Твои жалкие желания

Кошмар как ни в чём не бывало проходит по комнате, тихо, словно боясь разбудить обитателей этого дома, закрыв дверь. В руках он удерживает толстенную книгу, практически дочитанную до конца: её бордовый цвет мерк на фоне мрака, превращаясь в болотный; глянцевые уголки и выпуклости предавали особого веса книге, из-за чего каждое неверное движение могло подвигнуть её выпасть из некрепкой хватки, ведь держать такую тяжесть плечом, пока пальцы сжимают прозрачный стакан с водой всё-таки не сильно удобно. Он незаинтересованно разглядывает помещение, к которому за всё это время очень привык, когда что-то внутри требовало посидеть рядом с Эваном. Он привык к такой пустоте и одиночеству, присущей этим стенам: этому пошарпанному креслу, которое дабы не выбрасывать, Уильям решил поставить в комнату сына; привык к всё тому же расположению зверей-аниматроников на кровати и подоконнике; большому, старому и неброскому шкафу, в котором затерялось всего ничего вещей. Разглядывая всё это, Кошмар как в первый задаётся вопросом: почему Эван так тянется к человеку, который ничего не дал, кроме этих недружелюбных стен и жизни? Эван чувствует знакомый запах, доносимый до сухих ноздрей. Скорее всего он ему кажется, но… несомненно что-то напоминает… И он стал только явней, стоило Кошмару подойти вплотную к кровати. Мужчина положил книгу на прикроватную, практически пустую тумбочку и поставил колено на кровать, потянувшись к голове укушенного. По своему характеру ухватив его за волосы, Кошмар подымает и подтягивает к себе, лишая Эвана возможности дёргаться лишний раз, взяв локоны покрепче. Он никак не реагирует на появление ночного гостя у кровати, который решил потревожить его в столь поздний час ради, видимо, своих нужд. Нет сил открыть глаза, хотя, быть честным, навряд ли он вообще понимает, что сейчас происходит в округе, раз не реагирует. Лишь нос как-то внюхивается в запах. Но голова не способна пока ещё переварить его, что-то напоминает, но вот что… С другой стороны, если он не может понять происходящего, то и плохие намерения этих людей пройдут мимо не соображающих мозгов? К покусанным губам приставили край стакана, опирая его дно о свой живот. Пар ударил по лицу укушенного. – Пей. – Чей-то голос вроде бы доносится прямо сейчас через пелену, глушащую всё в округе. Эван не знает, поддаваться этим, казалось бы, иллюзиям, но голову словно кто-то припускает и на губах он чувствует нечто жидкое, тут же стекаемое по подбородку. Когда стакан подняли чуть выше, Эван практически давиться, пытаясь выплюнуть воду, рекой полившаяся к горлу. Она горячая. Не то что теплая – внутри рта бушует огонь, перетекаемая в агонию в раненых тканях горла. Но Кошмар только укрепил свою хватку на волосах, прижимая Эвана к стакану сильнее и не позволяя ему как-либо отворачиваться. Ощущения только усугубились, но всё, что ему сейчас остаётся – слабо выть и проглатывать содержимое стакана, обрекая себя на оглушающее давление внутри. В какой-то момент Афтон захлебнулся снова, завопив громче от болей в горле и скальпе. Показалось, что в кружке теперь плавает кровь. Раны просто запылали, стекая вместе с водой к желудку. Подбородок, одежда и постельное бельё стали ещё мокрей, но свежими вода их от этого не сделает, когда высохнет. Кошмар продолжает стоять на своём, прижимая край кружки к челюстям только сильнее. Зубы начинают чувствовать боль. Он был раздражён поведением Эвана. До сих пор ноет за старые раны, нет возможности наделать новых, ведь они смешаются в какую-то кашу, не позволяя акцентировать Эвана на конкретную. Этот сопляк жаждет, чтобы Кошмар смотрел на его проблемы, и ради чего? Чтобы его пожалели? Ну уж нет. Зато он удостоился чести абсолютно оправдано поиздеваться, вливая в него горячую воду. Неженок не любит никто, и Кошмар в первых из числа. Укушенный ведь жаждой страдает с разодранным горлом? Вот пусть помучается побольше. Поставив уже пустой стакан на тумбочку и усевшись в кресло в углу, мужчина продолжал задумываться над вопросом о такой неоправданной любви мальчика к отцу. За такой дизайн даже по плечу родственнику не похлопаешь, ну что это за подачки? Раскрыв книгу все вопросы растворяются, по крайней мере до некоторого времени. Вскоре Кошмар слышит участившиеся и громкие вздохи, он стал активней искать удобное положение и сопеть. Лицо кривиться в гримасах, терпеть боль ведь приходится в тишине, каждый звук оплачивается болью. Эта картина завлекла и мозг быстро забыл о прочтённом во тьме. Но внутри мучает ещё один вопрос: как долго это будет продолжаться? Сколько ещё Эван будет продолжать валяться на пропитанной потом кровати и никак не реагировать на присутствие Кошмара? Не боится, не благодарит, только ворочается и стонет. Кошмар закрыл книгу и встал с кресла. Возникла мысль: а может вместо того, чтобы делать его положение только хуже, наоборот, сделать по-настоящему благое дело? Помочь Эвану сбежать от этих болей, чтобы в конечном итоге слышать благодарности и лицезреть вину за неудобства? Показать, что Кошмар способен на сострадание, если того по-настоящему заслуживают. Эван это однозначно поймёт и примет, начнёт из кожи вон лезть, чтобы только задобрить своего спасителя; чтобы ощутить ласку, которой ему так не хватает в этих стенах; позволить себе чувствовать свою значимость, пока им будут пользоваться. Что в этом плохого? Это ведь просто… обмен. Всё это звучит до тошноты слащаво. Кошмар до сих пор не верит в эти чувства, они его достаточно злят… Этот ребёнок сводит с ума. О его помешательстве на этой дряни по неловкой случайности узнал Фредбер и Чика, она-то не могла не догадаться. О чём он вообще думал, приказав ей помочь Эвану отмыться и проследить, чтобы он не пил? Она начинает подозревать Кошмара, эта курица видела больше нужного. Нет, этого не может быть… Он должен быть идеальным в чужих глазах, они и думать не должны, что Кошмар может желать каких-то плотских удовольствий… Он, идиот, у всех на виду, прямо в коридоре, стоял у прикрытой двери ванной и подглядывал… Кто угодно мог выйти из своей комнаты и застать его, босса, в таком виде, но к счастью из всех вышел только Фредбер, своим появлением выручив, заставив протрезветь и позорно сбежать. А всё из-за Эвана… Почему… Почему при виде Эвана он теряет все свои положение и достоинство? Когда Кошмар увидел Эвана в первый раз голова начала пустеть. Думая, что это от усталости, Кошмар ошибся, начав замечать его всё чаще, когда следил за дневной жизнью остальных. Какой-то… интерес. Обычные акцент не нём. Простой и банальный интерес. С каждым днём при виде укушенного он становится мягкотелым под-стать самому Эвану, и это мужчина не способен контролировать. А то, что нельзя контролировать он ненавидит… Но при виде этого мальчишки становится жарко, тесно, это ведь опьяняюще приятно. Волна тёплых чувств переполняют его. Способность контролировать себя исчезает и из рта вырывается какой-то бред, только в голове всплывёт образ укушенного. Положив книгу на тумбочку, мужчина поворачивает Эвана к себе лицом, разглядывает его пару секунд, приподнимает и опускается сам. С неким омерзением коснувшись челюсти другой рукой и приоткрыв его рот, с собственного языка стекает слюна, каплей за каплей оказываясь в чужой полости. И только Кошмар думал пару секунд назад, что это максимум со своей помощи и на более из услуг он не пойдёт, как не отпускает голову, которая уже должна была оказаться на подушке, дабы позволить Эвану дальше вертеться из стороны в сторону. Пальцы неконтролируемо продолжают стискивать чужие волосы и подбородок, а глаза разглядывать. Кошмар не сразу опускает голову ниже, пытаясь сказать себе не делать этого, но она пуста, в ней нет вразумительных мыслей. Губы смыкаются на чужих. Он позволяет себе оказаться в нечищеном рту, кончиком языка пробегая по сухим деснам и такому же бездвижному языку, проталкивая слюну ещё глубже. Всё это в какой-то момент рассмешило, и он прижался к Эвану сильнее, положив его голову обратно на подушку. Усмешка не сдерживается вновь и руки Кошмара оказались у чужой головы, дабы помешать Эвану отвернуть голову и быстро вернуть её на место. Хотя он не сопротивляется и пока что лежит покорно, громко дыша носом. Грязные причмокивания только раззадоривали огонь внутри, заставляя начать сходить с ума и теряться в происходящем. А это приятно, теряется счёт времени, неминуемо продолжающее свою дорогу куда-то вперёд – в неизвестность. Но при таком раскладе не так уж и страшно. Что может показаться страшным при потерянном рассудке? И ведь верно. Кошмар опомнился и привстал, начиная понимать происходящее. Он уже успел оказаться над Эваном, мешая тёмному свету за окном греть мнимым теплом. Но руки ещё держал при себе, что позволило выдохнуть всю потерянность из лёгких и слезть с кровати, протирая лицо от взволнованности. Чертова дрянь, что за бред из-за неё происходит? Нужно прийти в себя и научиться контролировать свои потребности. В нём нет помешанности на Эване, он не повёрнут. Он… Он нормальный. Тут он обернулся, опуская руки. Точно, всё ведь в порядке. И зачем только волноваться? Так, если ты уверен в своей чистоте – ложись рядом, посмотрим, насколько ты прав. Фыркнув сам себе, принимая свой же вызов, мужчина быстро улёгся, пододвигая Эвана ближе к стене. Было трудно расположиться на узкой кровати вдвоём, но повернувшись к Эвану и уложившись на бок, предварительно дотянувшись до тяжёлой книжонки, стало в разы свободней. Рука, на которой Кошмар и лежал, грубо подтянула Эвана к себе, протиснув её между матрасом и тонкими рёбрами укушенного. Вынудив его лежать на плече, босс согнул руку и коснулся пальцами чужого лба, тут же поправляя прилипшие к нему волосы. Он так и не открыл глаз. Они, то взволновано бегают за закрытыми веками, то закатываются на продолжительное время. Из рта вытекла чужая слюна, которую не спешили убирать с уголка приоткрытого рта. Теперь, главное, не делать необдуманных поступков, если Кошмар хочет получить нужный результат. Просто необходимо забыть, с кем находишься прямо сейчас. Эван подобен всем остальным, а это значит, что пора перестать витать в облаках и вернуть своё лицо – стать тем, кем ты являешься, встретится со своей свободолюбивостью, без которой даже дышать становится всё трудней. Так удастся контролировать ситуацию, а чтобы заполучить своё придётся немного приврать, но это ведь ничто для получения желаемого результата? – Скоро полегчает, – непривычно слащаво сказал Кошмар у уха, покраснев со стыда от сказанного собой. Надеясь, что этого никто не услышал Кошмар постарался переключиться, открывая книгу на нужной странице двумя руками, а когда нашёл, ухватывает её в одну, а второй – Эвана. Неудобно, страницы вечно спадают в сторону из-за своего положения, но такую позу скрашивают тихие вздохи под ухом. Периодически из рта доносятся жалобные вои, а вскоре ощущается дрожь. Укушенного охватил озноб. Он напрашивается. Ещё пусть задом повиляет, сдерживаться не будут. Сейчас его положение наоборот лишь подстрекает воспользоваться состоянием и хорошенько так поразвлечься, наслаждаясь его видом и представляя, какую боль он только переживает. Но которой решили лишить… Всё, всё, хватит думать об этом. Одного раза в месяц тебе хватает с головой, о чем ты думаешь? Ты животное?! Где гордость, где твоя самоуверенность, твоё самолюбие? Возьми себя в руки и перестань вестись на поводу этой мрази. Эта шавка портит всю картину сложившихся устоев. И Эван ещё не считает себя виноватым? Он больной? Так, ха… раз уж он тебя так бесит… почему же ты здесь? Почему с тем, кто злит, кто портит… привлекает? Внезапно руки Эвана схватились за руки Кошмара, которой он всё это время приобнимал мальчика. Поначалу это сильно смутило, Кошмар пожелал возмутиться и вырвать свою руку из чужих, но быстро сбавил пыл. Он просто не понимает, что делает. Редкостью, конечно, является такое понимание. Касания напоминают отца. Он пришёл чтобы помочь? Как и раньше он здесь, чтобы подбодрить и не оставить в одиночестве грызться с болезнью? Сдержанно-ласковый голос, знакомый запах, руки, проверяющие температуру. Всё так знакомо, тепло. Наконец он рядом, наконец Эван не один на один с холодом и одиночеством. Он пытается прижаться к руке сильнее, стараясь положить голову в ладонь. Его горячее дыхание греет руку. Он так жаждет тактильности, так жаждет ласки и так боится одиночества… А в Эване, однако, есть толк: он учит Кошмара терпимости, которой тот вообще не обладает. Это сильно действует на нервы, но сейчас он учит прятать свои истинные намерения, прикрываясь добротой, а главное – это ещё работает. Да, Эван пока ещё ничего не понимает, но ведь внезапно вылеченное горло, которое свело его в лежачее состояние и спад температуры помогут намекнут этому ублюдку, кто за этим стоит? Он заставляет Кошмара переступать всю свою гордость себе во благо. Сам же идёт в чужие руки, не понимая этого. На самом деле Кошмару приходилось замечать за собой терпимость, тем более, когда это касалось Эвана, но долго не замечал закономерности. Однако… почему? Чтобы быть в глазах Эвана лучше? Это ли не бред? Но благодаря ней Кошмар нашёл более лучший, действенный, а главное – приятный подход. Подыграй вере этого существа, признайся о чистоте своих намерений, и он в твоих руках. В детской голове начнётся диссонанс, он перестанет понимать в чём ошибся и почему сейчас с ним ведут себя не так, как час назад. Эван ведь вёл себя послушно, подлизывался как мог. А всё просто потому что Кошмару так захотелось. Наконец Эван начал засыпать. Ёрзанье рядом и на руке прекращаются. Он достаточно согрелся, чувство комфорта и спокойствия одолевают потерянный разум, когда рядом его отец. И Кошмар это ощутил, когда его руку престали царапать чужие. Приподнявшись дабы закрепить свои догадки, что Эван засыпает, мужчина останавливается на некоторое время, вскоре потянув руку, некогда державшую книгу, к упавшим волосам, убрав их с лица вновь. Рассматривая его, Кошмар в замешательстве ложится обратно. Ну почему Эван его привлекает? Почему его лицо для него настолько красиво? Эти мягкие черты попортились истощением; яркая кожа стала серой и сухой; некогда густые волосы поредели; покрасневшие, пропитанные невинностью глаза почернели и впали. Он ведь настолько жалок, он хуже всех остальных… Так за что Кошмару такое счастье? Нет, хочется, чтобы он мучился красиво: чтобы голодал, имея щечки; рыдал, не теряя того блеска и яркости глаз; орал, не срываясь до мерзкого, словно скрип старой двери, писка. Но, видимо, это невозможно, ведь укушенный не красивая и послушная кукла, как бы того не хотелось. Эван спал чутко, периодически просыпаясь и ёрзая, пытаясь пододвинуться к отцу ближе, когда он начал ощущать уход тепла. Давно он не чувствовал такого понимания папы, однако. Руки часто хватались за кисть Кошмара, а локоть бился о его грудь, но мужчина держался, проговаривая, что раз уж он решил играть роль заботящегося и доброго, то таким надо оставаться ещё некоторое время. Ну, в крайнем случае, никто не заставляет его разлёживаться всю ночь бок о бок с этой грязной мазнёй. Глаза опустились, когда жёлтый свет начал раздражать глаза. Игрушка Фредбера как и многие сидела на краю кровати, а главное – уже кем-то зашитая. Было славно наблюдать, как Эван пришёл к нему, держа в руках символический труп. Ха, это Эван решился где-то найти нитки с иголкой и зашить её? Кривые, тонкие, однако крепкие швы позволяли убедиться, что рваться они ещё не собираются. Даже галстук, цилиндр и пуговицы пришиты… Интересно… Но, когда он пролежал в таком неудобном положении где-то час, а под боком уже посапывали, слезть с этой грязной кровати и убежать в душ было неистовым удовольствием, давно он под водой так долго не стоял. Усталость дала о себе знать и мальчик не просыпался вплоть до тёплых лучей, коснувшихся его лица. Вязкая слабость и головная боль приветствуют Эвана, пытающийся сразу же отодрать от себя прилипшие ткани. Духота делу не помогала, и вытирая пот с лица, дабы поскорей проснуться, укушенный замечает отсутствие кое-какой боли – боли в горле. Всё мерзкое, мокрое, прилипающее… Так и хочется встать, и освежиться. И Эван уже хотел рискнуть, но останавливается, принюхавшись. Какой-то… знакомый запах. Определённо духи. Они… очень похожи на отцовские. Точно… сегодня ведь к нему приходил отец. Он снова оказал поддержку, как умел. Значит всё в порядке, значит всё это было каким-то невнятным, длинным сном? Вот уж… как-то всё слишком хорошо для правды… Из-за головокружения Эван встал не сразу, прожигая взглядом свою дверь и вслушиваясь в чириканье за окном. Аккуратные движения не позволили ему прочувствовать боль во вновь открывшихся ранках и даже когда он подошёл к выходу не заметил подвоха. Он не верит в реальность происходящего. Но запах успокаивает, воспоминания об обжигающем темпе греют, касания и приятный голос усыпляют жалкую бдительность. Ему так этого не хватало – там, в глубоких снах. Запах же оживляет всё вокруг, просыпается какая-то вера, что Эван действительно проснулся после долгого и страшного сна, что выжал из него все силы. И не обращая внимания на кровавые подушку и простыни, не обращая внимания на израненную ногу, спрятанная носком, и прилипающую, тяжелую от крови одежду, Эван направился к лестнице. Он обманывает сам себя, внутри всё прекрасно понимает, что он там, где был и вчера, и неделю, и месяц назад – в своём новом мире. Где нет поддержки, где нет спокойствия и периодических укоров отца в сторону старшего брата. Где нет ничего родного. Эти стены – лишь жалкая копия настоящего, семейного дома, который опустел ещё на одного человека. Запах в коридоре значительно слабее, чем в комнате, но его аромат до сих пор слышим немного забитым носом. Став у ступенек Эван переводит дыхание, почему-то волнуясь. Из-за сна кажется, что он не виделся с отцом уже очень долгое время, а после всего произошедшего там… как он посмотрит в его глаза? Какой же это стыд, и можно же было додуматься до такого… В доме тихо, укушенный заметил это сразу. Нет того воздуха напряжения, как это обычно было после ссор брата и отца. Нет чувства опасности. Видимо, всё не так уж и плохо в этом доме. Тут краем глаза он увидел тень, исчезнувшая за углом, а до чутких ушей тут же доносятся шаги туфель. Эван опустил вниз голову, схватился за поручень и стал спускаться. Видимо, отец не заметил его. Он как обычно впопыхах, как всегда рисует в гостиной свои непонятные чертежи. Эван спустился на первый этаж и прошёл за тенью, предварительно оглядевшись по сторонам в поисках ещё хоть кого-то. Вроде бы он слышит чьё-то присутствие на кухне, но ему показалось удобным считать это обычным совпадением. Пройдя проём, Эван видит, что на диване никого нет. А ведь это было любимое место папы после тяжёлого дня на работе. Но не сейчас… Видимо, он уже никогда не сядет по середине, закинув руку на спинку, включая яркий телевизор и взирая в него ближайший час в полной тишине, периодично куря. Эван грустно выдыхает, решаясь развернуться и пройти дальше, чтобы сесть за стол и пораздумать о всей ситуации, но останавливается, видя, как на него из-за газеты смотрит Фредбер. Эван дёрнулся и сразу же отошёл назад, стараясь собраться с силами и побежать обратно к себе, но Фредбер никак не реагирует на их внезапную встречу, опуская пристальный взгляд обратно. Не сказать, что Эван удивлён своей новой, на самом деле приевшейся реальности. Скорее его кидает в чувство бессилия. Сейчас ему даже как-то… спокойней стало, только он простоял столбом пару секунд. Словно и не было вчерашней встречи, при которой мальчика окатила паника и он через все тревожности побежал к себе. Словно не был той ночи. Словно не было этой всепоглощающей ненависти. Они одни, один на один в помещении, но… Но Эван спокоен. Теперь уже. Чего беспокоится, когда неминуемое всё равно наступит, когда бороться с ним становится всё сложнее? Нет смысла убегать, его так или иначе найдут. Для чего-то, но найдут. – Ты кого-то ищешь? – Фредбер не услышал ответа на свой вопрос даже через пять секунд. Он подымает взгляд на Эвана, смотрящего грустной физиономией в пол. Вроде бы стоит на двоих нормально, даже выглядит получше вчерашнего. Ха, а только что укушенный с такой надеждой смотрел на диван, когда зашёл в гостиную, проследовав за солистом. Ну, всё понятно. Он перелистывает страницу. – Его здесь нет, – Эван взволновано смотрит на Фредбера в непонимании. Фредбер что-то знает? Знает, что Афтон хотел увидеть отца спустя столько месяцев без родительского тепла? – Ты зря надеешься, что он изменится. Ты слишком плохо его знаешь, – серьёзно продолжил Фредбер, продолжая искать взглядом интересные строчки, – но ты побегай за ним, побегай, – нота осуждения прокралась в чужой тон, пальцы погладили тонкую и вечно мнущуюся бумагу, – но поверь мне: раздвинутых ног ему мало, – робот знал, что давит по больному, поэтому поднял взгляд на укушенного, дабы проследить за его реакцией. Настала долгая тишина. Голова Эвана пуста – и это лучше, чем анализировать сказанное в свой адрес. Фредбер же наоборот предпринял все силы, чтобы ни о чём не думать, но мысли продолжают лезть в голову, находя своё законное место. Эти трезвые мысли начали терзать мужчину в последние сутки особенно сильно. – Он пошёл спать, Эван, так что на сегодня расслабься. Встретишь его завтра утром, и вы благополучно побеседуете: ты поблагодаришь за вылеченное горло, а он как обычно покалечит, но уже, как я понимаю, побольше, – злорадно говорит он, улыбаясь. – Не беспокойся, я скажу ему что ты с нетерпением ждёшь совместной встречи, может он даже перенесёт её на сегодня, – Фредбер опускает взгляд. Последующая тишина намекает, что этот разговор окончен. Подождите… Как это, вылеченное горло? Это сделал Кошмар? Но ведь запах, голос… Нет… это ведь был не Кошмар, он не способен на доброту. Тут мальчик полностью растерялся. Горло ведь действительно не болит, но он до сих пор в мире с этими роботами. Это всё сделал Кошмар? К-как? Понимая, что Фредбер закончил и, видимо, следовать за Эваном он не намерен, найдя себе более увлекательное занятие, Эван уходит на дрожащих ногах, пытаясь переварить услышанную информацию. Ему помог Кошмар. Н-нет, он… Что ему нужно? Как Кошмар сделал это? Это ложь. Эван тихо уходит, разглядывая кухню и вслушиваясь в обстановку позади – в гостиной. Нет, шагов позади нет. Дрожащие руки схватились за плечи, сильно растирая их через ткань и прижимая пальцы. Они ещё пока не чешут израненную кожу. Всё-таки это его новая реальность. Пора смириться и перестать жить в надеждах наконец проснуться. Уже два месяца он здесь. Навряд ли он окажется в красочном мире, где кому-то нужен и где ему не станут вредить. Где будут его родители, в конце концов… Фредбер же и не собирался вставать. Слова, сказанные через силу, по итогу заставляют усомниться в этой ненависти, которую он так демонстративно показывал всё это время. Он не верит себе, уже не верит. Он не верит в эти слова, во всю эту злость, хотя четко помнит то раздражение, когда им приходилось сталкиваться. Он видит эти худые руки, покалеченные босые ноги, видит эти глаза... и сейчас они не вызывают ничего, кроме жалости. Он понимает это, но не осознает. Ему просто жалко Эвана. Но эти мысли настолько ему холодны, настолько лживы, Фредбер просто… не может поверить в это. Но рассуждая здраво аниматроник понимает, что всё что он испытал за эти сутки называется жалостью. Состраданием. Но Фредбер уверен – всё это временно, поэтому хоть он и задумывается о смысле этих чувств, на деле рассуждает, как и всегда. А если бы здесь был Кошмар и контролировал всю ситуацию, этим мыслям не было и места. Чушь не лезла бы в голову, Фредбер бы сразу начал задумывать о том, чего хочет босс, чтобы спасти свою шкуру от его злобы. При Кошмаре мозг отключается, робот полностью подчиняется ему и от этого становится легче. Он перекладывает всю ответственность на плечи Кошмара, ведь его заставили, он ничего не мог сделать, всё ж таки отказавшись станет только хуже. Подчиниться – лучшее решение при встрече с Кошмаром. Для всех. Тогда тебя не гложут тяжёлые мысли и совесть – она просто чиста. Так почему Фредбер начал всё чаще задумываться об Эване? Кошмар бы этого не оценил и если Эван ещё не понял любви этого тирана к контролю, то Фредбер – давно. А если так, то… получается ли, что он стал между Кошмаром и его объектом? Если босс узнает об этих мыслях, он посчитает солиста угрозой и быстро избавит этот дом от неё, ведь её место – за стенами дома. И чёрт только знает, что в той голове творится… Но сейчас Фредбер в большом плюсе. Да, многое он не хотел делать, признает, но ведь сейчас мужчина имеет более приятельские отношения с их главой. Многие стали слепо завидовать, не зная, какой ценой Фредбер это заполучил. Они просто не захотят жертвовать своей гордостью во благо себе. Так как это получается, Фредбер действительно не хотел изнасилования? Ведь… он пошёл на это из-за страха. Во всем произошедшем ненависть – не первопричина. Но, ха… это сейчас он старается найти ответ, при встрече с Кошмаром он тут же начнёт рассуждать по-другому. Вся злоба позабудется при виде знакомых страшных и едких глаз, а верность достигнет своей высшей точки, и солист подобно псине подбежит к нему, готовый к новым указаниям. Ему станет наплевать на окружающих, на их мнение. Одних только глаз хватит чтобы заставить предать возможное доверие остальных и поэтому Фредбера… боятся, уже не доверяют и обходят стороной. Он сам себя закопал, когда настало время выбора: он или остальные. Выбор был очевиден. Так разве можно сказать, что мужчина ненавидит остальных? Нет, он… никак к ним не относится. Так, а Эван что, чем-то отличается от остальных? Нет той ненависти, которую он вдалбливал себе в голову. Нет её, он не выглядит так. Может… у него изначально было чувство, что Кошмар относится к укушенному… иначе? Видел ли он в Эване возможного соперника? Конечно это лишь слабая и какая-то бредовая теория, не более, но всему есть место быть. Своё поведение Фредбер начал замечать совсем недавно и поэтому времени чтобы всё понять ему далось мало. Не хватает и времени, и, если быть честным, сил. Не хочется верить, что он способен на подобные вещи. Но случай с Эваном всё и прекрасно о нём рассказал… Казалось, что Кошмар порос гнилью, но выясняется и Фредбер не далеко ушёл, предлагая настолько скотскую идею. Естественно, домашнее животное всегда будет подобно своему хозяину, и как бы часто он не предавал верность робота, как бы не измывался… Фредбер всё равно продолжит защищать его. Эван заходит на кухню, видя только что подошедшую к раковине Чику. Вот, значит, кто показался в момент, когда мальчик спустился на первый этаж… Ни брат, ни мама… А всего-навсего ещё один чёртов робот… Подходя к столу и залазав на стул, мальчик дёрнулся от боли внутри и захныкал. Больные глаза уставились в пол. Никого нет. Ни папы, ни брата. Он один здесь среди этих недолюдей, которым в радость поиздеваться и унижать. Да и боль изнутри никуда не делась – он просто успел привыкнуть к уменьшающимся спазмам, бегающим вплоть до лопаток. Чика оглядывается на него, Эван же этого не наблюдает, держа голову опущенной от грусти. Что он здесь забыл? Пришёл поплакаться, чтобы его пожалели? Ну, так пусть к Кошмару идёт, незачем прохлаждаться без своего возрастного любовника. О Господи, что за мысли? Когда бы она вообще могла подумать, что способна на такое, это ведь ребёнок, нельзя думать о таком, это уже вообще перебор… Чика поежилась от своих же мыслей. Никогда ещё до этого она не питала такого омерзения к себе. Но если мыслить трезво – он здесь либо за поддержкой, либо за едой, поклянчить её. Надеется вызвать жалость, чтобы покормили. Но если об это узнает Кошмар – ей несдобровать, ей просто конец, нельзя рисковать. Ладно, в случае чего позовёт сюда Фредбера, дабы он самолично вывел Эвана из кухни, не хочет она нарываться на этих двоих, хотя и якобы лидера звать сюда желания нет. Эван подымает на её отвёрнутую фигуру взгляд. Он прекрасно понимает, что ничего ему не перепадёт, от чего ещё больше впадает в уныние, перекинув взгляд на привычный интерьер, что за эти два месяца так охладел мальчику: этот белый, глянцевый холодильник, в котором можно увидеть своё искажённое отражение; эти тёмно-коричневые тумбы со множеством выдвижных полок и мешающими ручками; эти потолочные шкафы, идущие в комплекте… Всё такое знакомое, но такое холодное, недоброжелательное… Это не его дом. Как теперь жить вообще? Ему хочется поесть, желудок начинает переваривать сам себя и гореть. Да ещё и… И эти роботы за парой стенок от него… У женщины появляется нездоровое желание, которое она, долго обдумав, решает воплотить. Хотя бы иногда стоит радовать себя и свои интересы, нежели радоваться своему положению и вечно сдавливающему живот фартуку. – Эй, что с тобой происходит? – тихо спрашивает она, слегка обернув голову, продолжая нарезать овощи. Она сразу кинула их в кипящую воду. Ох, какой же это опасный вопрос… но Фредбера подходящего к кухне она пока ещё не слышала. Может, не так уж всё и плохо… – Хотя тебя все равно не заставляют работать с утра до ночи, – бурчит она с неприязнью, скорее даже защищая себя от своего же вопроса. Вскоре эти надоевшие мысли поглотили вновь и Чика опирается о тумбу. Она не знает каково это, однако до сих пор является возможной жертвой. Та кровь, тот взгляд – Фредбер изнасиловал его. И Кошмар в том числе, она не будет себе врать… Он никогда так не шатался вокруг кого-либо, он до ужаса самовлюблён и никого не признаёт, а сейчас ни с сего буквально встал на защиту Эвана. Хотя да, Чика до сих пор в искренней растерянности от вчерашней картины. И если эта карма достигла Эвана – чёртового ребёнка, который за свою жизнь из плохого только в комнате не убрал, то и до неё недалеко осталось. Это пугает и одновременно злит до мозга костей. Они, ни черта не делая, возомнили себя самыми главными, когда её мнение учитывается в самую последнюю очередь. А всё из-за этого придурка Кошмара с его через-чур уж устаревшими устоями. С каких журналов он этого понабрался? Верно, ей ведь необязательно отдыхать. Она же слабый пол и по логике должна пахать за семерых, и вообще считается дополнением к мужчинам, которые сейчас все как один задрав ноги кверху отдыхают. Когда Чике доводилось читать какие-то невнятные книги, впихнутые в руки Кошмаром, она поражалась с требований, и… ей становилось искренне грустно. Несправедливость рвалась с каждого предложения, с каждого слова, она не хотела этого. Словно какая-то ненависть, боязнь и нежелание разбираться с проблемами “не таких”. Написанное в твёрдом переплёте действительно хотелось сжечь. Словно все против неё – такой мерзкой, неправильной. Словно… Чика хотела быть ей – женщиной. Словно рвалась в домработницы, ведь пока все имеют звания «солиста» и «гитариста», она не имеет ничего. Кухарка? Уборщица? Официантка? Кто? В этом доме нет ей права слова и даже если что-то произойдёт подобно Эвану, ей будет не к кому обращаться за помощью, ведь как писалось в той старой книжонке «незачем знать мужчине о ваших проблемах», что на корню перемкнуло её мироощущение. Казалось, что они равны как единый вид, но почему-то это не так. И ведь эту мерзость прочёл Кошмар, он бы не приказал прочесть то дерьмо, не проинформировавшись самому. Так может, не с журналов он взял всю эту информацию об удобных и бесплатных людях? Так они ведь даже не люди – они роботы. Зачем усложнять и так сложную жизнь? Хотя… кто будет против прислуги? Чертовой прислуги… Нет, не все хотят быть удобными и улыбчивыми, что бы там не писали. Ни в этом счастье человека и ему подобных – быть рабом для другого. Возможно Эван даже ответил ей, но Чика не обратила на эти писки внимания, со злости кинув нож в сторону, кусая губы. Эван в испуге прижал руки к груди и стал тихо сползать со стула. Голова не сразу оборачивается, не в силах оторваться от одной угрозы на другую, тут же запаниковав больше, видя подходящего к проёму кухни Фредбера. От такого близкого расстояния мальчик часто задышал, не смея поднять глаза выше чужих ребер, скрытых одеждой. Они наоборот только опускаются, смотря в область паха. Фредбер же, только зайдя на кухню подозрительно осматривает Чику, а затем косится на Эвана. Опять она со своими психами… Постояв в проёме ещё пару секунд, он предупреждающе смотрит на мальчика, взглядом намекая не лезть и уходит в коридор их комнат. По обе стороны от лестницы на второй этаж располагаются коридоры с дверьми в комнаты этих роботов, и в том, в который зашёл Фред, сначала располагается дверь в комнату Бонни, в последние дни выходящий только в ванную и кухню, далее – самого Фредбера, и в самом конце, в темноте – Кошмара. Лидер быстро скрылся за своей дверью, а Эван, видя, как Чика тянется за тем самым ножом, кинутым некоторое время назад к холодильнику, тащится к себе от греха подальше, дабы не нарваться на неприятности. Теперь ему точно ничего не дадут. Снова он остаётся голодным. С этими мыслями он и вышел из кухни, начав вслушиваться. Никого поблизости нет. Но слух в купе с глазами его однозначно не должны подвести, поэтому мальчик оглядывался до тех пор, пока не дошёл до двери своей комнаты. Тихо закрыв дверь, он обернулся, тут же увидев большое закрытое окно и кровать с грязными простынями. И на что он надеялся? Почему бы просто не опустить глаза и рассмотреть окружение? Почему тогда смотрел вперёд, не оглядываясь по сторонам? Так бы он бросил все надежды и мигом окунулся в ледяную реальность. Хотя… Кого он обманывает? Он прекрасно знал где находится, что теперь это его новая жизнь. Что теперь уже не будет папы или брата. Никого уже не будет. Но как же тот запах? Он до сих пор стоит в непроветренной комнате. Эти чувства пугают Эвана, потому он пытается отвлечься на что-нибудь и дабы не стоять на месте – направился к окну, чтобы выгнать тяжёлый воздух прочь. Но как отвлечься, если даже в этом деле, по словам Фредбера, замешан Кошмар? К-как? Как горло зажило? Для чего? Что ему нужно? Только Эван умудрился вспомнить о Кошмаре – в памяти всплыли его слова. Одежда. Укушенный слез с кровати, когда холодный свежий воздух прянул в комнату, и подошёл к закрытому тёмному шкафу, искренне радуясь, что наконец избавится от этих тряпок. Сейчас он более устойчив, а не как пару дней назад, где Эвану приходилось ковылять на своих двоих, но слабость в теле до сих пор присуща, как и боль. Но ему всё равно удаётся стоять и открыть шкаф, и оцепенеть, опуская взгляд вниз. Дыхание утихло, а рука, открывавшая дверцу, стала скользить по древесине вниз, возвращаясь в привычное положение. Дверца дрогнула и слегка прикрыла разорванное содержимое. Господи, скажи, что ему всё кажется. Скажи, что именно сейчас глаза его подводят и на самом деле ничего видимого нет. Кажется, что всё против него. Что его ненавидят просто все. Даже птицы, щебечущие за окном и раздражающие своими голосами. Даже ветер, охватывающий какими-то ледяными оковами. Солнечная погода и голубое небо, которое изначально приносили краски в этот день. И одежда. Эван тихо сел на колени. Дрожащие руки хотели взять мягкую ворсистую кофту, но в руках почему-то оказывается какой-то бесформенный кусок, растягиваемый от своей тяжести. Более не думая о ней, остатки падают на колени, и мальчик ринулся к остальной одежде, подымая руку чтобы понимать, что вообще взял. Вот одна половинка штанины, вот оторванный задний карман джинс, вот спинка большой майки – это он понял по бирке. Эван всё вывалил на пол, подобно мусору, что шкаф дёрнулся. Но его окружают лишь разорванные куски. Ни одна одёжка не уцелела. Это как? Что произошло? Давно так? Мальчик непонимающе смотрит в сторону. Эта картина начинает вызывать боль. В смысле? Как так, он ведь только обрёл силы переодеться. Он так рассчитывал на это. А теперь… как давно его вещи представляют собой груду бесформенных кусков? Это ведь не Кошмар, который по чужим рассказам был здесь и что-то делал? Ему нет смысла, его наоборот раздражает внешность Эвана и он желал, чтобы укушенный наконец переоделся в свежую и стиранную одежду, чтобы он просто стал похож на человека. И почему… когда Кошмарионетка ему предоставила кофту, она не сказала об ситуации, творящейся в шкафу? Эван ведь даже никуда не выходил, а Кошмар попросту не успевал бы перебегать с гостиной до комнаты незамеченным. Или это вообще сделала кукла, решившая, что Эван в своём состоянии не дойдёт сам? Но он дошёл, здесь она ошиблась. Эван встал, не веря в то что видит. Это не его одежда, это какая-та ошибка. Она была целой, а это… это не его вещи. – У тебя проблемы, я посмотрю. Эван с испуга оборачивается на знакомый голос. Кошмарионетка. Как раз вовремя. Мальчик быстро отходит от шкафа к кровати, оглядывая то высоченный чёрный силуэт с белой, видимо скрываемой какое-то уродство маской, то одежду. Страшная худоба только отвращает. Он злорадствует? – Хотел переодеться? – поняла Кошмарионетка. Чистому телу настолько грязная одежда вредит ничуть не меньше, и то что он хотел сделать решение верное, но… видимо, уже поздно что-то делать. Эван глянул в глаза существа, делающее вид, будто ничего страшного не произошло. Словно оно слепо. – Почему? – что и смог спросить Эван, вскоре посмотрев на одежду и зарыдав. – Зачем ты это сделал? Кошмарионетка искренне удивилась словам, сказанным дрожащим голосом. Надо же, до чего хорошее отношение к разбалованному человеку доводит… – С чего ты решил, что это сделал я? – сразу же спрашивает он, но ни проблеска обиды, ни злости не послышалось в его пугающе спокойном голосе. Эван лишь опустил голову снова, не зная, что ответить. И ведь действительно… – Неприятно знать, что ты такого мнения обо мне, хотя в сравнении со всеми остальными я ничего плохо тебе ни разу не сделал. Так и помогай существам, привыкшим быть жертвами, – возможно, кукла даже начинает понимать философию Кошмара и его скотское отношения ко всем, как к куску низкокачественной мебели. Возможно, он сразу понимал, с кем имеет дело. Хотя это не оправдание паршивому характеру босса этих роботов, больно уж у него высокое самомнение о себе, хотя за все это время он не сделал ни одного благого дела. Кошмарионетка сделал шаг вперёд, мальчик подскочил. – Я лишь хотел посмотреть на твоё состояние, укушенный. Хотел удостовериться, что Кошмар сделал всё возможное, чтобы тебе полегчало. Но ты продолжаешь думать о себе, наплевав на других. Я в тебе… разочаровываюсь. Эван съёжился со слов куклы. Давно его так не называли… Молчание прервали. Издали, где-то глубоко в небольшом частном секторе или же за ним разносится знакомый крик. Он всегда был подобен израненной, вопящей от ран огромной птице, которая ещё хочет пожить и расправить свои крылья, оставляя на земле лишь тень и пару перьев. И раз одно из тех существ завопило – окончиться этот крик должен на ещё более животрепещущей ноте. Глубочайший рёв пронзает в самые жилки, заставляя содрогаться ноющей дрожью. Если изначально он был похож на плотные связки птиц, то сейчас – огромных млекопитающих, напоминающих лося или оленя. Такой звонкий, страшный. Заставляющий остановиться и смотреть только в ту сторону. Словно тебе грозит большая опасность, от которой ты не убежишь, не вскарабкаешься на дерево или спрячешься в чью-то пустующую нору. Никуда ты не денешься. Оно тебя увидело и с секунды на секунды понесётся на тебя, а в его глазах, дрожащие от каждого тяжёлого шага бесформенных конечностей, ты не увидишь и капли сознания. Кажется, что в той голове нет и капли ума, но тупейшие и умнейшие – самое страшное, что окружают нас. А главное – по их ужасным поступкам сложно предсказать кто есть кто. Может на самом деле всё произошедшее череда случайностей, а может хитрый замысел, опережающий всех на несколько шагов. Так и оно, несущееся к тебе. Ты никогда не узнаешь, что у него в голове, но знаешь одно – оно несётся к тебе, чтобы навредить. Оба смотрят в окно в поисках заветных силуэтов. Но никого. Более никто не двигается, никто не издаёт и звука. Ни те существа, ни ветер, создающий сквозняк через открыто окно, ни даже птицы. Кажется, они тоже испугались и умолкли, дабы оно более не слышало их. А если учитывать, что кроме насекомых и птиц Эван никого не видел, возможно они – главная цель тех огромных чудищ, которым подобно всем необходима пища. Хотя честно, сколько их на самом деле, Эван до сих пор понять не может. Вроде бы и видит семь, но потом один в секунду пропадает и остается шесть. А иногда он видит только двух… И вида он их не знает, невозможно разобрать в полной темноте. Эван всегда видел лишь мутные, ужасно крупные силуэты, бегающие где-то вдали. Оно огромное, массивное. Однако, может, если Эван не видел обладателя вблизи, это и к лучшему, и даже если мальчик останется дома, запершись в своей комнате, если он увидит эти глаза, вышедшие из тьмы, навряд ли почувствует себя лучше. Они главная причина, почему Эван уже не хочет сбегать из дома. Здесь безопасней, ведь укушенный ни разу не видел обителей этой мёртвой пустоши в данных стенах. Да и… никто не упоминал их. – А ты не думал, что это он мог порвать твою одежду? – мальчик сразу обернулся на виновника прерванной тишины. – В-в смысле? Это… Эти существа способны пробираться в дом…? – слова куклы сломали веру, что в доме безопасно, но об этом даже подумать страшно! – Если не приближаться – никому он не представляет так таковой опасности. – И вы ничего не делаете? Вам не страшно? – искренне спрашивает Эван, чуть не прерывая ответ длинного существа, кинувшись закрыть окно для дополнительной безопасности. Он всегда так делал, когда слышал этот крик. Кажется, что этим он всё время спасал себя от чего-то страшного. – Если делать всё по правилам – ничего опасного нет. По крайней мере пока что Кошмар и я держим эту ситуацию под контролем, – внезапно голос Кошмарионетки дрогнул в усмешке. Из-за этого Эван взволнованно обернулся, думая, что он чего-то не понял. Хотя естественно он ничего не понял. Кто бы решился хоть что-то ему рассказывать и тратить своё время на болтовню с ребёнком, которому нужно всё разжевать? – А-а что за правила? – спросил Эван, надеясь на снисходительности этого существа. Хотелось бы узнать хоть сколечко об этом месте и его жильцах. – Не выходить наружу за территорию дома без присмотра, – Эвану почему-то сразу понял о чём кукла говорит, – и естественно он откажет, – подтверждает догадки Кошмарионетка. Спустя секунды молчания птицы за окном вновь запищали. Кажется, что зря, ведь прямо сейчас окрестности могут вновь услышат этот крик, дающий понять, что опасность не миновала. Глаза смотрят на прыгающих по веткам близ окна мелких пташек, Эван отвернул голову на место дабы извинится за сказанное минутой ранее, но когда глаза поднялись вверх никого не видит. Опять пропал. А ведь он даже не дождался извинений, вот же… Теперь он будет ходить с таким плохим мнением об укушенном… Не хотелось бы, чтобы одно из самых адекватных существ верило в такого Эвана, он просто… пришёл не в то время… А ведь укушенный даже не заметил, как заговорил. То, что Кошмарионетка пришла так поздно также удивила успокоившегося и принявшего своё положение Эвана. Он ведь ночное существо и всегда им был. Уже даже начинает казаться что кукла сильно заинтересован им, раз постоянно оказывается в этой комнате… Это пугает. А главное он начал разочаровываться в мальчике. Значит, следить за его жизнью она решилась не так давно, раз лишь по одной глупости критикует растерянного и уставшего. Он считает, что Эван думает только о себе? Но ведь… как по-другому? Здесь всем наплевать друг на друга, никто никому не хочет помогать. Каждый сам за себя. Да, они разговаривают между собой, но ни смеха, ни общих увлечений, ни тёплых вечеров… Ничего не было. Хотя… а как же издевательства над Эваном? Зачастую это делалось сообща и видимо это единственное, что их сплачивало. Так ещё и эта одежда, эти крики… Всё так сразу, всё пугает и не даёт ответа на вопрос, что вообще происходит и почему этот дом в одночасье так преобразился. Как это существо вообще пробралось в дом и с чего это вдруг таким созданиям лазить в шкафах, что за бред? Но видимо из-за присутствия Кошмара и Кошмарионетки в доме они решили усугубить чужие жизни другим способом. И если это так… то стоит отблагодарить, что Эван отделался разорванной одеждой и что его самого не тронули. Ведь они разумны. Их защищают. И Эвана тоже. Неужели они важны таким сильным существам? И для чего лечат. Неужели он сделал это исключительно из благих целей и не будет требовать что-то взамен после всего случившегося? Конечно хотелось бы в это верить, ведь Эван не то что не мог здраво мыслить в эту ночь - он её вообще не помнит. Возможно все его воспоминания вообще какой-то приснившийся и невнятный бред. Но почуяв запах этой ночью он сразу подумал об отце. Аромат так внезапно появился, теплом окутал его, наполнил таким желанным спокойствием и знанием, что его защищают, а до ушей доносился какой-то приятный голос, который уже давно не адресовался Эвану. Считалось, что не заслужил. Но его нет… Нет папы. По рассказам Кошмарионетки и Фредбера здесь был только Кошмар. Кошмар приходил к нему этой ночью, Кошмар его вылечил. Так и те касания… э-это он обнимал его, говорил что-то спокойным голосом? Но как так вышло, он ведь ненавидит Эвана, и эта ненависть прям сочится из чёрных глаз… Что вообще происходит? Теперь всё пугает ещё больше. Эван всё меньше понимает, чего ожидать от Кошмара. Но раз уж всё это правда и… И Фредбер решил сообщить о том, что Эван дожидается встречи с ним, то… что ещё остаётся, кроме как поблагодарить? Его всегда учили благодарностям, проговаривая, что каждый уважающий и интеллигентный человек извиняется за неудобства или ошибку и признаёт своё польщение к чужому пониманию. Просто не верится, словно какие-то сказки… Или ошибка. Хотя и Фредбер его не понял и, быть честным, даже не захотел понимать. Нет, он не хочет видеть Кошмара. Он хотел увидеть отца, но никак не… его. Только не его. Но что теперь ожидать от самого Кошмара? Он ведь непредсказуем! О-он… Ему страшно находится рядом. Эван не скажет, что за всё время, проведённое в думах, вспомнил эту странную ночь. Он помнит лишь голос, он помнит крупные руки, перетерпевшие все его тщетные попытки обняться и согреться, и… и всё… Зато что точно вспомнил Эван, так это жажду и голод. Желудок противно заныл, сухость во рту и губах возобновилась. Он так растерялся, что даже не заметил пропажи голода и жажды на пару часов. Хотя теперь кажется, что стало только хуже. Вроде бы мальчик не спал, но… как-то больно быстро потемнело. Да, солнце садиться раньше, чем даже месяц назад, да и возможности узнать, сколько сейчас времени нет – часы-то отсутствуют. Нечему прервать эту тишину, чтобы вскоре раздражать чувствительные уши. Часто облизывая и покусывая губы, глотая с болью отошедшую плёнку, Эван смотрит в окно, в самую даль, где практически ничего не видно. Кожа на фоне мрачнеющего неба и архитектур начинает светиться. Как и две красные точки в отражении окна, на которых мальчик быстро сфокусировал взгляд и в страхе обернулся. Уже собираясь отползать, укушенный остановился, видя в ещё пока видимой комнате отсутствие хоть кого-либо. Никого нет. Видимо, голод его окончательно доконал… Да и что уж говорить… страх в том же числе. Просто накрутил себя всякими мыслями, вот и… знакомый свет, ни раз придавший боль, мелькает перед глазами. Хотя уже можно перестать думать о Кошмаре, ведь прямо сейчас Эвана скорее всего к нему и отправят. Он просто пойдёт на самоубийство. Остаётся только молится, чтобы его не убили. Шаги. Шаги разносятся по не новому коридору второго этажа, неспешно подкрадываясь к дверям. Невысокие каблуки туфель предательски выдают местоположение человека, который на деле и не пытался как-то скрыть своё присутствие на территории, на которой практически никогда не бывает. Фредбер. Не просто так он решился прогуляться по ненужному ему коридору, верно? Почему-то именно сейчас Фредбер решил его потревожить. Да, вечер, но у него было уйму времени днём. Возжелал меньшее количества свидетелей ради своих личных и никому неведанных целей? Сейчас остаётся лишь гадать, судя по его прошлым поступкам. И выводы эти неутешительны… Не хочется, нет… Так, а что остаётся делать, начать сопротивляться? А если сбежать? Или… он и вовсе застынет, дабы минимизировать боль? В такой момент ни один человек неподвластен своему телу, оно само знает, как лучше. И если тебе говорят не двигаться – выполняй. Оно будет посылать в мозг призывы остановить агрессора, причиняющего большой вред, но нельзя этому поддаваться, дабы не разозлить его – нависающего над тобой, способного вмиг свернуть тебе шею и оторвать с позвонками. Так что, что делать? Фредбер ведь, сколько было у него возможностей, не трогал Эвана эти дни, как бы тот не верил, что сейчас ощутит эти чёртовы грязные руки на своей отвратительной коже. Естественно это радовало, но Эван всё время понимал, к чему всё идет. И к чему ведёт сейчас. К невнятным и мерзким желаниям, которые Эван не способен никак понимать. Он не хочет ни понимать, ни ощущать. Ему даже нечем сопротивляться, он обессилен. Ему незачем кричать о помощи, никто к нему не прибежит, все проигнорируют. Испугаются. Сделают вид, что не слышали. Решат, что незачем помогать ему – какой-то ошибке, появившейся в этом доме. Он и сам не понимает, что делает здесь. У двери остановились. Ручка опускается вниз. В комнату зашли. Эван боязливо подымая взгляд, видит лишь тёмный силуэт, державший что-то в согнутой руке. Фредбер аккуратно и тихо закрыл дверь, словно боясь испугать сидящего на кровати, забившегося в комок. Глаза некоторое время разглядывают молчаливого Эвана. К мальчику стали приближаться. Эван сильно поник, но вместо всплеска эмоций лишь аккуратно и медленно начал отползать к углу, постепенно опуская голову и взгляд под гнетом страха, что каждое резкое движение приведёт к агрессии. Ноги, будучи под тонким одеялом, всё равно прижимаются друг к другу, вскоре образуя перевязанные в узел конечности, неспособные отвязаться друг от друга. Это… мешало отступать. Они похолодели и стали покалывать. Эван чувствует несправедливость, перемешанный с дрожью страх, потерю всякого чувства хоть какой-то безопасности и покоя, что была присуща лишь этой ночью. Афтон даже не успевает мыслить, голова стремительно пустеет. Его одолевают слёзы. Он не хочет этой компании. Когда мальчик увидел, как его одежду положили на кровать прямо у спрятанных под одеялом ног, подумал, что ему решили принести во что переодеться после этого раза, чтобы на сей раз было не так заметно, но Фредбер, постояв пару секунд около кровати, лишь отходит. Эван смотрит мутными глазами на одежду, ожидая услышать звон ремня. Из-за тьмы и не соображающих мозгов он мало что увидел. – Ты вызываешь много подозрений. Приведи себя наконец в порядок и делай вид, будто ничего не было, – сухо заговорил Фредбер, обернувшись назад. Взгляд на себе Эван чувствовал, но он понадеялся, что всё обойдётся и его не тронут. – Кошмар не желает сегодня видеть тебя, – разводит он руки прежде чем Эван немного покосился на мужчину. Хотя он не знает почему, ну, а говорить о своей неосведомлённости никак нельзя. Кошмар просто не вышел из комнаты. Опять нажирается. Это не сказать, что хорошо, ведь теперь Фредберу в одиночку придётся что-то придумывать. А если что-то пойдёт не так виноватым окажется Фредбер. Вот урод… Теперь придётся понабраться терпения и немножечко актёрского мастерства, чтобы сидячий на кровати не заметил, что в уши вливают полные бред и ложь: – Но ты не думай, что я так подобрел к тебе, так позаботился. Из-за тебя, мрази, все начинают догадываться что произошло с тобой. А ты ведь этого не хочешь, верно? Как на тебя потом смотреть будут? Как на потаскуху, открою тебе секрет. И если ты хочешь жить в нормальных условиях, то тебе рекомендуется просто подчиниться Кошмару, который возьмет за тебя и твои никому ненужные проблемы ответственность в обмен на полный контроль. Это… было везде и всегда, я не могу его как-либо судить, – Фредбер поджал губы, вдыхая побольше воздуха, чтобы поуспокоиться. – Он предоставляет тебе большую услугу, ставя тебе всё те же условия, что и нам. Неужели ты не замечаешь, как он пытается вывести тебя в свет? Все получат с этого выгоду. Кошмар успокоится, мы выдохнем. Я просто не понимаю, чему ты сопротивляешься, неужели ты настолько тупой? А если же ты продолжаешь стоять на своём… – солист опустил глаза, не сразу ответив на свой же вопрос, – то рекомендую представить наплыв той ненависти, которая обрушится на тебя только потому что ты не перестал ковылять и строить из себя невинную жертву какого-то недопонимания. А главное – Кошмар не хочет, чтобы об этом кто-то узнал. Ведь он заботится о тебе. Но тебе ведь наплевать, верно? А как бы мы хотели, чтобы за нас переживали подобным образом… Но забота досталась тебе, – Фредбер замолчал, осуждающе разглядывая Эвана от чувств несправедливости. – А ты знал, кстати, что уже есть один робот, который знает о твоей этой «проблеме»? – поменял он тон. – Ты молодец, Эван, держишь планку дебилизма, чтобы потом обвинять всех в своих проблемах. Но во всех своих проблемах виноват только ты сам, – Фредбер не сдерживается и со злостью выходит из комнаты, ударив дверью. Слушая чужие удаляющиеся шаги, Эван опускает взгляд на одежду. Ботинки, белые носки и его разорванная футболка. Фредбер вернул всё. Даже эти куски некогда футболки. Побоялся выбрасывать, мало ли увидят? Как же хорошо, что всё обошлось. Он виноват. Это он виноват в той ночи. Это как надо было довести, чтобы с тобой так поступили? Действительно, ведь Фредбер пока что ещё ни разу не вёл себя подобным образом. Получается, что Эван просто не… провоцирует, или как там это слово… Но его слова мальчик помнит до сих пор. Он хочет повторить, и он это сделает. Сегодня его не тронули, так завтра. Видимо будет ждать возможности, чтобы Эван оступился и… Этого ведь нельзя допустить, нельзя допустить ошибки. Вдали вновь разносится крик, Эван не сразу оборачивается к окну, протирая глаза. Его он видеть не хочет тем более. Жутко понимать, что они способны оказываться в доме. Хоть и не причиняя вреда, ведь побаиваются Кошмарионетку и… Его. Он… хочет помочь? Неужели та ночь была реальна? Неужели это он приходил к нему, это он вылечил? Может… он, как и Кошмарионетка разочаровывается в нём и из-за этого ведёт себя так агрессивно? С другой стороны, Эван по-другому и не понимает, вот они и… злятся. А как теперь смотреть на них? Если он виноват, значит довёл. Своим внешним видом и поведением, как говорят Фредбер и Кошмар? Своим незнанием этих существ, как не так давно предположил Кошмарионетка? Он ведь виноват, но как понять свою вину? Когда пора остановится, когда пора опустить взгляд, попытаться поправить одежду, не делать лишних движений? Чёрт, ну он ведь мог переодеться, но эти… существа решили поменять его планы. Они всё испортили. А всё потому что он боялся. Но стоило просто встать и тихо подойти к шкафу, ведь ещё тогда его одежда была цела. Выходит, что тогда была цела… Эван хватает носки и надевает их. Уже теплее. Вид футболки непроизвольно заставляет закрыть глаза в страхе. Он виноват. Нет, он не хотел. Насколько же он мерзок, насколько он невозможен. Он постоянно пытается себя оправдать, постоянно пытается переложить вину на остальных, об этом уже все говорят. Но ведь виноват только сам Эван. Такая новость выбивает укушенного в слёзы. Они неудержимо скатываются по щекам, появляется отдышка, которую Эван пытался проглотить. Ему так и не удалось стать сильнее. Он виноват во всём что сейчас происходит в доме, это его вина. Не хочется понимать, что из злобы эти двое вместо очередных побоев решили отыграться на нём по-другому. И это оказалось куда более доходчивое решение, ведь теперь Эван стал понимать, что на самом деле всё это время они… не хотели зла? Просто… наказали. Нет… Они… Эван запутался. Что они испытывают к нему? По действиям – они ненавидят. На словах – хотят добра? Оба не хотят, чтобы об этом узнали ещё кто-то для благополучия самого Эвана… Если не взять себя в руки и не изменится, всё станет только хуже. Ни Кошмар с Фредбером это обеспечат, так остальные. Его просто убьют. А так-как уже есть тот, кто знает его грязный секрет медлить уже вовсе нельзя. Это ведь Чика? Она не могла не заметить всю кровь на нём. Что сделать чтобы она промолчала? Что делать, чтобы она не смотрела на Эвана, словно на какой-то мусор? Что делать, чтобы не проболталась? Нужно делать вид, словно ничего не было, сделать всё, чтобы она посчитала свои доводы ошибкой. Но это ведь взрослое существо, а взрослых не провести. Но она должна поверить, что ничего не было, иначе жизни Эвана окончательно конец. Ведь он здесь навсегда, верно? Он до сих пор ждёт в ожидании какого-то события, которое избавит от этих мучительных стен и существ их населяющих. Если это всё правда, то верна ли мысль, что Фредбер ненавидит его? Они беспокоятся о нём… Так стоит ли доверять солисту? Однозначно одно: Эвану пора прислушаться к взрослым и наконец перестать подавать вид, словно с ним что-то произошло. Сделать это сложно хотя бы потому, что на нём грязная, окровавленная одежда. И больше у него ничего не осталось. А также потому что после той ночи нутро говорит, что это может сделать каждый. Просто каждый. Поэтому делать вид будто ничего не было не то что сложно – на рефлекторном уровне невозможно. Когда он видит Фредбера, Кошмара, видит Бонни… он ощущает себя ничтожеством. Только рядом с Чикой он ощущает себя спокойней. Угрызение совести мешало разбираться в происходящем в округе. Уже конкретно стемнело, и носа не видно. Луны сегодня за окном не видать, фонари сегодня достаточно тускло освещают своим желтоватым светом дороги улиц и близстоящие здания. За чувством вины глаза не видят ничего, громе густой черноты. Кажется, что он не ощутит чужих касаний или иного раздражения. Нужно отвлечься… например… перекусить? Может всё пройдёт удачно и Эван никого не встретит… ни Кошмара, ни тех существ. Остальных он не должен встретить – боятся выходить. Эван не исключение, просто голод начинает сводить с ума, ведь у него начались галлюцинации. Сделает всё аккуратно, никто даже не узнает, что и куда он бегал. Только если утром, если сейчас он не сдержится и съест больше положенного. Тогда он мыслил практически дословно точно также. Когда тем вечером на него устремились их глаза он даже и представить не мог, что с ним будет происходить ближайшие минуты. Хотя он так и не узнал, столько на самом деле длились те садистские пытки. Да и знать он этого не хочет. Внизу уже тихо, ничьих шагов не слыхать. Эван поддался соблазну и открыл дверь, выглядывая из щели. Естественно он ничего не видел, ночь сегодня по-особенному тёмная, давно таких не было. Она позволяет концентрироваться на звуках и… ничего. Даже за продуваемыми окнами не слышно и ветра. Поднявшись на носочки, он проследовал к лестнице, аккуратно выглядывая вниз. Ни света, ни бубнежа телевизора. Видимо, действительно никого… И Кошмара как главного гостя ночи. Поэтому слова, произнесённые самому себе о том, что всё пройдёт хорошо, не беспочвенны. Никто не тронет, никто не заметит. Никто не услышит. Никто не обернётся. Зацикленный на одном и том же мальчик может попасть в неприятности вновь, ведь у него теперь нет возможности избежать столкновения с кем-то, кто бубнит за стенкой. Шаги становятся громче и именно они отрезвляют, заставляя Эвана очнуться и понять, что он не один. Ноги, ступавшие по лестнице, остановились, он был в пару ступенях от пола первого этажа и бесшумно вернуться обратно к себе у него бы не получилось. Ему приходится встретиться со злой Чикой, которая, не обращая внимания на укушенного, направлялась в сторону гостиной и коридора. Возможно, она хотела пойти к себе в комнату, но чужая рука лишает этой возможности, грубо прижав к стенке между туалетом и ванной. Как бы Эван не был ошарашен и напуган, даже в этой темноте ему удалось разглядеть цвета одежд этих роботов. Чика как обычно была в своём желтом платье и видимо она только сейчас освободилась от своих домашних обязательств. Яркий цвет перекрылся другим, более тёмным, но до сих пор читабельным – красным. Очередной агрессивный робот, который мог заметить присутствие мальчика рядом, заставляет его прижать руки к груди, сутулясь, и начать отходить, глядя на предполагаемый затылок. Но его не заметили, больно они увлечены друг другом, но не сказать, что Чика довольна данным раскладом. Желание стать сильнее мигом улетучилось, словно никогда и не было. Смелость – это риск. А в этом доме с этими людьми рисковать попросту нельзя, если хочешь выжить. И чуть он зашумит прямо сейчас – ему не поздоровится. Тепло от руки на груди давало иллюзию присутствие кого-то хорошего, старающегося поддержать. Кажется, это помогает. Что они делают? Как же жаль, что он практически ничего не может разглядеть. Чика уже некоторое время пытается вырвать своё запястье из чужой хватки. – Хватит ко мне лезть. Совсем уже больной; Кошмар в любую секунду может выйти, – тихо шикнула она, пронзая чужие глаза своими. Злость и страх её спутники, она уж точно не хотела оказаться здесь, тем более с этим идиотом. – Он всё прекрасно поймёт, увидев, что я добиваюсь тебя, ты ведь это прекрасно понимаешь. Сочтёт, что я хочу сделать благое дело для всех нас, – Фокси не считал босса дальновидным и искренне призирая его, хоть и проглатывая эту пучину ненависти всё-таки надеялся, что хоть раз его похвалят. Видя, что Фредбер каким-то образом стал ближе к Кошмару, а босс к тому моменту стал более терпим к солисту, внутри появился огонёк злобной ревности. Хотелось, чтобы и пират чем-то привлёк Кошмара, который бы одобрительно кивнул головой и наконец улыбнулся не своей гадкой улыбкой. И что сделать ради похвалы? Как-то Фокси подметил больно шовинистскую натуру Кошмара и был искренне этому рад, ведь понимал истинные желания этого существа насчёт Чики как женщины. Но его обогнал Фредбер, совершивший нечто, вкореню поменявшее поведение Кошмара… Теперь мужчина боится стать посмешищем, изо всех сил пытающийся подлизаться. Но, может, всё обойдётся. Да, он не хочет какой-либо ответственности, но ради похвалы стоит и постараться. Этот поступок Кошмар должен заметить и тем более запомнить. – Когда тебе удобно ты его слушаешься. А как только я расскажу ему о том, что ты думаешь на самом деле – от тебя живого места не останется, – она отдёрнула от себя его непростительно близко располагающийся крюк, но тут же получила в ответ по щеке целой рукой. Кожа тут же охватилась пламенем. Её схватили и вернули обратно. Эван дёрнулся, только услышал звонкий шлепок, заставивший нервно вздохнуть, но достаточно тихо, чтобы занятые друг другом не услышали его. – Так, а никто не узнает и тем более не поверит. Ты не прибедняйся, сама хоть когда-нибудь была хорошего мнения о Кошмаре? – Фокси, разглядывая Чику, поначалу подумал, что на него злятся и даже не слушают, но быстро подметил, что смотрит Чика на кого-то позади стоящего. Очень пронзительно и как-то пугливо. Его тут же охватил страх, уже представив Кошмара позади, потому быстро оборачивается, в момент увидев стоящего не сдуваемым столбом укушенного, припомнив, что Чика как раз смотрела куда-то вниз, уж явно не туда должны были направлены её глаза с его-то ростом. Вид укушенного заставил пирата радостно выдохнуть и усмехнуться от такого взъерошенного вида. Вот уж, напугал, чертёнок. Злорадная усмешка кинула в жар. Эван глубоко вдохнул, стараясь успокоить вмиг задрожавшее сердце. – Надо же, у нас тут ненужные свидетели. – Мужчина развернулся к Эвану, не переставая держать Чику за руку. Она сразу же оглядывается, выглядывая в коридоры. – Соскучился по побоям? – Чика мигом пытается вырваться, разволновавшись посильнее обычного, но её не слушают, лишь посильнее сдавливая тонкие кости. Из её уст послышалось сдержанное шипение. – Чика, хватит- – Ты куда лезешь, идиот? – мигом позабыла она о боли. – Если Кошмар увидит нас рядом с Эваном, у нас будут большие проблемы. Фокси отреагировал на это без лишних вопросов, тупо уставившись на Чику. Ему понадобилось секунд пять, чтобы прийти в себя и начать оборачиваться по сторонам, как и Чика некоторое время назад, в конце покосившись на Эвана, разглядывая это худющее лицо несколько секунд. Она только открыла рот, чтобы оправдаться, дабы не возникли проблемы после её высказывания, как этой возможности лишают, тихо и в то же время запуганно произнеся: – Я понял. – Фокси наконец отпустил Чику, он начал отходить подальше от этих двоих, в итоге мигом отворачиваясь и быстро уходя за угол в коридор прямо к себе в комнату. Чика обругала сама себя, тут же запаниковав, ведь теперь этот однорукий навоображает себе всякий бред и ей придётся что-то придумывать, но обдумать пути отступления необходимо в тишине и месте, где её скорее всего никто не тронет. Женщине было по пути за Фокси, и она последовала чужому примеру, боязливо глянув на Эвана и пару раз по сторонам, вскоре скрывшись в том же коридоре. Нужно поскорей убираться до прихода Кошмара, а из-за этого идиота теперь она способна встретить его с секунды на секунду. Фокси вообще в своём уме, о чём он думал?! Кошмар и так на неё недобро косится, тем более в последние дни она достаточно часто находиться рядом с этим укушенным. Кошмар и Фредбер не хотят свидетелей, это сугубо их дело, а она, сама того не желая, им же и стала. Одно неловкое движение и Чика станет очередной жертвой, подобно Фредди. Эван, как и полагается пугливому ребёнку, последовал их примеру, испугавшись такой реакции на предполагаемую встречу с Кошмаром и сбежав обратно по лестнице к себе. Если они его так боятся, то что сделают с Эваном? Знакомые стены, которые всегда казалось защищали начинают давить. Они словно высасывают жизнь, заставляют упасть духом и просто сесть, надеясь, что завтра настанет тот день, когда не нужно бояться. Они заставляют думать о будущем. Он не раз задумывался и эти страшные мысли заставляют просто потеряться. Это теперь навсегда? Он не сможет выходить из комнаты чтобы даже помыться, чтобы перекусить? Да он сейчас упадёт без сил, как давно он ел? У него уже галлюцинация за галлюцинацией. И вместе с этим теперь он подобно всем боится Кошмара. Теперь он постоянно будет дожидаться неминуемой встречи, которая неизвестно чем закончится? Здесь остаётся лишь гадать о своей участи. С грустью и головокружительным голодом мальчик взобрался на кровать, протирая заболевшие глаза и надувая дрожащие тонкие губы. Ничего большего не остаётся, кроме как попытаться заснуть. Заснуть в надеждах, что Фредбер его не обманул и Кошмар не придёт сюда. Хотя не сказать, что теперь Эван чувствует безопасность среди стен этой комнаты. Всё становиться холодным, колким, не родным. Всё реже удаётся найти себе место и уже приходиться вынуждать себя сидеть здесь, проговаривая, что это единственное не опасное место. Но уже поздно себя уверять в этом, ведь теперь его детская схожа с тюрьмой, из которой он никогда не выберется, а если отворят двери – пожалеешь, что когда-то желал выбраться из этой ловушки, из холодных стен. Так может быть… наслаждаться моментом, пока его не прервали? Поспать, в особенности при сильном голоде, Эвану естественно удалось. Необходимо ведь как-то продлить дееспособное состояние организма. Но недолго длилось его спокойствие, когда даже во сне скрученный голодом желудок заставил руки опереться о кровать и приподняться, свесив ноги у пола. Глаза открылись в последнюю очередь, долго переваривая происходящая. Протерев лицо и рот одной рукой, мальчик набрался сил и аккуратно встал, ощущая небывалую легкость от головокружения. Он понимал, что прямо сейчас может упасть и разбудить нежелательных гостей, способные быстро пробраться сюда для выяснения причин, поэтому делает всё возможное чтобы добраться до стены и рамы двери, и опереться о неё плечом, глубоко дыша. Головокружение постепенно отходит и становиться не таким сильным, оно позволяет задуматься о плане последующих действий. За окном доносится крик, на который Эван не сразу оборачивается, стараясь что-то разглядеть за окном. Но пронзительного света не видать, значит далеко. При таком состоянии сложно что-то понимать, и расположение тех существ тем более. А может он и вовсе ошибся и это создание настолько близко к этому дому, что попросту не видно. Нет, не хочется думать об этом… Они далеко, никто не явится. Дверь тихо приоткрылась, в пальцах ощущается давление петель, которые со дня на день начнут звонко и больно пищать. Детский нос вылез из так называемой безопасной зоны, буквально внюхиваясь в чей-то запах. Далее глаза: они начали всматриваться в кромешную темень, желая, а возможно и нет, увидеть кого-либо и в таком случае быстро спрятаться. Уши начали вслушиваться в каждый нереальный шорох. Самовнушение работает, и мальчик теряется, не зная, ему послышалось или нет. Может ветви деревьев раскачались от тихого ветра, неслыханного через окна. Может он накручивает себя… Но чем себя Эван однозначно не обманывает, так это голодом, начинающий пожирать изнутри. Сопя от невозможности это терпеть, Эван выходит из комнаты, не закрывая её, чтобы в случае чего сразу забежать и махом закрыться. Делая такой смелый шаг Эван до последнего будет надеяться, что это существо не появится у его носа. То, что они всё-таки способны пробираться в дом, в корню поменяло мнение Эвана о безопасности этого места и его изоляции от окружающего мира. Но мальчик будет верить словам Кошмарионетки о нежелании этих существ встречаться с ней и Кошмаром. Поэтому да, он пошёл на кухню, минуя комнаты второго этажа ради того, чтобы оказаться на небезопасном первом. Схватившись за блестящие и единственные перила с правой стороны, Эван по памяти переступая скрипучие доски лестницы добрался до низа, изначально подметив что никто ничего не включил. Всё такая же темнота, непрерываемая чужими глазами. Редко когда при жизни Афтону младшему приходилось волноваться о покое остальных, ведь навряд ли от яркого света, проникающего через нижнюю щель между дверью и полом, можно проснуться. Сейчас же это для его благополучия просто вынужденная мера. И то они, как оказалось, способны видеть в темноте. Хотя ему интересно, как они видят… Днём просто всё кажется слишком ярким, а ночью – как обычным людям днём, или же… как-то по-другому? А может они и вовсе цветов не различают… Чёрт их пойми. Везде давящая и подозрительная тишина, шкура трепещет дрожью и дыбом вставшими волосами, ведь чувство, что сейчас на него побегут с желанием убить, не покидало его вплоть до момента, пока он не столкнулся с проёмом кухни, мигом включая свет и вбегая к другому концу кухни, судорожно разворачиваясь, готовясь кричать. Никого. Никто за ним не проследовал. Возможно прямо сейчас на него засветят две алые точки, но… пока этого не произошло, как бы долго укушенный не смотрел в поглощенный тьмой проём. Тёплый свет кухни заставляет верить, что это безопасное место и никто не выйдет на свет. Но если он так и дальше продолжит – нереальное покажется реальным. Буквально стенка разделяет его и одного из этих роботов, и эта мысль не даёт покоя. Одно неловкое движение, один скрип, и кто-то может додуматься встать и пройти на кухню. А Эван не раз слышал, как эти существа встают по ночам и идут на кухню, задерживаясь там буквально на минуту. Напряжение не спало и Эван, пользуясь моментом, подошёл к раковине. Не найдя кружки на столе, мальчик принял попытку дотянуться до верхних полок, понимая, что перебьётся он фильтрованной водой и придётся довольствоваться водой из-под крана. Но какая разница, ведь это она – такая живительная и вкусная. Эван без всякого шума схватил стакан и быстро налил воды, желанно и молниеносно выпив её, даже не почувствовав, что что-то сделал. Он залил стакан вновь, вплоть до самых краев, и поднёс к губам, разливая её в раковину. Когда бы он мог подумать, что вода буквально даст приток сил? Появиться хоть какое-то желание что-то делать… даже жить. Кружку на место укушенный не ставит, намереваясь попить ещё, но после того, как поест. Обернувшись в проём и удостоверившись, что никто не ходит по коридорам и не следит, укушенный метнулся к холодильнику и сразу открыл его, надеясь, что там есть еда и что он не проглотит всё содержимое. Как-то не хочется проблем. В нём находились некоторые заготовки, на подобии той же зелени или очищенных и порезанных овощей. Возможно, Чика хотела сварить первое или приготовить салат, но сейчас это меньше всего интересует укушенного, который решился-таки схватить в руки чищенный огурец, который мигом начал уплетать, разыскивая глазами ещё что-нибудь. И он нашёл. Пару охотничьих пожаренных колбасок были забраны голыми руками. Глотая большой кусок огурца, он принялся есть и их. Ему всегда было интересно: а откуда сама еда-то появляется? Откуда овощи, откуда куски мяса, колбасы? Из этого дома никто и никогда не выходил, да и навряд ли близстоящие магазины вообще работают, этот город пуст. Но, конечно, спросить было не у кого, хотя интерес всегда захватывал его как в первый раз. Съев содержимое уже грязных рук, Эван запястьем закрывает холодильник, ещё успев упереть его, дабы он точно закрылся. Настолько изголодавшееся создание даже не сразу заметило чужую тень и красные глаза, взирающие позади, а когда сфокусировался на дверце отражающего холодильника – отбегает в угол, удерживая крик внутри, однако понимая, что теперь ему ничего не показалось и видимо в ближайшие секунды связки поработают в полную мощь. Но никого нет. Тот, кто только что стоял за его спиной и упирался о стол исчез. Нет, ему не могло показаться. Когда в глазах постоянно темнеет сложно адекватно воспринимать происходящее, и раз уж ему не навредили, возможно это воображение. Эван нервно выдохнув, по новой вслушиваясь в тишину. Никого поблизости… Это определённо хорошая новость, ведь Эван успел и попить, и поесть. Те существа за окном напомнили о себе ещё раз, но не криком, а своим существованием в чужой голове. Они ведь по дому могут шастать… А вдруг, не желая проблем одно из них скрылось с поле зрения мальчика, думая, что он всё расскажет Кошмару или Кошмарионетке? Может один из них стоит за поворотом? Навязывать себе всякий бред укушенный научился быстро, потому решается не играть более с судьбой и выбегает из кухни, предварительно отключив свет. Так, дверь была открыта изначально… Вроде бы никто ничего заметить не должен. Его точно не преследуют? А может от биения собственного сердца он даже не слышат того грохота позади? Что происходит, ему ведь не кажется, да? Нет, всё в порядке, за ним не могут гнаться, Кошмарионетка рассказала, что они, если не приближаться, безвредны. То есть он бы всё равно не навредил, верно? Не умывшись, Эван пулей вбегает к себе в комнату, уже не заботясь о том, что кто-то из роботов мог его слышать, боясь того, что предположительно сейчас гналось за ним, своими длинными и костлявыми руками взбираясь по лестнице, лишь слегка помогая себе маленькими ногами. Но это лишь воображение, ведь только дверь захлопнулась, и мальчик обернулся – настала тишина. Секунда за секундой, но никого за дверью не слыхать. Даже возникла мысль что оно успело вбежать в комнату и где-то притаилась, поэтому оторвал ноги от пола и тихо подошёл к выключателю. Свет озарил помещение, не делая этого уже очень давно. Думая, что позади или под кроватью сидит нечто, готовое напасть, Эван выдыхает весь воздух, улыбнувшись. Никого нет… Постояв у выключателя пару секунд, стараясь очнуться и успокоиться, укушенный в этой внезапно гробовой тишине подходит к кровати. Сев и уверенно отвернувшись к чёрному окну спиной, мальчик опустил взгляд на свои перепачканные руки. Недолго думая Эван решил вытереть их о куски своей уже разорванной футболки, всё это время лежавшей на кровати, но повернул голову, не понимает, где она. Он ведь её не убирал, а под кроватью кроме слоя пыли и обуви и вовсе ничего. Может, под одеялом? Нет… А… А игрушка где? Эван замер, не понимая где его вещи. Где его футболка, если не на кровати? Где игрушка? Её ведь нигде нет, где вещи? Может он и вовсе впадал в бред и не помнит, куда что положил… Что ещё остается думать? Кому это нужно? Именно – никому. На ладонях жир и вода уже начинают засыхать… Ладно, не в первой вытираться простынёю, хоть это и не приятно. Но как давно его вещи исчезли со своих мест? Ладно футболка, может Фредбер на самом деле ничего и не приносил – Эван сам себе уже не верит. Так, а игрушка? Почему он не заметил её пропажу, с его-то мехом это было сложно сделать. Но и здесь Эван молодец, смог. А может это Они забрали её? Эван обернулся на окно. Раз уж одежду разорвали, то и игрушку можно забрать… Так что, он больше её не встретит? Да что же это такое?! Почему с ним это происходит, что от него нужно? Как же… обидно и в то же время злостно. Он хочет её, хочет прижаться и наконец хоть немного успокоиться. Чтобы рядом с ним был знакомый и любимый медведь, хоть что-то родное! Всё равно всё без толку, что-то обязательно пойдёт не так! Новости последних дней его не радуют и для чувства безопасности Эван рискнул не выключать свет, надеясь, что это не привлечёт существ за окном или обитателей этого дома. Даже так сон и усталость одолели бодрствование и укушенный вырубился быстро. Ещё и поесть смог… тоже в дрёму клонило. Если честно, так крепко он давно уже не спал. Так сладко утопает в безграничной тьме, позволяя себе наслаждаться спокойствием и тишиной, не обращать внимание на счёт времени и течение суток. Позволяя себе перестать переживать и бояться, выкачивая из нервной системы всё возможное. Просто… спокойствие. Приятное, одинокое и уже не такое голодное. Хотя он бы поел ещё, если бы не боялся… этого дома. Страшно знать, что по нему, прямо по этому деревянному и часто скрипучему полу ходят эти люди. Как и он, они сознательны, о чём-то думают и хотят. У них есть потребности, они могут злиться, бояться, наверное, мечтать, грустить… Если это так, каковы они – эти мечты? Они также могут по-глупому смотреть в окно и чего-то желать? Считать редкие звёзды в чистом и мрачном небе. Они могут рыдать? От болей, например, или от тяжести, носимой в самом сердце или плечах? Хотелось бы наконец узнать побольше о тех, от кого не спрячешься и не сбежишь. Они не здесь, потому что не хотят, а не потому что их одолевает жалость. Скорее лень и гадость от вида укушенного. Пусть так… потому что тогда Эван сразу поймёт, что к нему испытывает человек напротив, ну, а если он вздумал прятать свои истинные чувства под недоброй улыбкой и говорить, что не желает ему зла… тут и начнётся паника. Мороз по коже пройдётся пару сотен раз, смотря в глаза не человеку, а неизвестности под этой человеческой оболочкой. Тут ты и нашёл самое сложное для понимания существо, которое тебе никак не суждено победить и понять. Начнётся игра в прятки, но тебе не нужны все найденные участники для победы – тебе нужен только один, и ты сам должен понять тот ли стоит перед тобой, кого всё это время искал. Ведь прямо сейчас в случае проигрыша водить начнёт он, не дав и секунды на побег, а вольность и безнаказанность в большинстве случаев приводило к не самым приятным последствиям. Вот и придётся тебе в случае проигрыша ощутить фантазию победителя, но он здесь точно не ты.