я хочу попросить прощения, поблагодарить за всё что мне дали… Кошмар вылечил меня, он с Фредбером пытаются скрыть то, что произошло, а я даже не могу сказать «спасибо»…! – слёзы всё не прекращались, весь этот шлак говорят всё громче и громче, стараясь освободить от него свою душу. Кукла ощутила что-то, напоминающее иголки, по очереди пробежавшие своими острыми концами по его тонкой плоти. Они оказались на плечах, табун за табуном бегая снизу вверх. Странное явление, впервые он ощущает это. Видимо, так и ощущается дрожь. Стоит ли вообще хоть что-то говорить, или лучшим решением здесь является промолчать? Не говорить о том, что он не виноват, что они это делают не ради этого ребёнка, а ради себя. Для них ведь Эван… расходный материал, имеющий свойство восстанавливаться и заживлять всё, что они нарисуют на нём. Но внутри него ничего не изменится, там всё уже поломано, а они этого даже не понимают, мозгов мало. Кошмарионетка понимает, что об этом лучше молчать. Куда же укушенный денется от них? Убежит? Ха, и далеко? Придёт как миленький, в какую сторону бы не плёл. Его дорога всегда ведёт к этому дому, пусть не тратит время попусту. – Видя их, я боюсь, и звука издать не могу… – начал оправдываться Эван, чувствуя за собой вину за молчание. Он ведь должен был поблагодарить, просто… страх. И вообще, перед кем он сейчас вздумал оправдывается? Чтобы стать в глазах этого существа чище? Навряд ли Эван исправится перед ним. Раз так, пусть думает, что виноват, ему от этого, по-видимому, легче. Так он понимает свою роль в это доме: он виновник всего. Ему это хорошо вбили в голову за эти дни и если Кошмарионетка скажет, что его вины здесь нет, Эван может окончательно потеряться. Ему придётся искать своё место, до которого он шёл через уйму сил и слёз, придётся проживать всю эту боль. Как же по итогу он будет счастлив, полагая, что искупил свою вину. Только вину за что? За то, что его убили? Так это брату с его больными друзьями здесь гореть как в аду, устроенный Кошмаром, стоит. Но так было всегда: за грехи родственников всегда будут отдуваться дети. Эвану же суждено отдуваться за своего папашу с братом. И здесь неизвестно, хорошо ли то, что Кошмар неровно дышит к укушенному, ведь даже не испытывая данных чувств, он, оказывается, мог совершить подобное. Запросто. – Эван, – позвала кукла спустя время, – у тебя будет куча времени, чтобы поблагодарить, куча времени, чтобы извиниться. Главное – не лезь, куда не требуется. Видишь, чем интерес Фокси и Бонни им обернулся? И Чика ведь получила. Но не волнуйся, когда все успокоятся, тогда извинишься и перед ними. Не забивай голову, когда это не надо. Главное – не печаль более Кошмара. Эван к этому времени вытер лицо, слушая это. Его что, поддерживают? – Я стараюсь… – начал отвечать Эван, считая это искренне необходимым. – Н-но я не могу сделать всё, чего он хочет… Я поел, потому что от голода у меня начинались галлюцинации. Я пил, хотя Кошмар сказал, что я не заслужил. Я даже переодеться из этой дурацкой одежды не могу, потому что её порвали. Они ведь так злятся на меня из-за неё, умолкнуть не могут, уже тошнит от одного упоминания… Возможно ли то, что прямо сейчас он общается с воздухом? Вариант вполне вероятный, эта кукла любит внезапно исчезать, как и появляться. Но услышав его ровный голос, укушенный обрадовался.       Да… то, что ты ел и пил Кошмара явно не обрадует… – Скорее здесь проблема в том, насколько он возбуждается при виде тебя. Но, по-видимому, это чувство где-то глубоко внутри ему нравится, раз уж он решил пресечь твой шанс переодеться. Но я думаю у тебя ещё есть одежда, о которой Кошмар не знает? Может, в комнате родителей? Господи, да что Кошмарионетка несёт? Эван заморгал, нахмурился, попытался понять Кошмарионетку. Он обернулся к окну. – Эм… разве это не они? – глянул на существо Афтон. – Знаешь… ни у кого более таких проблем, как у тебя, ни разу не было, – как-то злобно усмехнулся Кошмарионетка, это заставляет поёжиться. Так, Эван начинает путаться… – Не задумывайся об этом, – ребёнок посмотрел на куклу, послышалось подобие дрожи в голосе. Видимо, он сказал лишнего, по-другому такую резкую смену настроения в оппоненте не оправдать. Кажется, Эван вообще ничего не знает. Вообще. Ни о чувствах Кошмара, ни о одежде… И скорее всего сказанное им было лишним. Хотя, почему это Кошмарионетка задумывается об этом? Он ведь лишает себя возможного шоу. Последние сутки в этом доме по-особенному захватывают каждого, интересно и в то же время волнительно всем. Может лучше вместо очередного молчания подлить масло в огонь? Совсем немного, просто, чтобы погреться. – Эван… – на него смотрят потерянным взглядом. Конечно, ты подумай над вышесказанными словами, оговоренные не для твоих ушей, – где игрушка? Мальчик стал смотреть на окружение другими глазами, куда более живыми и соображающими. – Я… Я думал, это вы забрали её… – опустил он взгляд. – Зачем мне забирать то, что я тебе же и вернул? Эван поджал губы. Да, Афтон действительно задумывался о том, что это Кошмарионетка причастна в пропаже игрушки, но… может, если он позволяет разговаривать с собой на все эти болезненные и противные темы… ничего плохого не произойдёт, если признаться в своих настоящих догадках? – Она никому не нужна… – начал мямлить паренёк, перебирая пальцы. – Никого в этой комнате не было… кроме Кошмара с той ночи. Когда он помог мне… в тот же день я увидел пропажу. – Ты считаешь, что это сделал Кошмар? – решил уточнить Кошмарионетка, вызывая в Эване страх. Он мигом поднял голову, перепугался он быть осужденным за такие мысли. – Нет… – с придыханием ответили ему. Кукла и без этого всё понял, незачем слушать эту детскую ложь. Его вид говорит всё. – Так или иначе, Эван… Тебе придётся общаться с ним, если ты хочешь благополучно жить в этом доме. Поэтому… почему бы потом не спросить о медведе на досуге? Тебе некуда торопиться. Будет забавно наблюдать, как Кошмар ревнует Эвана к игрушке. По логике этого существа, в жизни Эвана первым должен быть он, и только потом всё остальное, а если Эван вовремя не расставит приоритеты, то лишится всего. Лишится игрушки, чувства одиночества, тишины, спокойствия. Всего, что он имеет сейчас и чем его душа на самом деле дорожит. Это зона комфорта, его безопасный уголок. Вся его жизнь пойдёт прахом, все его начинания и возможные увлечения, всё. – Я здесь навсегда? – спросил Эван дрожащим голосом. – А ты должен быть где-то ещё? Подняв грустный взгляд, Эван растерялся на пару секунд, увидев, что никого в комнате нет. Исчез всё-таки… Наскучил. Навряд-ли это какие-то очередные галлюцинации от голода, это существо уже проворачивало подобное. Так что не стоит долго думать об этом. То, что Эван останется здесь навсегда, до сих пор, даже спустя месяцы, не даёт покоя. От этих мыслей он сходит с ума. Как это? Где родители, где все? Это ведь невозможно, это всё нереальность, неправда. Не может он жить здесь, это всё какой-то длинный сон. Может, он всё-таки не умер, а лежит где-то на койке, а рядом с ним стоят его близкие? Желают, чтобы Эван поскорее открыл глаза и очутился в реальности? Чтобы наконец обняться, попросить прощения… и Эван наконец начнёт ценить то, что имел до этого чёртового сна. Если судить слова Кошмарионетки, Кошмар к нему приходить не собирается, он ему не интересен. Ему можно поспать, а не сидеть в ожидании прихода существа, намеренное сделать с тобой что-то плохое. И если мужчине действительно наплевать на плачущего, по крайней мере сейчас… то это ведь прекрасно? Может, возвращается то время, когда он станет никем для этого места и его обитателей? Пусть о нём действительно забудут. Сейчас столько внимания, просто. Неадекватного. А он и к обычному не привык за жизнь. Он не знает, что движет всеми этими людьми и чего от них ожидать. К каждому нет доверия, либо оно под вопросом. При этом Эван испытывает искреннее чувство благодарности. Оно не поддельно, но как же страшно от одной только мысли, кому эта самая благодарность предназначена. Почему Кошмар? Ни Кошмарионетка, ни, прости Господи, Фредбер. Что конкретно ему нужно? Почему он следует по пятам мальчика, или это лишь какие-то совпадения, которые начали случаться особенно часто после той ночи? Его совершенно не понять, ведь по словам Кошмарионетки это именно он порвал одежду! Не те существа за окном, нет – он. При этом он подлечил, не пошёл выяснять отношения за сегодняшнее утро, он и Фредбер дают попытки исправиться. Это какой-то садистский сговор, чтобы Эван чувствовал себя потерянным и ненавидел себя за несообразительность? Нет, это не мог быть Кошмар, слишком хорошие поступки для такого человека. И всё же Кошмарионетка ещё ни разу не обманул, он ни разу не врал. Хотя, кукла с Кошмаром знают существенно больше Эвана, и ради развлечения способны играться с ним в эти болезненные и тяжёлые игры, в которых уже самому хочется истязать себя от бессилия и тупости. А над ним в это время будут смеяться. К чему вся эта ненависть и бессмысленные издевательства? Он даже начинает скучать по той травле брата и его друзей. Тогда он хотя бы был в настоящем мире, а не каком-то аду. Тогда за него мог заступиться отец, который, конечно, и Эвана мог полупить. Но не так, как здесь. Каждый день даётся всё тяжелее. Раны затягиваются, но внутри всё не легче. Почему-то стало только сложнее. Он устал, обессилел. Хочется покоя, чтобы от него все отстали и перестали пугать своим поведением. Только и всего, это ведь не трудно – вернуть всё, как раньше? Но кому сдались твои мечты? Их мечты. Они ведь только обрадовались, что Кошмар размяк. Рано радовались и пользовались моментом? Рано смотрели на окружение с мыслью, что всё обойдётся и встанет на свои места? Он заметил радость в чужих глазах. Нет ей в этих стенах места, за ними только тьма и неминуемая смерть. Так живи унылым и податливым, так легче всего, иначе тебе как и сегодня напомнят твоё место, но не сказать, что ты сходил со своего обычного положения, верно? Ты просто вздохнул полной грудью. Всего разок, всего разок… Но не ищи себе оправданий, это всё бессмысленно. Просто у Кошмара зачесались кулаки. За тишиной всегда следует буря, этот день стоило ожидать. Просто не хотелось, чтобы он наступал так скоро. Эта ночь по-настоящему мёртвая. Как это было и всегда после дня страшных ссор, где, как казалось, взрослые, ведут себя подобно детям, не поделившим игрушку. Они становятся эгоистичнее некуда, забывая о том, кого могут ранить своими криками. Они их и вовсе не замечают, быть честным. Тишина кажется такой же опасной, но при этом ты радуешься такому событию – возможно это означает, что взрослые устали и ушли, чтобы сменить свою маску эгоистов и тиранов на привычную. Язвительные словечки всё также будут лететь из их ртов, но это временно, скоро всё закончится. Такую атмосферу поддерживают даже за закрытым, но слабо изоляционным окном. До ушей не доходят звуки малочисленных животных, вокруг кромешная тишина. Пугающая тишина. Настолько жуткая, настолько подозрительная, что Эвану стало не по себе даже в бессознательном состоянии и его глаза медленно и неохотно раскрылись. Веки словно приклеены друг к другу, собственно Эван и не собирается их разрывать. Он проснулся от тишины, как такое возможно? Но придя в сознание стало только хуже. Он в этой холодной и тёмной комнате, через тонкие веки видит только свет из окна, уши схватывают каждый лишний скрип и шорох, Эван начинает вслушиваться в окружение. Но как бы нутро не говорило, что сейчас он что-то услышит, оно ошибалось. Такая вот тишина. Ни скрипов пола где-то вдали на первом этаже, ни чьих-либо шагов, ни разговоров, ни работающего шума телевизора – ничего. Так ведь точно должно быть? Эван стал засыпать обратно, но задуматься о том, от тишины-ли проснулся, успел. Нервишки подскочили от таких помыслов, но усталость берёт верх и он начинает терять связь с реальностью. Лучше поскорее сбежать от этой ночи и её гнетущей тишины. Словно никого нет в доме. Только он. Только его голова, только терзания. И ещё кто-то, кого он начинает бояться. Только ребёнок успел клюнуть носом, как несознательно дергается от скрипа в самом отдалённом углу его комнаты, на который ни один луч ламп за окном не добирался своим живительным светом. И если до этого Эвана пугала тишина и какая-то естественная неизвестность, ведь ему не дано нормально видеть, то теперь он боится причину, создавшую этот звук под своим весом. Но, может быть, это просто совпадение? Как-никак, половицы и лампы часто скрипят, особенно по ночам. А может это те существа за окном, решившие пробраться в дом, пока никто за ним не следит? Приходят и смотрят на то, как люди здесь спят. Или ему это кажется спросонья. Но Эван изменять себе не собирается и открывать глаз не будет, ведь если увидит чужие – легче не станет. И ведь оно смотрит на него, он чувствует это. Ему не кажется, это не совпадение. Такое громадное, тихое. Эван лишь успевает поинтересоваться, ощущая, как на него смотрят, о чём же оно думает. Это ведь сознательное существо и способно мыслить. Так что же творится в этих головах? Кошмарионетка говорил, что он с Кошмаром держат этих существ под контролем и не позволяют шастать по дому, но ведь сейчас их рядом нет, ему ничто не мешает разгуливать по этим коридорам и тем более нападать. Но хорошая новость, что пока ни одного случая нападения зафиксировано никем не было. Эван начал не то что беспокоиться, а конкретно так дрожать, как руки, губы, глаза, однако он старается держать себя в руках и притворяться спящим, чтобы не нарваться на возможную агрессию. Просто что-то приснилось, вот и ворочался, и никак реагировать во вред ему не надо. И пока стоит, не двигается. Эван даже не слышит, чтобы оно дышало. Не похоже на то, что оно близко расположилось, но и такую идеальную тишину одной из тех громил поддержать невозможно. Может, действительно показалось и укушенный себя накручивает? Но за неуверенностью Афтон не рискнёт открыть глаз, ему нутро подсказывает, что здесь кто-то есть. Глаза бы мальчик увидел точно, и они являются собственностью не одного из здешних обитателей такого родного, но пустого города, устрашающий своими габаритами и непознанным мышлением. Не менее яркие, не менее алые, не менее жуткие. Этот гость навещает Эвана куда чаще, чем можно подумать. Они всматриваются, разглядывают. Разглядывают кожу, блестящую от, возможно, нелицеприятных снов, порождённые явно не Им. Они разглядывают взволнованно вздымающуюся грудную клетку, спрятанную за тонким одеялом, которым Эван, как и все неженки здесь, так старательно пытается согреться в такие холодные ночи, осень всё реже даёт возможность позабыть о ней. Так и хочется укутаться и прижаться к кому-то, ощущая душой, что ты не один в этом затхлом и одиноком мире. Так может позволить себе слегка расслабиться и одарить эту комнату таким нужным им жаром? О-о нет, забудь об этом. То, что он творит с тобой, невозможно мерзко и ты прекрасно понимаешь это. Ты совершенно потерял дар речи, потерял голову из-за… вот этого. Он даже не соизволил разговаривать, что он о себе думает, как полагаешь?! Как так вышло, что ты теперь только и думаешь о этом плачущем сопляке? Чем всё это вылилось по итогу, что о тебе скажут остальные, чем ты думал?! Мразь же… Спит спокойно, ни о чём плохом не думает, некогда ведь. И не боится ведь, главное. Не трясется от страха, только бы Кошмара не встретить. Получается, того раза было недостаточно? Даже когтей в глотке ему показалось мало? Вот же… Видимо, батя с братом опередили и Эвану не привыкать. Более того, он явно скучает за их отсутствие. Ну, ничего страшного, Кошмар займёт их место. Но ты ведь хотел, чтобы Эван доверился тебе, разве не так? Сам задумывал наладить с ним контакт, чтобы потом довольствоваться его страданиями. А ради этой цели необходимо было пожертвовать своим удовольствием, хоть и на маленький срок. Но видя эту картину… следовало ли лечить эту сволочь, оно всё стоило того? Эван ведь заслужил помучится ещё, ему это так к лицу. Но как же хотелось послушать его голос. Такой тихий, запуганный, аккуратный, не писклявый. Услышать, как его боязливо зовут, как молят не подходить и не трогать. Может, сейчас самое время наконец насладиться этим? Его воплями, его шикарным голосом, способном забрать всё внимание и покорность. Хочется подчиняться этим звукам, творить что-то необдуманное и ужасное. Хочется целовать эти губы, руки, этот нос. Но его просьбы перестать… в то время как глаза, полные боли и усталости будут смотреть на Него. В них будет видна просьба остановиться, наконец проявить милосердие. Или же это будет просьба продолжать, ведь ему будет мало сладости, которую даруют его телу каждым нетерпеливым движением? Нет нужды держать страсть в узде, когда на тебя смотрят так… и чёрт его знает, что этот взгляд значит, на это уже будет наплевать. Его капли слёз будут скатываться с худых щек к ушам, когда слюна длинными полосами будет выливаться из рта от рук на его тонкой, синей шее. В тот момент он начнёт кряхтеть, а красные глаза закатываться. Да-а, его тело вновь подарит тот жар… голова наконец опустеет от неутихающих мыслей, проблемы уйдут, взгляд на мир будет проще. Всё станет на свои места… Эван рядом, под ним, не способный бежать. Маленькие руки будут хвататься за его, сжимать и царапать, лишь бы облегчить свое положение. Но окутавший страх вернёт его на землю, и он вновь, как какой-то зверёк оцепенеет, надеясь, что так о нём позабудут, не заметят, по крайней мере не причинят пущего зла. Но нет, не забудут. О нём не могут забыть, как бы этого не хотелось. Все эти дни он засел в чужой голове, словно паразит, от которого хочется поскорее избавится. Эта свинья исчезнет из головы, если Кошмар повторит? Кошмар дёрнул головой, хмурясь от этих мыслей. Снова они… Не ищи себе оправданий, тебе только бы оприходовать. Тем более этот мудак ел на днях, уж это тебя должно останавливать. Что же Эван сотворил с ним? Кошмар не должен терять лицо даже перед укушенным, это абсурд. Пусть он знает, что Кошмар курит, пусть знает о нездоровых желаниях чужой плоти, но укушенный ни в коем случае не должен понять, что Кошмаром можно пользоваться. О-он не помешан, не озабочен, он легко способен пройти этот этап, в силах обуздать свои хотелки, связанные с Эваном. То, что этот пацан вызывает в Кошмаре только похотливое желание так и кричит, что от Эвана много ждать не стоит. Так нет же, он вызывает теплоту и радость где-то внутри. Посредственный и не универсальный элемент, которому, как и всем остальным придётся уживаться с Кошмаром и подстраиваться под него, укушенный не наравне, он где-то там, внизу, даже ниже этих роботов. С ними хотя бы без стыда можно было роман крутить, но никак не… Не с… Такого ведь не бывает, богатый никогда не полюбит бедного, красивый никогда не будет встречаться с уродом, противоположности не притягиваются. Потому что это не любовь… это не может считаться любовью. Это расчёт. О-он… нет… он не то что дополнение к Кошмару – он просто… инструмент, позволяющий испытывать от его использования кучу приятных эмоций. Но минус в том, что этот инструмент вызывает привыкание, а привыкание – зачастую явление плохое. Так что Эвана необходимо держать на дистанции и пользоваться по мере необходимости, а не позволять, что Кошмар и сделал, сидеть на шее. Не нужно тебе, постоянно являться к нему, он этого не стоит. Он ничего не ценит, не замечает. Он замечает только себя и свои потребности. Еду ему подавай, тепло ему подавай, безопасность, тишину, радость, ну и бред. Кто в здравом уме будет так опекать функцию? Только ради своего удовольствия? Нет, это функция должна держаться из последних сил за своего хозяина, будь то муж или начальник. Это в её интересах натягивать улыбку и делать вид, что всё в порядке. Она обязана держать себя на месте и делать всё, только задобрить выше стоящего. От функции зависит всё, и если что-то пойдёт не так и компания или семья будет развалена, кто если не функция тому виной? И на ком тогда отыгрываться, если не на ней? Ты всё также хочешь, чтобы он был рядом. Ничего не изменилось. Твои попытки очернить Эвана не привели тебя к трезвому результату. Осталось только оно… Не отрицай своего желания, и так ясно что он вызывает в тебе по-настоящему живой и не здоровый интерес. Твоё тело пылает при виде него, кровь с одной головы уходит в другую, дыхание сбивается, а мысли превращаются в кашу. Глаза не способны анализировать происходящее, ты ничего и никого не видишь кроме Эвана. Пот буквально стекает каплями, давление поднимается, руки начинают чесаться, но уже не от желания избить или вытереть полагаемую грязь, когда ты коснулся сыночка Уильяма. Ты пытаешься оправдать свое животное нутро удобной позицией, что ты мужчина, что по-иному никак и Эвану стоит принять факт, что теперь его участь – стать блядской насадкой для решающего его судьбу. Эту ниточку можно в тот час же оборвать, только укушенный сделает что-то не то и он это прекрасно знает, как и подобает инструменту. Его просто можно выкинуть. Но разве это не омерзительно? Неужели это то, чего ты на самом деле хотел? Ты ведь не такой, в тебе не должно быть этих желаний. Но раз уж они присутствуют, то… что ж… будь добр скрывать их, не падать лицом в грязь и сделать так, чтобы он бегал за тобой, но никак не ты… Чем ты сейчас и занимаешься, стоя прямо сейчас в этой поганой комнате. Ты стал таким посмешищем. Такой весь всесильный, горделивый, ха… Да ты чистой воды обиженка, бегающая за чужим вниманием и матерящий всякого несогласного. В принципе, разве есть за что судить? Кошмар тихо выдохнул, продолжая разглядывать Эвана. Он не уверен в предложении, которое хочет сказать укушенному уже битый день. Каждый раз, когда он стоит весь в соплях и что-то там пищит себе под нос, Кошмар выдыхает в расслаблении. Конечно, идея приковать к себе, скажем, помощь за помощь, выглядит сильно уж благородно. Кошмар ведь понимает, что это не в его характере и каждый, у кого извилиной побольше чем одна, поймёт, что он чего-то хочет. И нет, речь не о требовании, которое будет обговорено с Эваном. Они будут знать, что за этим стоит нечто другое. Но, может, всё обойдётся и в этом доме тупой не только этот пацан. По крайней мере высказать свои догадки в лицо никто не решиться. Где-то внутри от такой спокойной картины ему тепло. Он просто такой забавный. Такой мелкий и уязвимый. Даже в бессознательном состоянии, он, кажется, пытается казаться невидимым для чужих глаз. Привык быть жертвой. А таких ненавидят. Все такие правильные, невиновные… Ну да, конечно… Нет… Рядом с Эваном ему быть нельзя, иначе совсем скоро от такого существа, как Кошмар, не останется ничего. Лишь какая-то жалкая оболочка, верными глазами озирающая мелкую соплю, которая от своей тупости скоро забудет, как его зовут. Нет места идиоту рядом с Ним. Вместо того чтобы убегать от такой маленькой проблемы, лучше начать играть по её правилам. Инициатор даже не заметит, как Кошмар забрал инициативу и уже долгое время играет под его дудку. Не будет Эван управлять жизнью Кошмара… Никогда. Смысл жизни Эвана – дарить кучу приятных эмоций, смотреть на Кошмара, как на существо, способное решить его проблемы; успокаивать в конце концов… И успокаивать у него отлично получается. Даже сейчас какой бы груз ненависти и желания раздробить эту черепную коробку за всё, что Эван заставляет Кошмара проходить, не сидел глубоко в груди, один лишь его вид заставляет стоять на месте, наслаждаясь картиной. Эван такой… красивый. Такой очаровательный. Свет так завораживающе подает на его лицо, хочется смотреть только на его составляющее. На ресницы, дрожащие от дёргающихся век: глаза за ними видят очередной сон; на его аккуратненький носик… На искусанные губы, на красивые уши, на грязные волосы, прилипшие ко лбу. Всё это так гармонично сочетается. Эван так и не был затронут мерзким подростковым периодом, от него всё также веет целомудрием даже после того раза, веет незрелостью. Словно он не был запятнан чужими желаниями. Кажется, что, если повторить, он будет реагировать как в первый раз лежать в оцепенении и страхе. Как бы хотелось увидеть это ещё разок. Увидеть эту жалкую картину, когда ты сильнее и слабейший воет от каждого твоего действия, от каждого движения. Чувствовать, как ты унижаешь его, как ломаешь, понижаешь самооценку, заставляешь ненавидеть тело, которое несмотря на все просьбы отключить все ощущения, продолжает подавать сигналы в мозг. Оно заставляет сопротивляться, но от этого непослушания становится только хуже и так до самого конца, где ты всё равно окажешься в проигрыше. Грязным и виноватым. Осквернённым и униженным. Только лишь воспользовавшийся тобой способен залатать эти раны в душе, при этом говоря, что было не так у и плохо, и вообще, сопротивлялся бы по-меньше, вышел целее. Жертва всегда останется виноватой, она прекрасно знала на что и куда идёт. Эван, как и все нетакуси с накрашенными рылами должны были знать, что шляться в чём попало – такая себе затея для своей безопасности. А затем рыдают, чтобы их пожалели, видите ли не перед теми ноги были раздвинуты. Так, а кто позволял им так разодеваться и светить своей пиздой, раз они не хотели? Конченые шлюхи, считающие что им всё дозволено, только и всего… От тупых только тупости наберёшься, не стоит как-то оправдывать или искать вразумительный ответ, и так всё ясно. По крайней мере в действительности все винят так называемых жертв, так что… может, это о чём-то говорит? Ноющее чувство в паху заставляет Кошмара протрезветь и отвести взгляд от Эвана. Вот урод, даже постоять в этой комнате уже нельзя. Неизвестно, чего ты хотел добиться очередной слежкой, конечно, но то что ты пытаешься держать свою похоть в узде радует, ещё не всё потеряно. Не забывай, что ты здесь главный и последнее, что ты должен делать здесь – это расслабляться, причём подобным образом. Любая забывчивость может привести к ужасным последствиям, всё, что ты породил может быть уничтожено твоей же невнимательностью. Ты должен состоять сплошь из трезвого рассудка, а не витать в облаках и мечтать о смазливой любви и сюсюканьях. Секс – омерзительная вещь, созданная лишь для создания потомков, а ты помешался на этом процессе, как больной, и даже не с существом, способным к деторождению, видите ли «приятно». Ты… омерзителен. Лучше спейся до смерти, и пусть после неё все поймут насколько сильно они, оказывается, всё это время нуждались в тебе. Не будет им более прежней жизни. Где же их смех и радость за смерть этого конченного придурка? Чего не празднуем? Негде? Эван заставляет Кошмара чувствовать себя… грязным, потерянным, кидающимся из крайности в крайность. Но должно ли быть так? Нет. Так в ком же проблема, а? Не в лежащем на кровати в этой комнате случаем? Вроде бы… обычно все сбегают от проблем, а не следуют по её пятам… Лучше убираться отсюда, пока ещё чего не надумал, а то ещё додумаешься найти причину жалеть его… Тебя бы кто пожалел. Дай себе передышку от этой слащавой проблемы и проведи это время бодрствования в спокойном порядке… Эван заснул достаточно крепко, когда шкура перестала чувствовать чьего-то присутствия. Но утро настигло так быстро, что мальчик мог поспорить, что отключился всего на минуту, к утру очень сильно хотелось спать. Было холодно, но греющее встающее солнце, видное за домами, заставляло лишь задрожать приятной дрожью и сжаться посильнее на мокрой простыне. Нестиранная ткань начинает раздражать. Со дня на день возможно у него появятся покраснения или потница, в каком он только состоянии на этой кровати не лежал. Эван бы и рад поменять бельё, но нужно знать где его брать, да и… чужая помощь была бы не лишней. А сейчас лишний раз двигаться не хочется, дабы никто скрипа пола или кровати не услышал. Укушенный даже не сразу вспомнил, что просыпался этой ночью, и то узнал после попыток вспомнить хотя бы один сон. Он не придал этому особого значения, списав на сонные бредни, зато решил сесть и поискать глазами игрушку Фредбера ещё раз. Ничего нет… Остальные, как и всегда, смотрят на своего хозяина чёрными пуговицами, заменяющие им глаза. В них укушенный всегда видел какое-то желание что-то сказать, что-то важное. Может… о вчерашнем? До Эвана дошли вчерашние события. Ох, лучше бы не вспоминал, от этого не такое уж и плохое утро резко оборвалось и стало сплошным грузным мраком, вынуждая голову тяжелеть и опускаться. Сутулость стала неотъемлемым спутником. Не игрушка Фредбера. Глаза с грустью покосились на дверь, а слух обострился. Однако кажется, что там внизу, прямо на кухне, кипит небольшая жизнь, он слышит чьи-то голоса, и, если быть честным, его это обрадовало. Нет той тишины после подобных масштабных ссор, это так классно. Даже повеселеть захотелось. Не так уж и страшно теперь, не то что вчера. Но будет ли глупостью желание выйти из комнаты? Н-но ведь… если там люди, то с чего это вдруг он возомнил, что ему будет позволено выйти и тем более есть? Если бы их не было, то на кухню можно было забежать и что-нибудь украсть, но не в данном случае. Многого он о себе возомнил, конечно… Но, вроде бы, Кошмарионетка говорил, что теперь Эвана будут остерегаться после… После вчерашнего. Так ли это? Что, побоятся? А Кошмарионетка что имела ввиду? Почему… так много вопросов, ответов на которые Эвану знать не дано? А вдруг они всё-таки узнали, в чём Эван поучаствовал? Нет-нет-нет, они не должны знать этого, никто не должен знать. Только не этот позор, Эван не хотел этого. Хоть бы всё обошлось, и никто не узнал… кроме Чики, получается… она уже всё знает. Это она всем рассказала, верно? Или же нет? Фокси и Бонни сказали, что хотели удостовериться в чём-то, опираясь на какие-то слова Чики… но они не спрашивали у Эвана конкретно за тот случай. Получается, они только полагали. Если это так, то Эван будет искренне рад, ничего лучшего этой новости произойти не может, она станет лучшим событием в этом доме. А главное, такой желанной. Эван очень сильно боится спускаться, он боится встретится со взглядами тех, кто из-за его оплошности пострадал. Глаза на контрасте с солнечным утром будут омрачать и пугать. Он в чувстве вины, она только увеличивается внутри, находит своё местечко, где засядет на очень долгий срок. Но и есть охота… А может всё не так уж и плохо, и они не начнут обзывать виновником. Если же пойдёт на поводу у голода, то разозлит Кошмара ещё сильнее. Он и так зол, неизвестно что сотворил с остальными. Нужно ведь хоть раз сделать то, чего от него хотят. Как-никак, Кошмар ему помогал. Хоть Эвану и страшно, хоть он и боится, но чувство вины ещё за несказанное «спасибо» за помощь он более не вытерпит. Это так тяжело, когда ты, чувствуя за собой долг, не можешь его исполнить в полной мере, просто потому что тебя охватывает оцепенение. Ты ведь хочешь, как лучше, но тело мешает тебе. Оно неконтролируемо. Так стоит ли рисковать и выходить? Для своих личных причин – очень даже. Но как на это отреагируют другие? С другой стороны, Кошмар ведь не узнает, верно, он ведь спит? Как тогда ему удастся понять, ел Эван или нет? Как поймёт, что пил? Да и Фредбер не горит желанием рассказывать об этом, считая, что это проблемы исключительно Эвана. Хорошо, что они не разбрасываются сплетнями и у мальчика есть шанс отойти от исполнения приказов. Просто… совсем скоро он уже не встанет, того ночного перекуса было очень мало, словно какое-то вкусное издевательство. Хочется ведь ещё. Неужели есть что-то плохое в естественной потребности? Как бы да, Эван знает: они не хотят, чтобы укушенный объедал их, но с чего это вдруг Кошмар стал на их сторону? Эван даже не видел, чтобы он сам ел, в чём проблема? Эван сейчас чувствует себя не очень хорошо. Какое-то… бесчувствие к происходящему. С каждым ужасным случаем, кажется, становиться наплевать. Вопросов куча, а сил искать ответы всё меньше и меньше. Может это усталость? Он спал, но кажется, что нет. Ещё бы сна. Пару часиков так точно. Ещё и голод этот… По голосам на кухне можно разобрать, что там находятся Фредбер и Чика. Он ведь не тронет Эвана при Чике, даже если она знает, что с ним делали? Не будет странно пялиться и думать о чём-то плохом? Мало ли, вдруг там ещё кто-то сидит и молчит… но незачем гадать, если можно спуститься. Рискнуть. Всё-таки какая-то надежда на терпимость этих роботов присуща где-то внутри. А если слова Кошмарионетки правдивы, то они побоятся его трогать. Это было бы кстати. Эван аккуратно встал и подкрался к двери, не издав и звука. Он тихо открывает дверь, беспокоясь, что она способна заскрипеть, но обошлось. Мальчик выглянул и быстро огляделся, всё вслушиваясь. Да, дополнительных голосов не слыхать. Всё пройдёт неплохо, необходимо лишь выйти из комнаты и… И спуститься на низ, позволяя чужим глазам посмотреть на себя. Ничего плохого не будет. Они ведь не будут трогать, так ему сказали, буквально уверили. Подойти к лестнице пришлось через усилия, рана на ноге почему-то очень сильно болела и не позволяла уверено опираться. Задел во сне, видимо, либо так заживает. Он быстро схватился за перила и дал передышку. Но дыхание затихло, только Эван дал волю эмоциям, лицезрев уже высохшую, размазанную в попытках отодрать от досок большую лужу крови. Стискивая зубы, он тысячу раз подумал, стоит ли спускаться вниз, и… он бесшумно направился туда. Он чувствует, насколько сильно бьётся его сердце, насколько дыхание сбивается, а нос сипнет. Словно пол ушёл из-под ног, и мальчишка падает в бессознательность. Словно идёт прямиком в руки смерти. Там ведь не будет Кошмара, молча озирающего остальных? Нужно ли ему всё это? Где же ты, отец, когда так нужен? Уже можно перетерпеть твои нравоучения, только окажись рядом и докажи, что можно перестать бояться и сполна довериться. Наконец довериться… Эван не отводит взгляд с этого места. Может, действительно уйти? Ха… когда уже стоишь в паре ступенек от пола первого этажа? Чем же ты думал, теперь иди и клянчи еду. Не будешь же ты вечно прятаться от них. Не забывай, что твоё время здесь без-гра-нич-но. Всё-таки Эван успокоил себя тем, что никто его не слышал. Он аккуратненько выглянул из-за угла, только подтвердив свои догадки. Только Чика, о чем-то тихо бурчащая Фредберу. Её-то мальчик не видел, зато Фредбер на данный момент сидит лицом к выходу, внимания на выглянувшего укушенного он не обращает из-за книги в руках. Было понятно, что он и ухом не повёл слушать женщину, стучащую по доске для резки ножом. Значит, что-то готовит, уже неплохо. Тут мальчик заметил движение за Фредбером и уже успел перепугаться, но тихо выдохнул, поняв, что это Фредди. Мужчина выпрямился и уставился в окно, из-за Фредбера было сложно разглядеть, что он там делает. Однако судить по прошлым дням – ничего важного. Он ведь… Но… Но Чика ведь цела, верно? Она здесь, она не пропала. Она не стала, как Фредди, стоит на своих двоих и даже что-то делает. Нужно всё обдумать… Нет, нужно… уходить, ему это не надо. Да, Фредбера и Фредди Кошмар на этот раз не тронул, Чику Эван не видит, Фокси с Бонни, видимо, в своих комнатах. Казалось, что обдумывал мальчик это всего пару секунд, но за эти мгновения Фредбер поднял глаза и обратил внимание на мелкого, спрятавшегося за углом лестницы. Выглядывал он одним глазом. После вчерашнего это даже перепугало, но солист расслабился, когда они по-случайности встретились взглядами. Укушенный не сбежал, а только дыру сверлить в чужой переносице начал своими глазами. И что он здесь забыл, вопрос? Поплакаться о голоде или извиниться за вчерашнее? – Ты чего-то хотел? – грубо спрашивает Фредбер, заставив Чику дёрнуться и сжать нож только сильнее. Не отпуская его из хватки дрожащей руки, она обернулась и подошла к столу, предвкушая знакомое лицо, на которое Фредбер смотрит особенно колким взглядом. Фредди не отстал и выглянул из-за плеча Фредбера, никак не меняясь в эмоции. В отличии от Чики, которая от вида Эвана поникла: – Нет! Фредбер: выгони его! Пусть он убирается отсюда! – она взглянула испуганными глазами на сидящего рядом, вскоре отойдя от этого места подальше. Рука с ножом задрожала и прильнула к губам, стараясь удержать голос. – Может, он чего-то хочет, Чика. Думаю, нам стоит выслушать его, – продолжил Фредбер спокойным тоном, лишь слегка обернув к ней голову, не отводя глаз от мальчика, чьи пальцы сжимали стену. Волнуется, значит, мразь… – Ты издеваешься?! – закричала женщина, заставляя всех сморщиться. – Фредбер, я не хочу, я боюсь его, пусть он уходит прочь! – сжалась она, когда к глазам подступили слёзы. – Чика, – робот обернулся на неё, заставив замолчать. – Как думаешь, если ты так будешь орать, Кошмар одобрит это? – Чика промолчала на манипуляцию, раздирая повреждённую и бесчувственную руку, не позволяя ножу резать её. Фредбер вернулся к Эвану, разглядывающего своими глазами Чику. – Есть хочешь? – Эван перевёл взгляд от ревущей женщины на Фредбера. Пронзительный взгляд на себе не позволяет бездействовать, и он неуверенно кивает головой, и опускает её. Они что, действительно боятся? Фредбер действительно цел, на нем ни синяка, а голос подрагивает то ли от страха, то ли от злобы. А вот Чике… что ж, до этого казалось, что она пережила вчерашнюю ссору достойно и Кошмар не рискнул поднимать руку на женщину, но картина, ставшая прямо перед его глазами, говорит об обратном: левая рука, державшая нож, кажется целой, на глаза не попадается ни одного синяка. Вторая же синющая, покрытая фиолетово-красными гематомами и ссадинами, особенно на запястье и… да они на каждом сантиметре. Красные кожные разрывы сливаются с её пульсирующими венами, никогда до этого их не было видно так хорошо. Эти места, казалось, так и останутся красоваться на её коже, приняв вид белых шрамов, когда заживут. Её плеча… нет. Правая рука каким-то непонятным образом держалась на голых металлических костях, обмазанных кровью и засохшей полосами на коже. Оторвали, резали – всё это кажется неважным и при этом хочется поражаться от такого… страшного мастерства. Её грудная клетка также не избежала чужой злобы, раскрашивая одежду Чики в красный. Отсутствующая кожа позволяла видеть содержимое её внутренностей и грязный скелет. За рёбрами видно движение. Даётся понять, что не так уж у этих аниматроников много одежды. Эван всегда редко выходил из комнаты, было дело, даже сутки не вылезал. Выходило так, что многих людей он так и не встречал на своём пути, но периодическая смена гардероба Фредбера и Бонни дали понять, что у них есть другая одежда. Потому вся эта картина даёт возможность взглянуть в прошлое и лицезреть, как Чика выглядела вчера. Такая же рыдающая, испуганная. Ей больно – это прекрасно видно. Но… Но как же они живы? Как жив Фредди со своими ранами на до сих пор зрячих глазах, как жива Чика с отсутствующим плечом, разодранной грудной клеткой, синей шеей, за которую беспощадно хватались и сжимали, и красным виском…? На нём отсутствовала кожа, как и скальп на волосяной половине головы. Рана захватила и глаз. Моргая, Чика не особо двигает этими веками. Ничего, кроме ужаса эта картина у Эвана не вызывает. – Э-это из-за меня…? – прошептал он, вызывая у Чики истерику. Она закричала, согнувшись. – Боже мой, замолчи, заткнись! – она не хотела смотреть на виновника творящегося беспредела в этом доме. Не хочет она более вспоминать вчерашний день, панически боясь встречи с боссом. Она хочет забыть всё, лучше бы треснули по голове сильнее, дабы она наконец лишилась памяти и не знала никого из всех этих уродов, испортивших ей жизнь. – Так иди и поешь, пока Кошмар не видит, – злобно усмехается Фредбер, даже не повернув голову в сторону женщины, он разглядывал только Эвана. Ему сейчас не интересны истерики этой дамочки, считается, что заслужила, нечего было языком трепать. Эта злобная улыбка на знакомом лице заставила задрожать. Господи, о чём он думает? Эван в страхе от происходящего начинает отнекиваться, перекидывая взгляд то на отвернувшуюся Чику, то на Фредбера. Кажется, что мальчик начинает теряться в происходящем и этих людях, не наблюдая более лица Фредбера. Вместо этого он видит… ничего. Знакомая картина заставляет отойти назад и стать одной ногой на ступень. Эван понимает, что делать ему здесь более нечего и стоит немедленно убежать прочь. Подальше от них. Подальше от Фредбера. Нет, он… Он ведь не позволит себе ничего подобного? Сейчас ведь день, тем более на кухне сидят другие, способные всё услышать. Всё обойдётся, всё будет хорошо, Эван. Как-то… сработала вера в адекватность Фредбера. Он действительно не пойдёт на эти ужасные поступки. Поэтому мальчишка решается остановится в коридоре, он даже не сразу понял, что трусливо удрал с первого этажа на безопасный второй, и обернулся. За Эваном не пошли. Это… хорошо. Тяжело выдохнув, мальчик направился к своей двери, в какой раз задумываясь обо всём что происходит в эти тяжёлые дни. Да, он струсил; да, его не побили и его теперь не то что боятся, а просто ненавидят. Но какой ужас он увидел. Это были голые кости, как такое возможно? Как она ходит, двигается, как она вообще жива? И почему Фредбер… так улыбнулся ему? Что здесь происходит, где все? Нет, всё нормально. Кошмар сделал это с ней. Это он разодрал её висок, грудную клетку, оголил плечо. Всегда белый фартук испорчен красными следами. А как выглядят остальные – Бонни и Фокси? С ними ведь всё в порядке, они… способны двигаться также, как это делает Чика? Что происходит, чего Кошмар хочет? Боже, а что же он сделает с Эваном? Вдруг, как и тогда, просто руки не дошли? Из-за Эвана им пришлось пройти это, из-за него. Но если бы Афтон знал, что всё так обернётся, то изначально делал бы вид, что всё в порядке и ничего не было. Он бы нашёл в себе силы встать и отмыться самостоятельно когда-нибудь ночью. Он бы нашёл в себе силы высказать это желание Кошмару и мальчик уверен – против этого не были. Называя его свиньёй, уж точно не были… Что ж, это просто обидная правда и в неё ещё можно поверить, но ни во что более, сказанное в его адрес. Почему же Кошмар заставил Чику в тот день помочь Эвану, неужели лишние глотки воды стоили всего, произошедшего вчера? Хотя Кошмару ли знать, не его ведь бьют, не он ведь боится. Из-за проблемного пришлось разгребать, вот Кошмар и принял понятные меры. «Из тебя никогда не вырастет нормальный человек», – да, пап, ты оказался прав, как и всегда. Покритикуй ещё, но пожалуйста, окажись рядом. Заставь проснуться и разозлись на то, что сын позволил себе больно много сна, что пора вставать и помогать по дому, раз мамаши более нет. Кричи, но будь рядом. Глаза, не видящие перед собой ничего, кроме мечт и желанных лиц, анализируют происходящее, дав понять, что мальчик стал у самой стены и стоит около неё уже некоторое время. Конец коридора, он пропустил свою дверь, так уж его голова забита. По левое плечо узкая дверь чулана, как всегда забитого каким-то барахлом: туда отец запрещал заходить ему и Элизабет, чтобы они не наткнулись на что-то для них опасное, а по правое… А по правое комната родителей. Он беспомощно развернулся к ней, чуя беспокойство и какую-то опасность. Не её он хотел видеть. В ушах появляется мерзкий звон, глаза теряют картину действительности, только найдя её. В голове всплывают те голоса. Они неразборчивы и начинает казаться, что ему это вовсе не чудятся. Но Эван всё равно не огляделся, заворожённо разглядывая дерево. Они о чём-то переговариваются, пока их перекрикивает раздираемый вопль. Тот смех болью отдается в голове, слова продолжать и не останавливаться перебивают его. Хоть в ту ночь он не видел ничего, в памяти почему-то запечатлены его же руки, за запястья которых беспощадно сжимают чужие, тело вынуждали ощущать вновь и вновь образовывающуюся боль. Они не дали возможности вразумительного сопротивления, заставили терпеть это. Предыдущая боль даже не успела утихнуть, как уже началась другая. Они комом наваливались одна на одну. Такая тяжёлая и тянущаяся резиной. «Посмотрим, сколько продержишься…» – с этого всё началось, Эван помнит эти слова особенно чётко. Он помнит, каким невнятным тоном это было сказано Фредбером. Смесь злорадства, агрессии, предвкушения, ликования. Необходимо питать особую ненависть, говоря с презираемым тобой человеком подобным голосом. Воспоминания вызывают тошноту. Тяжёлые и страшные голоса, обезображенные желанием власти и его памятью, заставляют редкую слюну увеличиться во рту. Проглотить её казалось задачей до ужаса сложной, даже невозможной. Скорей она начнёт выливаться из рта как ненужная субстанция. «Давай, Фредбер, ускоряйся…!» – доносится то ли в голове, то ли за этой дверью. Однако правда в том, что это воспоминание. Он помнит, как Кошмар шастал позади них, светя своими глазами в той тьме. Он давал надежду, что остановит то издевательство, что наконец нагулялся со всеми двумя. Но он не остановил, он, по своему характеру, получал удовольствие от чужих страданий. Эван никого не обманет. Ни себя, ни их. Он помнит, как постоянно ёрзал на кровати родителей под стать чужим движениям, как тело тёрлось о прилипающие простыни, как было страшно за себя. Хотелось делать всё, чтобы его более не трогали и тем более не поднимали руку, но тело творило обратное, до последнего сопротивляясь. Им было мало, они всё находили повод сильно схватить за волосы или тело, сильно тянули кожу. Места их хватки горели огнём, вся сливающаяся боль казалась каким-то безумием. Но в один миг Эван бросил сопротивляться, выдыхая без сил, и позволяя этим рукам трогать каждую часть себя, с болью закрывая на это глаза. Ощущалось омерзение сначала к ним… а потом к себе. Их руки оказывались там, где не должны были, они издевались так, как не должны. Разве он заслужил это? Но покорности им было мало, они продолжали, с каждой минутой они становились всё безумнее и страшнее в своей непредсказуемости и бесчеловечности. В конце концов ему пришлось лежать между двумя. Он помнит, как ударил Кошмара по паху от удушья и наконец смог заполучить желанный воздух и покой. Как же хотелось кричать, но ничего кроме громкого набора воздуха в лёгкие сделать не удавалось. А потом… Потом стало только хуже. «Я вырву все зубы из твоего рта, только вздумаешь сомкнуть челюсти из-за своего очередного припадка. Советую держать себя в руках, если ещё хочешь пережёвывать пищу», – казалось, это только доказывало, что Эвана отпустят, последнее слово всегда было за Кошмаром. И тогда мальчик всё сделал верно, ведь остался он с зубами. Воспоминания стали сплошь из его же крика, в то время как звонкие соприкосновения их тел начинают только разрастаться и переходить на передний план. Он помнит, как его прижимали к себе, как тёрлись о него, как раздирали его конечности и таз своими грубыми руками, не жалея тонкой кожи. Как в тот момент болел живот, как болела голова, глаза и глотка. Как он слёзно молил прекратить, чуть ли не захлёбываясь собственной слюной, соплями и непрекращающейся тошнотой. Руки стали настолько слабыми, а тело болело с такой силой, что он не находил в себе возможности даже дышать. Казалось, что это были последние мгновения его такой короткой второй жизни. Но ему позволили пожить ещё. И неизвестно, что лучше, ведь отходить от той ночи ему пришлось без чьей-либо помощи. Одному. Без отца, без брата. А потом думаешь… а может это и неплохо? Как бы отец отреагировал на новость, что его сын сотворил такие вещи? Как бы на него посмотрели? Папа и так не доволен своим младшим сыном, считая его слабым звеном, а тут, оказывается, он ещё и такой мерзостью занимался. Он бы точно и окончательно разочаровался в Эване. «Посчитаем, сколько ещё раз ты потеряешь сознание, а?» – слышен усмешливый вопрос Кошмара прежде, чем он остановился и спросил, нормально ли Эван себя чувствует. Капли надежды, ушедшие в искренний ответ, разбились, подобно стеклу, когда мальчик услышал смех. Искренне необходимое было высмеяно, и они продолжили. С глаз катятся слёзы, он не в силах сделать шаг, чтобы уйти от этой двери. Он просто смотрит на неё и кажется, что там не просто комната родителей… а комната в тот ад, в те воспоминания, что волной хлынули на него прямо сейчас. Он начинает рыдать, то ли от боли, то ли от ужаса, то ли от усталости. Ноги ослабли, они прижимаются друг к другу в каких-то несчастных попытках спастись от тех воспоминаний. Как бы укушенный не старался прижимать их друг к другу, они всё равно были раздвинуты. Именно та рана прямо сейчас и болит на левой ноге, портя свежей кровью носок. Эван сжимает плечи пальцами, раздирая их через ткань, стараясь успокоить себя и не поддаться истерике. Голова опустилась, слёзы ручьём стекают с носа и ресниц. Он завыл. Боль. Больше боли, нужно содрать эту кожу с себя и подобно змее покрыться новой, нетронутой и свежей. Он не хотел. Не хотел ведь. Как же мерзко… «Да, Фред, трахай его». Как они смеялись, как стонали. Как сжимали его, разглаживали пот, царапали, трогали каждый кусочек тела. Они смеялись со всей ситуации, им всё нравилось. Смеялись. Они трогали. Его сейчас вырвет. Он ненавидит себя. После той ночи Эван осознал свою беспомощность и никчёмность. Он возненавидел это тело и одежду. Хочется кричать в беспомощности, хочется просто орать до тех пор, пока голос не исчезнет, но на этот раз потому что этого захотел Эван, а не кто-то, имеющий власть и силу. Кто вдоволь пользуется этим, пренебрегая чувствами остальных. Помнит, как они посмотрели на него в тот вечер. Кто же знал, что это были последние секунды его покоя перед тем, как они подарят ему ад? Неизведанный и до ужаса страшный. Где все люди становятся животными, где нет места человечности и проницательности. Где есть только они, никто более здесь главной роли не играет. Словно никого в доме нет. Может, он, как и в ту ночь, сейчас потеряет сознание? Но, сколько раз бы мальчик тогда не отключался… он всё равно приходил в себя и чувствовал себя в два раза хуже, не контролируя собственные конечности и в итоге рыдая от бессилия и страха. Настал тот желанный покой. Тишина. Никому он более не нужен, все ушли. Головокружительный покой мешал заснуть и отоспаться, переживая всё новые чувства в беспамятстве. Он уже принял своё положение, что- – Эван? – укушенный, обнимая свои колени, по которым стекали его слёзы, резко оборачивается в сторону лестницы, замирая и давясь своими всхлипами, дабы не трогать прибывшую тишину. Фредбер. Голова так и не опустела. В ней до сих пор эти воспоминания, они не дают покоя даже сейчас – когда глаза сфокусированы на одном из роботов, сломавших его. В голове их смех. Его смех. Его глаза прямо сейчас смотрят на укушенного. Эван немедля ни секунды встал с места, не отрывая взгляда с Фредбера, начавшего подходить. Укушенный стал пятиться назад, глаза не могут оторваться от чужих красных. – Что ты делаешь? – Фредбер мог бы позволить себе мысль, что Эван рыдает от голода, если бы не дверь, у которой он сидел. И так ясно, что сейчас у него в башке. Что этот придурок там забыл? И так рыдает, света не видя. Желание критиковать сменилось другим. Фредбер несдержанно заулыбался, заставив Эвана отступить к самому углу с особой тревогой. Мужчина прошёл дверь отцовского кабинета и остановился у тумбы, подумав, что встревать на рожон всё-таки не стоит. Может быть он Кошмару и полезен, но трогать Эвана не разрешалось и ему. Непонятно, как Кошмар отреагировал бы на такое поведение своего подчинённого… хотя куда лучше делать вид, что Фредберу невмоготу поиздеваться над Эваном, чем сочувственно оглядывать и сопереживать. Кошмар просто это не поймёт и засомневается в компетентности Фредбера. Но сейчас терять лицо даже перед этой плаксой лучше не стоит. Их переглядывания длились долго. Достаточно, чтобы Эван хорошенько накрутил себя и боялся дышать. – Будешь и дальше в углу, как провинившийся, стоять? – Фредбер, только заметил возникшую тишину, сложил руки на груди, теперь опираясь спиной о стену. Сказанные слова вынудили Эвана задышать. Фредбер повернул голову на дверь Эвана, уточнив: – Наверное, ты хочешь к себе в комнату, – стрельнул робот глазами на спрятанную в отдалённом углу скрученную фигуру. Он надолго замолчал, и не думая моргнуть хотя бы раз за эти пять секунд. Они длятся долго, почти вечность. Глаза пугают своим блестящим безумием, беспощадностью, превосходством своего хозяина. – Так вперёд, – Эван дёрнулся, когда звенящую тишину прервал этот голос. На лице Фредбера ухмылка стала только шире. – Я тебя не трону, – коварная улыбка к себе не располагала и Эвану от этих слов стало только страшнее. Но оставаться в этом коридоре с Фредбером он тоже не хочет. В своей комнате, даже без замка, он ощущает себя безопаснее всего и именно туда он сейчас нацелен попасть. Эван стал пользоваться моментом и делать первые шаги вперёд, не отрывая от аниматроника взгляд. Мужчина никак не реагировал движения мальчишки, шедшего у самой стенки, лицо его украшено странным оскалом. Спокойные, но сощуренные глаза разглядывают страх в чужих заплаканных, прекрасно понимая, что в этой голове. Даже при отключенном свете эти слёзы блестят множеством точек, становясь акцентом. Каждый аккуратный и бесшумный шаг только приближал к нужной цели – обшарпанной и, удивительно что, ещё пока не скрипучей двери. Кажется, они слишком быстро прощаются, разве не так? Скука настигла робота и он решил слегка поменять правила, понимая, что слишком легко Эвану даётся избавиться от Фредбера. Свидетелей здесь нет, почему бы и не попугать? Всё-таки солист решил размять сложившуюся обстановку и сделал шаг вперёд, отстав от стены. На Эване это сработало мгновенно и ребёнок отошёл назад, прижавшись к стене снова. Глаза упали на прижатые друг к другу ноги, заставляя Фредбера улыбнуться шире. Всё он помнит… очевидно, что во всех деталях. Но более аниматроник никак и ничего не комментирует. Он отвернул от Эвана голову и продолжил свой путь по коридору, обойдя забитую хламом тумбочку. Каждый шаг неминуемо приближал его к Эвану. Мальчик видит в каждом движении этого человека просто конченое издевательство, он и вздохнуть боится, а сам Фредбер… подумал, что пора убрать фотографии, запечатанные в стекло и тонкие рамки, висящие на стене и разглядываемые им прямо сейчас. Ни к чему эти лица. Эван решил рискнуть, видя, как Фредбер уверенно и неспешно надвигается к нему, хоть и делает вид, что занят просмотром фотографий семьи Эвана. Другого и не оставалось, Фредбер непростительно близок и, если укушенный прямо сейчас ничего не предпримет, произойдёт нечто ужасное. Он в который раз начнёт думать, верно ли сделал, позволяя себе чужую компанию, такого он более не выдержит… поэтому, кроме как быстро пробежать это чёртово место, захлёбываясь слезами и страхом, он не видит. Так и происходит. Эван даже не сразу понял, что сделал, а уже держится за ручку своей двери, при этом опираясь на неё всем весом, горя. Тяжёлые веки подымаются и Эвану даётся возможность поднять голову, первым делом увидев, как ему продолжают издевательски улыбаться, обернув голову. В глазах читаема высокомерие, ехидность, самое настоящее насмехательство. С человеком, который никогда не даст тебе отпор, можно творить всё, что только заблагорассудит твоя душа. Необходимо лишь желание. Фредбер всё же дошёл до конца коридора, доставая из своего кармана звенящий предмет. В его пальцах оказались больно знакомые ключи, которыми папа однажды запер эту комнату. После развода отец закрыл её, почему-то она достаточно сильно злила его. Воспоминаниями? Вполне вероятно. Она открывалась лишь изредка, и то, чтобы забрать вещи и одежду отпрысков. Делать перестановку, чтобы не возится с ключами, папа не хотел, считал это пустой тратой времени, нервов и денег. Куда лучше потратиться на аниматроников, которые погубили двух из троих его детей. Интересно, что сейчас делает отец? Всё также совершенствует бесчеловечные машины или скучает по своим детям? – Эй, – Эван пришёл в себя, волосы по всему телу стали дыбом. Он мигом посмотрел в сторону, не видя лица того, кто его позвал. – Хочешь, чтобы я зашёл? – на такое мерзостное предложение кровь начала просто кипеть и Эван, прижав зубы от страха, быстро забежал в комнату, с хлопком закрывая её. Мальчик, не сразу понимая, что только что сделал, отходит от двери, не отрывая взгляда от этой жалкой древесины. Что же сейчас разделяет Фредбера и его? Это. Дверь открывается не в комнату, а даже если – здесь нет ни одной мебели, которую Эван осилил бы перетащить, чтобы заблокировать её открытие. Он может надеяться только на лучшее и что её не откроют, наконец пожалеют. Дверь родительской комнаты всё же открылась. Что Фредбер забыл там? Никому эта комната и даром не нужна была. Получается, что и не Эван был его мишенью, а то, что находилось за его спиной? Ух, это хорошо… Редко он так уходил нетронутым. В какой-то момент этих размышлений Афтон тихо выдыхает не в полный объём лёгких и идёт к кровати, карабкаясь на её край. Он свесил ноги и поднял взгляд на эту дверь, пряча кисти в ногах. Всё равно ведь не убежит. От этих мыслей наворачиваются слёзы. Он жалок, бесполезен. Ему страшно, одиноко. Некому выплакаться и высказать наболевшее, раньше хотя бы сестра была, ну и мама выслушивала левым ухом, заботясь готовкой после работы. Все эти дни выжили из него все силы, ему даже двигаться уже не хочется. Хочется просто спать. Когда спишь, ты не чувствуешь голода, жажды, страха. Ты ничего не чувствуешь. Ты где-то в другом мире. И он куда лучше, чем этот. Хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть. Чтобы от него отстали, забыли, что такой существует в этом доме. Пускай над собой издеваются и травят. Пусть вернётся на круги своя. Другого он скоро просить и не будет, ему уже не выбраться из этого места. Он каждый божий день будет просыпаться здесь. Снова и снова. Это… удручает. Это… страшно. До сих пор Эван не может осознать это в достаточной степени, летая в каких-то своих радужных облаках. Поэтому хочется вернуться в прошлое. Чтобы его презирали Фредбер, Фокси, Бонни и Фредди. Чтобы они хватали его за руки в желании запечатлеть на его теле синяки и неглубокие раны, чтобы они оскорбляли его в манере брата и его друзей, били за каждую оплошность. Чтобы Эван, пока на кухне никого не было, мог быстренько проскользнуть, открыть холодильник и ухватить что-нибудь мясное, попутно запивая ледяной водой в бутылке или молоком. Он хочет проводить своё время с игрушками, обнимать и любить их, как это было всегда. Просыпаться по ночам от очередных криков за окном, садиться и некоторое время лицезреть странное, нелогичное поведение и движение тех существ за окном, бегающих вдали под светом фонарей, гадая, кто они и как выглядят. Иногда они двигались настолько быстро, что могло показаться, что их число увеличилось. Хотя, может, их всегда было немного. Один или два, к примеру; Эван хочет ходить без мысли, что выглядит неправильно. Хочет, чтобы всё это вернулось. Вернулся приевшийся бытовой страх, и то теперь есть, с чем сравнивать. Теперь ему можно судить, что тогда было и вовсе не страшно. Пару ран в неделю это ведь какой-то пшик, цветочки. Он так прижился, без него уже никуда, это уже часть жизни. Однако и это отобрали, даря подарок куда страшнее предыдущего. Но в какой-то момент им заинтересовался Кошмар. Тот, кого Эван встречал два раза на своём пути. Кто даже не смотрел на Эвана, просто не замечал его существования. И если бы мальчик знал насколько на самом деле Кошмар жестокий… то, естественно, пытался избегать данных встреч. Он ведь ни разу не калечил роботов настолько сильно. Эван после таких стычек видел, что на конечностях этих людей появлялись глубокие и долгие порезы, никак не обработанные и не залатанные. Они покрывались тёмной коркой, могли кровоточить и опадать. К слову, эти раны сходили достаточно долго за отсутствием адекватного лечения, даже Эван понимал, что необходимо было обработать ранки. Но никто этим не занимался. Возможно не знали, как выходить из подобной ситуации, или же им было просто наплевать. Он ведь не замечал Эвана, он был ему не интересен. Как же так? Парень полагал, что всё это из-за гордости, что это существо до боли высокомерно и считало Эвана слишком слабым для себя, что это перебор и неуважение к себе даже думать о таком ребёнке. Возможно, именно поэтому в ту ночь Эван смотрел на него так. Он думал, что Кошмар как всегда решит поиздеваться над своим подопечным, вовремя остановит его, при этом в своей манере начнёт унижать, ведь как это? Как ты можешь касаться этого отребья, причем пускать руки туда? Эван так привык к этому отношению, и он совершенно не может поверить в то… что им это всё нравится, по-другому и не назвать. Что Кошмар тоже возьмёт инициативу, что он будет продолжать делать эти вещи. Будет делать это с такой ненавистью и неприязнью, словно Эван ему чем-то насолил. Будто в нём такая же ненависть, как и в Фредбере. Ладно, ещё можно оправдать Фредбера: мужчина всегда ненавидел Эвана, редкие маты, угрозы и рукоприкладства только подтверждали это. Но вот Кошмар… его мотивы вообще не ясны. Где же его тщеславие? Для Эвана он теперь не горделивый, хладнокровным и… В какой-то степени, когда Кошмар оставлял на телах этих роботов раны, Эван радовался. Наконец и они получили, не только его угораздило постоянно страдать! Он казался единственным существом, имевшим возможность ранить, никто не годился ему в соперники и не годится до сих пор. Он сильнее, о нём говорят и говорят со страхом. Есть ли только в этих сердцах хоть частичка уважения? Сколько бы Эвану не удавалось подслушать, ничего, кроме слов ненависти, он не слышал. Все желали смерти, страданий, такого же страха, переживаемого ими. Эван не до конца это понимал и даже считал, что иногда Кошмар буквально выручал его из очень жестоких передряг, и могло даже показаться, что Эван единственный в этом доме, кто не ненавидит Кошмара. Но теперь ясно что он… просто дикое, истеричное, бешеное животное. Ведь только в глазах животного нет ни грамма сочувствия, только у него нет мысли прекратить, ведь он понимает, что происходящее сейчас действительно перебор. Оно будет думать только о своих желаниях, оно будет мчаться за своими хотелками, пользуясь остальными, словно так и должно быть. А если что-то будет не по его – польётся агрессия и насилие. Конечно, то, что Эван уже считает Кошмара каким-то монстром – факт, только больной будет пытаться найти в таком человеке что-то хорошее, только он будет копаться в его хороших поступках и оправдывать, искать в нём справедливость и здравый рассудок. Так, а как же та ночь, после которой всё твоё разодранное на тонкие полосы горло волшебным образом заросло? Ведь Эван кричал ему и Фредберу сжалиться, молил простить за то, что их невнятный разговор был подслушан. Он бы искренне ценил дни до, возможно, даже удумал подлизываться, дабы избежать такого события. Кажется, что вот она – его новая жизнь, пришёл теперь её черёд. Он бы попытался подготовиться ко всем этим сюрпризам, попытался подготовиться к своим новым условиям, которая дарует ему третья реальность. Растворяясь, подобно тяжёлым дверям, глаза видят лишь тьму, за которой кроется нечто страшное, и только чьи-то крики слышны из её недр, где-то в той глубине. Внутри она поистине ужасающая, пропитанная каждодневным ужасом и ожиданием чего-то страшного. Например, что Кошмар и Фредбер откроют эти двери, дабы повторить ту ночь, добавляя пытки подобно лезвиям в глотке – это до сих пор приводит в ужас. Чтобы смеяться ему в ответ на крики прекратить. Будут делать это и винить Эвана в том, что они творят. Но он ведь старается меняться, просто… он не успевает за происходящим, он остается позади, смотрит на всю жуть, происходящую там, впереди, и просто замирает, тихо плача. Он не понимает, что происходит в округе. Тогда, в те дни, понимал. Эту неделю – нет. Ни один день не поддаётся его мозгам. Он потерян, и что и имеет у себя в руках, так это даже не игрушку Фредбера, а знание, что он во всём виноват. В ночь, где он оказался между ними, ведь его внешний вид так и кричал о том, что им можно воспользоваться; утром, когда его душили и разрывали глотку в клочья, ведь молчал тогда, когда нужно было говорить; в таком отношении к себе, ведь к свиньям по-другому относится не будут; во вчерашней ссоре, где практически все были страшно истерзаны, так как Эван не удосужился скрывать произошедшее с ним. Так или иначе, это когда-нибудь закончится и ты найдёшь покой. Но не сейчас. Всё это заставляет просто смиренно усесться и сидеть, тупо смотря в дверь долгие минуты. На большее сил нет, заставлять себя нет возможности. Хочется бежать от всего, а стараясь спастись, ты только больше погружаешь себя в эту липкую смесь, проникающую в лёгкие и кости. Тело всё тяжелеет, голова пустеет и его не гложут мысли, что он вновь где-то облажался. Сейчас он просто чего-то ждёт. Ждёт ли он прихода Фредбера? Возможно, данная встреча слишком напугала, на сердце сейчас неспокойно. А что этого робота способно остановить, страх перед Кошмаром? Вряд ли, в тот вечер они действовали за одно и возможно не покажется странным, если подопечный решит сделать это в одиночку. Фредбер его не боится, он, как кажется Эвану, единственный, кто уважает Кошмара без влияния страха. Там, как раз-таки, и дверь родительской комнаты закрылась, вот уже слышны чужие шаги по коридору. Такие неторопливые и гуляющие, словно не по коридору второго этажа, а по чужому разуму, уверенно раскрывая проходы к эмоциям, которые ещё десять секунд назад были запечатаны. Губы начинают прижиматься друг к другу и дёргаться, ведь до ушей, слышащих звон, дошли они – шаги, остановившиеся прямо около этой двери. Глаза смотрят на жалкое дерево, даже не представляя картины за ней. Ему не удаётся думать. До сих пор кажется, что это всё сон. Но в воздухе не покой, скорее смятение. Возможно, именно это сейчас чувствует Фредбер, разглядывая своими глазами рельефы двери и царапая зубами нижнюю губу – это как-то помогает успокоиться. Верны ли мысли и сказать, как есть, или же промолчать? Кошмар вряд ли оценит то, что увидит, но и видеть эту запуганную и вечно пытающуюся подтянуть вниз одежду крысу уже не хочется, приелось до мозга костей, даже раздражает. Неужели его шкаф пуст, он ведь не мог не заглянуть туда? Но если это всё-таки так… как оправдываться перед Кошмаром? Смахнуть всё на забывчивость? Маловероятно, что ему поверят, но… чуть что, подметит, что Эван в какой-то из дней сидел около двери родительской. Лучше получить по голове за это, чем за сознательный поступок. Он потянул руку вверх и вдохнув в лёгкие побольше воздуха, выдыхает и стучит по двери пару раз, нетерпеливо перебираясь с ноги на ногу. – Зайди в родительскую и переоденься, там есть парочка вещей, – негромко сказал это Фредбер, не сразу отойдя. В последний раз оглядев дверь, мужчина подходит к лестнице. Эван пару раз моргает, пытаясь переварить всё услышанное, тем более от двери отошли, чужие шаги он слышал чётко. Что Фредбер задумал? Вроде бы он сейчас спускается вниз… Да, вот он наступает на скрипучие доски. Пришлось слезть с кровати и тихо подойти к двери, поставив ухо в остро. Никого за ней нет. Фредбер и не может стоять за ней, он только что спускался по лестнице и пару раз наступал на громкие ступени. Но здесь ведь не всё однозначно и стоит ли рисковать и пробуждать своё затухающее доверие? И Эван быстро принял решение, открыв дверь до небольшой щели, но достаточной, чтобы выглянуть. Действительно никого, ни слева, ни справа. Мальчик отвернулся от лестницы и глянул в конец коридора, разглядывая эту треклятую дверь. Фредбер ведь что-то задумал. Что, если он хочет зажать Эвана? Туда-то вряд ли кто-то зайдёт, полагая, что комната как обычно закрыта. Его просто заткнут и будут издеваться в полной тишине. Идти же или нет? В комнате родителей в действительности всегда была дополнительная одежда, за которой они бегали. Когда-то там даже вещи мамы и Элизабет лежали, как же давно это было… Как же хочется домой. Да, вещи-то там лежат, но, может, пока поберечь себя лишний раз и подождать на месте, проследить, мало ли кое-кто начнёт подниматься на второй этаж, дабы закрыть выход для побега. Вот этому решению Эван без задней мысли с полной уверенностью доверился, сейчас это не помешает. Он долго – где-то минуту-две, смотрит в сторону лестницы. Они прошли без всяких зацепок. За всё время он слышал только возню на кухне, звон посуды и каблуки Чики. За спиной на дерево приземлились вопящие птицы. Тёплое солнце постепенно согревает согнутую спину, даже вдали от окна оно каким-то образом дарит приятные ощущения. Но ничего более, никто так и не появился. Уже менее уверенный Эван прикусывает губу и всё-таки выходит из своей комнаты, и недолго думая, решает закрыть дверь. Нет, наверное, стоило её оставить открытой… Времени мало, надо делать всё быстро, он и так потерял пару минут на своём счету. Нужно быстро подбежать к комнате и открыть её, главное сделать всё тихо. Но как бы он не старался схватиться за эту ручку, мальчику всё не удавалось. Он боялся того, что может увидеть в той темноте. Но, хуже всего было увидеть чужие горящие глаза, так что темнота – это лучшее, что Эван может лицезреть. Главное – просто не задумываться о том, где будут стоять его ноги в ближайшие секунды. Словно на костях своего прошлого. Словно что-то перемкнуло с того дня. Его обуздал страх. Как бы укушенный не поддерживал себя, все эти старания снова идут насмарку. Как будто зайдя туда, он увидит нечто страшное, нелицеприятное. Они всё-таки отдёрнули его, заставили отойти от двери и глотать слюну и ком, причиняющий дискомфорт. Удерживая себя на ногах Эван шепчет себе, что это всё неправда, что Кошмар днём спит, а Фредбер спускался по лестнице пару минут назад. Ничего плохого не произойдёт, если Эван просто сделает то, что должен. Его… обязали, это приказ. Кисть всё-таки повернула ручку, дверь открылась. Она не облачила коридор скрипом, не усугубила картину, спрятанную за ней. Да, в комнате темно, запах пыли вынуждает почесать нос и вскоре сжать его пальцами. Ворсовый ковёр также щекочет, но уже ноги, на который стали, чтобы Эвану было легче дотянуться до выключателя. Свет мгновенно озарил комнату, глаза тут же закрылись и прослезились, и прежде чем они были открыты, мозги проанализировали картину, которую успели запечатлеть. Ничего в комнате и не поменялось, кроме что простыней. Ничего не сломано или убрано. Всё, как и раньше. Расчёсанные глаза открылись и сразу посмотрели на кровать, не отрывая взгляда долгие секунды. Но этому ведь рано или поздно пришёл бы конец, и он наступил. Видишь, здесь никого. Действуй, пока даётся шанс. Мальчик закрыл за собой дверь, до последнего не отрывая взгляда с кровати. Ковёр заглушает и так тихие шаги, ноги сами обходят постель, изо всех сил стараясь увести взгляд, куда надо. От этого вида просто… даже дышать тяжело, не то что ходить. И в момент он застыл. Он редко мог избавиться от навязчивых мыслей, только что одни сменялись другими. Тем более, в последнее время паранойя сгрызла всю его память и мозги, и даже адекватно мыслить у укушенного уже не выходит. Чувство, что теперь вместо мозгов у него карусель из одержимых воспоминаний и не отвеченных, бесконечных вопросов. Когда-то он думал только о отце и брате, они были практически единственными, кто периодически без причины потешался. Сейчас тело страшиться ни от этих воспоминаний. Словно ты вернулся на место, где не так давно тебя пытались зарезать. Таз расслабился, ноги покосились, но Эван на сей раз успел прийти в себя и убежать от этих поганых мыслей. Он лишь быстрее подошёл к нужному большому комоду и попытался открыть один шкафчик, но он так просто не поддался, пришлось приложить усилия. Не удивительно, что он был переполнен вещами, которые уже намеревались оказаться за пределами своей тюрьмы. Недолго разглядывая содержимое Эван понял, что она переполнена бельём, и эта новость не могла не обрадовать. Он осторожно разыскал свои вещи, и только найдя, пихает их в карман шорт. Придавив вещи в ящике посильнее и закрыв его, мальчик поднялся выше. Он старается не обращать внимание на тяжёлое чувство, что позади него стоят. Ящик открылся охотней, но куда громче. Звук был неправильным и сразу смутил Эвана, но позабыл мальчик об этом быстро, время-то идёт. От вида брюк он радостно вдохнул, давно на лице не возникало столь счастливой улыбки. Он уже было подумал, что среди одежды найдёт свою и желательно подлиннее, но с каждой секундой эти планы только рушились. Вся одежда внутри ящика была тонкой и вовсе не его. Хотя удастся ли ему найти что-то тёплое, когда большинство из таких вещей когда-то висело в его шкафу? Но надежд Эван не терял и поднялся ещё выше, с трудом закрыв этот ящик. Ради другого пришлось стать на носочки, чтобы в точности разглядеть содержимое, и укушенный сразу увидел аккуратно сложенные джинсы Майкла и даже свои. Когда же развернул, увидел прямой крой и подобающую длину. Видно сразу – ни разу не ношенные, аккуратные, чистые, не растянутые. Может, это был его подарок? Они даже молью не съедены. Эвану же лучше, он на радостях повесил брюки на предплечье и тут же обернулся к двери. Даже сердце стало биться тише. Никто так и не пришёл, чужих шагов где-то вдали не слыхать. Значит, можно продолжать рыскать. Афтон закрыл ящик и открыл новый, на этот раз в поисках кофты. Только что открытая шуфлядка прятала в своих маленьких деревянных стенах вещи отца, не более. Брюки, рубашки, кофты: всё как всегда аккуратно сложено, без единой складки и залома. Но всё-таки его они заинтересовали. Эван вытянул из глубины одну из кофт, которую с удивлением сразу же вспомнил: она была подарена папе другом, но, возможно, худощавость отца была преувеличена и эта кофта… просто не подошла. Она была приложена к туловищу и из рта на тот момент именинника вышел тихий выдох – короткая. Эвану казалось, что отец давно избавился от неё, но вот она, лежит, покоится на самой глубине. Так если не кому-то, то… может, Эван заберёт её? Она большая, тёплая, может не утонет, да и папа полнотой не отличался. Он наоборот, частиком забывал поесть, на работе же женат. Самое главное, чтобы на плечи легло, а остальное пустяки. Эван решился забрать чужое. Закинув вещь поверх джинс, он закрыл комод и повернулся к двери. Стараясь не обращать внимания на кровать, мальчишка подбегает к проёму и побыстрее хватается за ручку, мысля только о том, как уберётся отсюда и забежит в свою комнату. В коридоре, как и хотелось, никого нет, хватило лишь выглянуть из проёма сначала в сторону лестницы, затем, на свою закрытую дверь. Напоследок Эван дотянулся и выключил свет, закрыл дверь родительской и быстро побежал к своей, даже не до конца осознав этого. За всё это время никто так и не поднялся на второй этаж, даже мимо лестницы не прошёл. Такая… тишина. Сейчас от этого даже как-то легче, если честно. Комната его пуста, как и всегда. Никого нет. И здесь нет злого умысла? Те птицы, которые несколько минут назад мешали вслушиваться в звуки за комнатой, до сих пор сидят на ветках, а так-как живые существа в этом мире – редкость, Эван всегда уделял им внимание, с теплотой разглядывая. Хоть что-то интересное, живое, а главное не пугающее. Мальчик успел кинуть вещи на кровать и быстро снять с себя грязную одежду, в первую очередь начав с низа. Резинка трусов обвила таз крепко, а вот застёгнутые к талии джинсы упали, но держатся, не спадут. Стянутая тяжёлая и не свежая водолазка быстро сменилась на мягкую и не растянутую кофту. Да, она большая, но на плечах держится, горловина не торопится растягиваться. Подкатать рукава и можно носить с удовольствием. Эван стал разглядывать себя, радуясь, что не придётся менять большемерку на что-то другое и возвращаться в ту комнату. Он щупал мягкий ворс кофты, рука, подобно телу, быстро согревалась, доводя до приятных мурашек. Как же хорошо, что отцу она не подошла, хоть Эван вместо него будет носить. Как здесь всё работает? Приятно согреваться не в пропитанными потом и кровью тряпках, а чистой и свежей одежде. Кстати, её ведь куда-то спрятать надо, может… в шкаф к тем разорванным остаткам? Подтянув рукава, он вскоре выполняет необходимое, как назло дверца шкафа начала скрипеть. Усевшись обратно Эван спрятал кисти обратно под ткань, которую в какой раз начал разглаживать фалангами. Но эта радость сменяется печалью, по отцу скучает. Но как же приятно, что сейчас у него есть вещь, почему-то дарящая такую теплоту внутри. Отец ведь даже ни разу не надел эту кофту, но кажется, что носил всю жизнь. Он улёгся в ней на кровать, вытягивая из-под себя одеяло и укрываясь им. Действительно теплее, никак не сравнится с тем, что он носил раньше. И его внешний вид теперь более чем успокаивает, не заставляет переживать. Такого покоя Эван не ощущал довольно давно и несмотря на возможный полдень, заснул. Крики птиц только расслабляли и убаюкивали, и теперь уже не раздражали. Остаётся лишь гадать что его ждёт дальше и как долго он в таких условиях ещё сможет прожить. Хочется ведь покоя… Перестали глазеть и что-то себе воображать, начали вести себя понятно, здраво. Чтобы с насилием в этом доме наконец было покончено. Будет ли с этим покончено, конечно, вопрос интересный. Он всегда возникал в головах всяких жертв, которые терпели издевательства тирана с автократическим складом ума и годами молящих о передышке. Жаль, что существо, властвующее здесь – неадекватное и нарциссичное, в человеческом обличии. Он и сам не знает, чего хочет, и что бы ты не сделал, за всё будешь отвечать. Нет в этом доме твоего мнения, нет здесь места комфорту, нет места твоим желаниям. Всё это для него бессмысленно. Ты должен быть подобен тем же плюшевым игрушкам, которым нет потребности в еде и сне. Он не видит в вас живых существ, он видит в вас… вещи, не имеющие права ломаться или идти наперекор. Вы не живые, в вас нет настоящих чувств. Удивительно, что при этом сам Кошмар старается подавлять в себе неудобные чувства и эмоции, только если он их полностью отрицает и отгораживается, то роботы давно приняли и стараются отстаивать своё. Ничего хорошего из этого никогда не выходило, собственно, им не нужно признание собственных устоев и мнений. Но неужели в такой семье никогда не найдётся поддержки сильнейшему? Конечно, если учитывать, что за этим как всегда таятся истинные мотивы, и первый из них – страх. Опьянённый им позабудет о всякой чести и его можно полностью контролировать, это удобные люди. Если так продолжится и дальше, то таких подлиз станет больше, и многие считают, что Эван станет следующим. Реакция до боли логична: если не справляешься с агрессором, пора сблизиться с ним и постараться понять. Это уберегает от недопонимания и множества угроз. Возможности ошибиться нет, плата – покой, которого так жаждет Эван. По мнению некоторых переговаривающихся, укушенный, как слабейший, даже сопротивляться не станет и примет Кошмара за главного без всякого сарказма. Будь он постарше, понимал бы, насколько же перед ним жалкий человек. Но когда же жертве до этого дела? Он начнёт защищать, стоять до последнего за своего мучителя, и каждое действие, каждое слово будет существовать из-за страха: страха, что его посчитают предателем. В предателе нет смысла и пользы, это мусор и от него необходимо срочно избавляться. Кошмар мелочиться не будет, он избавится от таких. Поэтому здесь два пути в общении с ним: либо полностью подчиняться, всей душой отдаться неадекватному, но физически превосходящему тебя типу, либо игнорировать, не замечать, стоять на своём и при этом не переходить грань личностного, иначе исход у обеих сторон будет одинаков. И что же должно произойти, чтобы жизнь началась, и Кошмар взглянул на всех, как на живых существ, имеющих чувства?